Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-21". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Нил Кросс

Соавторы: Рафаэль Кардетти,Оуэн Локканен,Тед Льюис,Кейт Родс,Мартен Кумберленд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 135 (всего у книги 186 страниц)

Хоуи молчит. Тогда голос подает Лютер:

– Нам надо поговорить с неким Стивом Биксби. Этот человек и вывел Мистера Торбалана на Саву.

– Ладно, – откликается сержант. – Укажите только, в какую сторону ехать.

Голос у нее подрагивает.

Лютер между тем шагает к машине. На его широченной спине что-то шевелится. Чтобы поспеть за шефом, ей приходится перейти на трусцу; она полубежит и, прищуриваясь, рассматривает его пальто. Уцепившись за ткань крючками на кончиках своих хитиновых лап, сидит огромный сверчок.

– Босс?

– Шеф. – Он оглядывается. – Что?

– Тут у вас жук какой-то. Большой.

Он машинально заводит руку себе за спину, пытаясь стряхнуть насекомое, но не дотягивается. Тогда Хоуи, нагнав его, после секунды колебания брезгливо смахивает сверчка ладонью. Тот приземляется на тротуар и пытается найти себе укрытие под мусорным баком. Скоро его убьет холод.

Хоуи впускает Лютера в машину, ждет, пока он усядется, и закрывает дверцу. Затем на рысях обегает машину и запрыгивает на водительское сиденье.

О чужих младенцах Генри начал подумывать тогда, когда осознал, что в силу разных причин и непреодолимых обстоятельств он не может создать свою собственную семью. И он стал присматриваться к людям на улице, в магазинах, автобусах и метро. Проникаясь завистью к их жизни, он непроизвольно в них влюблялся – в эти исполненные совершенства пары, безукоризненные ячейки общества, в основе которых внутренний союз двоих.

Именно тогда он начал приодеваться, чтобы осуществить свои тайные замыслы. Зимними вечерами ему нравилось выходить в деловом костюме и темно-сером длинном пальто. Приглушенного тона галстук, чопорные ботинки, черепаховые очки и скромный, слегка старомодный кожаный портфель. Летом он надевал длинные шорты с накладными карманами, а в руке нес нейлоновый кофр из-под ноутбука, в котором ноутбука-то как раз и не было. А был тот же самый набор орудий для убийства, что и в скромном, чуточку старомодном портфеле: вязаный шлем с дырками для глаз и рта, моток нейлоновой веревки, ящичек с инструментами фирмы «Ледерман», рулон клейкой ленты, фомка, отвертка, шило, шприцы, скальпели, сверток мешков для мусора среднего размера, а также зубчатый охотничий нож.

Генри нравилось незаметно провожать своих избранников до дома. Как правило, что-то не складывалось у него с ними: они жили в квартирах то с укрепленной входной дверью, то с камерами видеонаблюдения. Иногда определить однозначно, что именно не так, было затруднительно: от дома исходила некая энергия, аура. Дело было то ли в архитектуре, то ли в углу, под которым окно спальни выходило на улицу.

Но зато он до сих пор помнит то пронзительно сладостное покалывание в яичках, когда у него впервые все получилось.

Она была миниатюрная, с оливковой кожей. Мини-юбка зрительно прибавляла длины ее ногам. Стрижечка у нее была типа «пикси», с косыми прядками-перышками на челке. А еще она носила кроссовки без носков, и ее коричневые лодыжки, мягко охваченные белыми манжетами, вызывали у Генри невероятное возбуждение.

Как правило, она выходила на Тафнелл-парк, никогда не замечая его. Тем летним вечером она безостановочно болтала по сотовому. Огненно-румяные полоски закатного солнца, скудеющий поток усталого транспорта, запах жаркого асфальта – таков Лондон в июне. Великолепный момент. Эрекция у Генри была такая, что член буквально ломило.

Снаружи паба под названием «Лорд Пальмерстон» она встретилась со своим бойфрендом – светловолосым, высоким, широкоплечим, с прекрасной осанкой, которая у Генри почему-то ассоциировалась с Оксфордом или Кембриджем.

Он держался в тени, когда они на углу улицы затеяли обниматься, а там и целоваться. Генри, непроизвольно сглатывая слюну, голодными глазами наблюдал, как эротично они запускают языки друг другу в рот.

Он чуть не приплыл до срока, когда, отвлекшись от поцелуя, парень медленно и вкрадчиво полез рукой девчонке под одежду, водя по явственно выпирающим из-под тоненькой блузки соскам.

Генри шел за ними до самого дома, а потом не сводил с них глаз, глядя через окно.

Позднее он все же ворвался туда. Себе обещал, что уйдет, если проникнуть в дом будет сложно, но ночь стояла жаркая, и юные прелюбодеи забыли запереть кухонное окно.

Через него он забрался внутрь и внимательно обследовал небольшую квартирку. А, вот и они, спят. Они лежали по разные стороны постели, а между ними невысоким барьером протянулась простынь, свернутая жгутом под напором их страстей.

Ухажер, свернувшись калачиком, спал голый. Пожухший его член укрылся в гнезде лобковых волос; на широких плечах светлели пятнышки угрей.

Она лежала на спине, томным жестом прикрыв глаза рукой. На ее обнаженном теле смутно светлели места, обычно скрываемые бикини, причем на груди они были потемней (она что, недавно загорала где-то в неглиже?).

Юных любовников Генри оглядывал, стоя в дверях; то, что его могли увидеть, его не волновало.

Наглядевшись вдоволь, он осмотрительно опустился на четвереньки и пошарился по небрежно разбросанной на полу одежде. Девица носила розовые трусики. Он поднял их, сладострастно обнюхал и принялся мастурбировать. Наступивший после пяти-шести приятных передергиваний оргазм был не более чем сцеживанием, которое будто опустошило Генри, просто вывернуло его наизнанку.

Генри знал, что, оставляя здесь белье со своими следами, он рискует, но сама эта мысль действовала на него возбуждающе. К утру семя подсохнет. Она проснется и, собираясь, сунет свои трусики в сумочку. Принесет домой и выстирает, а затем снова наденет их и будет носить. Она будет носить их снова и снова. Генри млел от самой мысли, что посредством трусиков он может прикоснуться к потайным складкам ее вульвы.

Поэтому трусики он оставил там же, где нашел, – с пропиткой из своей спермы на самом интимном клинышке, после чего покинул квартиру тем же путем, что и проник туда.

Такой вот сложился у него летний роман. Постепенно Генри привязался к этой парочке. Звали их Ричард и Клэр. Ричард работал в Сити, а Клэр в Сохо, на небольшом предприятии, где основной ее обязанностью было встречать и провожать визитеров и подавать им чай и кофе. Но она была амбициозна, жизнерадостна и состояла на хорошем счету у своих хозяев. За это Генри ее обожал.

Дважды в неделю он старался садиться с ней в один и тот же вагон – вполне достаточно для того, чтобы развить отношения до стадии молчаливого приветственного кивка. Один или два раза в час пик их притискивал друг к другу людской водоворот, и они стояли совсем рядом, вместе держась за поручни. И тогда его бередил ее запах – ощущения, усиленные его тайным знанием о ней (бледные контуры бикини на ее коже) и то, как она, вероятно, ведет себя при оргазме. Вначале судорожно сгибаются ее ступни, а мышцы ног отвердевают; все тело приподнимается от напряжения, волной идущего от туловища к шее и голове, лихорадочным румянцем проступающего на лице. Затем ее живот изнутри сладко щекочут своими крылышками бабочки – настолько нестерпимо, что она прикусывает губу, наддает и сжимает в порыве ягодицы, тихонько, придушенно при этом попискивая. А когда все кончается, она, вероятно, разражается азартным, лучистым смехом эйфории, какая обычно бывает у людей, с облегчением покидающих кабинки американских горок.

Дойти до приветственного обмена кивками с Ричардом Генри никак не удавалось, несмотря на то что он разъезжал на одном с ним поезде так же добросовестно, как и на поезде с Клэр.

Чем больше он узнавал Ричарда, тем меньше ему нравился этот человек. Клэр была безупречна, а вот Ричард – нет. Он напоминал ярко-зеленое яблоко, которое при хрустком надкусывании оказывается суховатым и вяжуще-мучнистым на вкус.

Ричард, по мнению Генри, был какой-то деревянный. Не было в нем ничего интересного – ни слов, ни мнений, которыми бы он отличался от выбранных наугад мужчин его возраста, класса и этноса.

Ричард был просто скучен. Даже то, как он трахался, наверняка быстро приедалось. Генри был уверен, что, обрабатывая языком промежность Клэр, Ричард тоскливо смотрел в потолок и жалел о времени, потраченном на доведение партнерши до оргазма.

Однажды вечером в Сохо Генри проследовал за Ричардом в один из баров и увидел, что он там встретился с другой женщиной. Оба набрались на глазах у Генри, и Ричард положил ей руку на колено. Потом они целовались через стол.

Генри до сих пор иногда прогуливается по улице, где жила Клэр. А когда у него хорошее настроение, он забредает в Сохо, в какой-нибудь из тамошних кабаков, куда имел обыкновение захаживать Ричард.

Нередко Генри мечтательно задумывается, что же с ними сталось, нашли ли оба свое счастье в этой жизни. Иногда он представляет, как рука другого, уже неведомого ему мужчины заныривает в те самые розовые трусики и проскальзывает туда, внутрь. При этом Генри вкрадчивым теплом окутывает ностальгия.

Но что ни говори, Ричард и Клэр оказались для него прекрасным ориентиром в поисках совершенства. Сполохи первых впечатлений ослепляют, но надо неизбежно пройти через их чудесную свежесть, через страстную увлеченность, что сродни легкому умопомрачению. И при этом надо вникнуть, изучить все настроения, все привычки и склонности твоих избранников, хорошие и дурные.

На сегодня их у Генри шестнадцать – этих самых лондонских пар; у одних есть дети, у других нет.

В миниатюрном сейфе под лестницей он хранит ключи от их домов и квартир. Время от времени ему нравится забираться к ним и прогуливаться, похаживать вокруг, пока они спят. Он любит их фотографировать, снимать на видео. Можно и помастурбировать, хотя понятно, свою ДНК Генри больше где попало не разбрасывает.

Генри знает, как можно попасть в чужой дом, оставаясь при этом незамеченным. Он начал заниматься этим много лет назад, задолго до того, как появился на свет Патрик.

Сейчас он вынимает из потайного места ноутбук и подключает его. Сидя на диване рядом с Патриком, мышью прогоняет весь список.

Патрик сидит нахохленный, на слова отзывается неохотно – дуется, должно быть, из-за недавней вздрючки. Ладно, пускай…

Свой выбор Генри делает быстро – Далтоны. Мужественный папаша. Красотка-мамочка. Лапочка-доченька. Ах, шалунья…

Собственно, выбор он сделал задолго до того, как раскрыл ноутбук. Просто для него это своего рода ритуал.

Патрика он отсылает наружу – готовить все к выезду.

Глава 16

Кэтлин Пирс – тридцать два, и вот уже пять лет, как она служит доброй самаритянкой. Стала ею спустя несколько месяцев после того, как Меган Харрис покончила с собой. Близкими подругами они с Меган не были, просто знали друг друга еще с университета. Пересекались в основном на свадьбах, днях рождения да на каких-нибудь девичниках и вечеринках у общих знакомых. Однажды вместе, в компании еще пяти-шести человек, провели выходные в Фалираки.

Кэтлин даже подумать не могла, что Меган так несчастна. Сама относилась к ней с благоговением и даже с некоторой опаской: Меган была настолько же безрассудна, насколько обворожительна.

После ее похорон Кэтлин стали одолевать раздумья – а не выглядела ли Меган действительно несколько поникшей и отстраненной на каком-нибудь из тех бесшабашных девичников? Или же все дело в ее, Кэтлин, чувстве вины? Кэтлин знала, что память о самоубийцах имеет свойство пятнать оставшихся чувством вины; что те, кто остался жить, начинают выискивать, а подчас и выдумывать знаки и предвестья беды, которых на самом деле не было и быть не могло.

Однажды вечером Меган вернулась с работы и приняла огромную дозу снотворного. Наутро соседка по квартире застала ее в кровати бездыханной. А спустя восемь дней Кэтлин сидела на жесткой церковной скамье в новехоньком траурном платье и черных туфлях, которые немилосердно жали. Сидела и оцепенело глядела на гроб.

Больше всего ее угнетала сама непоправимость произошедшего, нечто такое, от чего бесприютно веяло вечностью: вот так запросто взять и упорхнуть из мира, исчезнуть, как мыльный пузырь, – бац, и нет тебя.

Мир сделался зыбким, утратив свою достоверность. Кэтлин погрузилась в состояние, обычно именуемое умеренной формой депрессии. Все вокруг казалось декорациями к некоему фильму, а люди – в том числе и знакомые – актерами в нем. Глядя из окна пятого этажа на затянутую пеленой дождя панораму Лондона, Кэтлин вяло думала: «Вид-то какой… натуральный».

После нескольких беспросветных месяцев она решила: с этим надо что-то делать, и делать нужно что-нибудь хорошее. И вот она здесь, отвечает на звонки по телефону доверия, неся волонтерскую вахту три раза в месяц.

Сейчас пять тридцать восемь пополудни. На том конце провода рыдает молодой человек. Когда Кэтлин участливо спрашивает, о чем он хотел бы поговорить, молодой человек ноет в трубку:

– Я насчет папаши звоню. Мне хочется его убить, зарезать, зарубить, к чертовой матери!

– Что ваш отец делает такого, что вам приходят в голову подобные мысли?

На том конце провода долгая пауза. Наконец ее собеседник произносит:

– Это он взял ребенка, ту девочку. Эмму. Это все он. Надо сказать, что звонки от психопатов поступают сюда довольно часто. В глубине души вы это знаете, но все равно приходится реагировать на них с определенной долей серьезности, потому что… а вдруг вы ошиблись?

– Малышка Эмма? – произносит Кэтлин.

– Я сидел, ждал в машине. Позвонил в полицию, но их сроду не дождешься. Она была вся лиловая, извивалась. А затем ей стало плохо. По-настоящему плохо, и он не отвез ее в больницу.

Кэтлин изо всех сил пытается держать себя в руках.

– А как вы это восприняли?

– Да я просто чуть с ума не сошел. Башка пошла кругом. Я его хочу убить, правда. Куда как легче было бы, если б я его просто порешил.

У Кэтлин холодеют руки.

– Там есть семья, – продолжает звонящий. – Далтоны. Так вот, они ему нравятся.

– Нравятся чем?

– Своей девочкой. У них есть дочка. Он хочет от нее наделать детей. Говорит, что никогда не пробовал с девственницей. А она еще маленькая совсем. Ей всего одиннадцать.

Кэтлин чувствует, что может сейчас вырубиться: перед глазами все плывет, как будто взлетел уровень сахара в крови. Руки-ноги коченеют, слабеет голос. Так бывает у пассажиров во время резкой посадки самолета…

Добрые самаритяне на телефоне доверия никогда не звонят в полицию, что бы там ни несли в трубку их визави: это нарушает пункт об абсолютной конфиденциальности. А еще им категорически запрещено что-либо советовать. От Кэтлин же сейчас требуется не просто совет, а прямое указание.

Говорит ли ее собеседник правду или обуян безудержной фантазией, ей нужно удержать его на линии, а самой успеть дозвониться до службы «999» – чтобы его забрали, ради его же собственного блага.

Она затравленно озирается, оглядывая безликие столы и склонившиеся над ними головы.

– Я ненавижу его, – назойливо повторяет молодой человек. – Ненавижу. И не знаю, что мне делать.

– А что вы должны были делать?

– То, что он мне говорит. Вспарывать.

– Что значит «вспарывать»? Кого?

– Их.

– Зачем?

– Потому что надо.

– Почему надо?

– Потому что он мой отец.

Кэтлин оглядывается через плечо, взглядом призывая начальника своей смены, Мэтта, – коротыша с пушистым ореолом реденьких волос и родимым пятном на лбу.

Тот пододвигает стул и тихо усаживается рядом, явно желая поддержать ее своим молчаливым присутствием. Внезапно Кэтлин осознает, что с работой своей не справляется.

– Я не хочу этого, – бубнит голос в трубке. – Я не знаю, что мне делать.

«Не делай этого!» – вопит она, но всего лишь про себя.

На нее смотрят невозмутимые глаза Мэтта.

– Мне пора, – говорит этот парень. – Я в гараже, с собаками. Он идет. Все, мы выходим.

Прежде чем Кэтлин успевает что-либо произнести в ответ, связь обрывается. Пустота на линии оставляет гнетущее впечатление. Так всегда бывает, когда случается что-нибудь очень скверное. Эта пустота нависает над ней, сгущаясь как облако.

Мэтт уводит Кэтлин в кабинетик наверху. Там она сидит, сжав руками кружку и мрачно дуя на чай.

– Как так можно? – то и дело вскидывается она. – Почему нельзя никому об этом сообщить?

– Потому что это вне наших полномочий. Наш обет перед абонентами – сохранять полную конфиденциальность.

– А если он говорит правду? Что, если действительно существует такая семья, Далтоны, или как их там? А он их возьмет и перережет?

– Кэйт, я понимаю твое состояние…

– При всем к тебе уважении, Мэтт, сейчас я в этом сомневаюсь.

Мэтт рассказывает, как когда-то он отвечал на звонок женщины, принявшей смертельную дозу снотворного. Ей просто хотелось, чтобы кто-нибудь был на телефоне, пока она уходит из жизни. Мэтт отнесся к этому с уважением. И он сидел и слушал, как она угасает.

Идут годы, а это самоубийство по-прежнему является ему в снах. Он видит ту женщину как настоящую, хотя в жизни никогда не видел ее лица. Видит так отчетливо, будто все происходит наяву. Во сне он спрашивает, как ее звать. И она всякий раз называет разные имена.

– Если ты нарушишь конфиденциальность хотя бы единожды, – говорит он, – потом будешь делать это беспрерывно. Зачем тогда вообще эти самаритяне, служба доверия?

Кэтлин кивает.

– Может, тебе самой не мешает с кем-нибудь поговорить? – участливо спрашивает Мэтт.

Она смеется. Почему? Да потому, что очень уж это нелепо звучит сейчас. Так что спасибо, не надо, она уж как-нибудь сама…

А там уже и конец смены. Кэтлин надевает пальто и прощается со всеми. Напоследок заходит в туалет и возится с косметикой.

И идет куда-нибудь, где можно напиться. Желательно до беспамятства.

Глава 17

Микрорайон Халлиси возвели в шестидесятые. В основе концепции строительства лежали идеи знаменитого Ле Карбюзье, восхищавшегося, как известно, океанскими лайнерами, которые он считал идеальной моделью для жилой застройки.

В итоге жилмассив вырос быстро, но судьба его как-то не задалась. И до сих пор путь в недра этих облезлых цитаделей из бетона проходит по сырым подъездам, темным колодцам лестниц и обшарпанным коридорам.

Стив Биксби проживает на пятом этаже многоэтажной башни Милтон. Сейчас этот худой долговязый хрыч в гавайской рубашке и защитных штанах, щуря оплывшие, с тяжелыми мешками глазки, стоит в дверях и, морща лоб под куцым ежиком волос, чуть заикаясь, допытывается, с какой стати Хоуи с Лютером хотят к нему войти.

На часах без десяти шесть вечера. Хоуи отвечает, что им надо всего лишь задать несколько вопросов. Опустив глаза, она замечает у колена Биксби питбуля палевого окраса, который глядит на гостей близко посаженными мутноватыми глазами дебила. Биксби чувствует, как напряглись его визитеры.

– Насчет собаки не волнуйтесь, – успокаивает он. – Это славный парняга, правда, Лу? А, парень?

– Вы не возражаете? – подает голос Лютер.

Биксби не возражает. Лютер опускается на колено и подзывает к себе собаку, слегка причмокивая и прищелкивая пальцами. Лу подходит к нему, добродушно переваливаясь. Лютер похлопывает его по костистой крепкой голове, что-то негромко бормоча при этом.

– Славный пес, – говорит он Биксби.

– А вы, я смотрю, собачник?

– Чем больше узнаешь людей, тем больше нравятся собаки, – отвечает, выпрямляясь, Лютер. – У вашего Лу на боках шрамы. Он с кем-то грызется?

– Было дело, и не раз, – признает Биксби. – Его в свое время нашли возле Уолтемского леса. Знатоки говорят, его использовали как живца.

– Живца? – переспрашивает Хоуи.

– Живцы – это старые псы, не способные уже стервенеть, – поясняет Лютер. – Их сажают на цепь и дают другим собакам практиковаться на них.

Хоуи смотрит на эту широкую треугольную голову, на глаза-бусины и невероятно мускулистую грудь. Свесивший – из угла пасти жаркий лоскут языка, пес вызывает у нее жалость.

– Все-таки ничего, если мы зайдем? – снова интересуется Лютер. – Он ведь нас не покусает?

Биксби, покачивая головой, отступает в сторону.

– Да какой из него кусака – все зубы уже съел. Правда, парень?

И это действительно так: большинство зубов у пса отсутствует.

Лютер и Хоуи заходят в тесную, загроможденную квартиру. Цветастые занавески, ковер с психоделическими узорами, наверняка доставшийся от предыдущего хозяина. Потемневшее и засаленное кресло, на спинке которого наверняка когда-то обитала кружевная салфетка. В углу – толстый старомодный телевизор на шатком столике. Кругом – полным-полно вещиц на собачью тематику: собачки из фарфора, собачки из пластмассы…

Биксби усаживается, засунув длинные жилистые руки между костлявых коленей. Он снова осведомляется у своих гостей насчет цели их прибытия.

– В ходе расследования было упомянуто ваше имя, – говорит ему Лютер. – И мы бы с вами хотели на этот счет переговорить.

– Какого расследования?

– А вы как думаете?

– Не знаю. Потому и спрашиваю.

Лютер смотрит на беспокойные руки Биксби.

– Все-таки, мне кажется, вы о чем-то думаете, Стив. Сложно ведь ни о чем не думать.

– Я чист как стекло.

– Но ведь я же сказал вам: всплыло ваше имя.

– Тогда, значит, кто-то лжет вам. Поговорите с моим надзирателем, сходите к тому, у кого я на пробации. С психиатром пообщайтесь: ведь я и на консультации хожу, и в группу, и сам, тет-а-тет. За все мои прошлые дела я расплатился в полной мере и теперь держусь в стороне от рисковых ситуаций. Я в самом деле стараюсь.

– Стараетесь что?

– Стараюсь стать лучше.

– А такие, как вы, вообще могут стать лучше?

– А вы знаете, каково это, быть мной? Думаете, мне это нравится?

Его глаза исследуют сначала лицо Лютера, затем Хоуи. Но те не выражают ничего – ни осуждения, ни жалости.

– Я пил, – рассказывает Биксби. – Пил чудовищно, чтобы смыть все это. Смотрел на фото той похищенной девчушки, а в голове было только одно: «Ага, теперь понятно, почему он ее заарканил. Она же милашка». Или, скажем, шел на семейные дни рождения, пел со всеми «хэппи безди», а сам думал только об одном: «Вот бы мне утащить вашу дочку и трахать, трахать ее!» Как, по-вашему, я должен себя чувствовать?

Хоуи рассматривает диски DVD, лежащие на полке: «Высшая передача», Беар Гриллс, «Матрица»…

– Не знаю, – отвечает Лютер.

– А я вам скажу – ощущение кромешной ненависти к себе и желание сдохнуть.

– Тем не менее вы здесь. И не сдохли.

Биксби смотрит на Лютера так, словно получил пощечину.

– Да пошли вы, – огрызается он. – Понятно? – Он хрустит узловатыми пальцами. – Вы когда-нибудь пытались быть тем, кем на самом деле не являетесь? Вы ненавидите всю эту круговерть мыслей в своей башке, а они все лезут и лезут, все кружат и стучат, что твой гребаный поезд, и нет от них избавления…

– Все это, Стив, мне известно досконально. Но совсем не обязательно воплощать эти мысли в действии, правильно я говорю?

– Я ничего не делал, – лезет в бутылку Биксби. – Я никогда ни одного ребенка пальцем не тронул. Ни разу. Вот вы гей или натурал?

– Натурал, если это имеет для вас какое-то значение.

– Тогда вы могли бы представить себе, каково это – никогда не притрагиваться к женщинам? Тянуться к ним, вожделеть их чуть ли не с десяти-двенадцати лет, каждый день их видеть, таких красивых и сексуальных, и никогда – вы слышите? – ни-ког-да не прикасаться к ним даже пальцем, я уж не говорю о том, чтобы заниматься с ними любовью. То есть вообще никак. И умереть девственником. Знать, что ваше самое нежное прикосновение погубит их.

– Нет, – отвечает Лютер, – такого я представить не могу. Но опять же, я не могу представить себе и торговлю детской порнографией.

– Ах вот вы о чем. Да, это со мной было.

– Выходит так, что вы вредили детям опосредованно. А вам никогда не приходило в голову, что детишки на тех снимках не попали бы в сети порока, если б не существовало на рынке людей вроде вас, стоящих в очереди на покупку этих самых картинок?

– Мне думается, люди, делавшие те снимки, хорошенько все взвешивали, прежде чем заниматься их продажей, – аргументирует Биксби.

– Установлено, – напоминает Лютер, – что вы заправляли сетью. К вам стекались разные люди. Вы их связывали с другими людьми – причем людьми с довольно специфическими интересами.

– Все это уже позади.

– Я знаю. Между тем мы ищем человека, который, вероятно, приходил и обращался к вам. Понятно, дело было не вчера.

– Когда же именно?

– Не знаю. Но это был человек с достаточно пикантными запросами.

– Запросы у них у всех на редкость пикантные. Это их проклятие.

– Вы ведь любите детей?

– Очень.

– А новости вы смотрите?

– Иногда.

– Сегодня смотрели?

– Может быть. Точно не припомню. А что?

– А мне кажется, вы должны помнить.

Лютер подается вперед и говорит тихо, как недавно разговаривал с собакой, отчего Биксби, в свою очередь, тоже вынужден податься навстречу.

Питбуль с низким горловым подвыванием ерзает на ковре.

– Позавчера ночью кто-то вырезал ребенка из материнской утробы, – произносит Лютер. – Человек, способный на такое, думается мне, из тех, кого вы должны знать. Или, по крайней мере, знать о нем. Вероятно, с той поры, как это произошло, какая-то часть вашего сознания ждала тихого стука в дверь. Потому что вам известно, кто этот человек.

Биксби смаргивает. Хлопает себя клешнями по предплечьям. Старый пес влезает к хозяину в кресло и напрашивается на ласку.

– Да, таких людей я знавал множество, – вздыхает он наконец. – Но не забывайте, что их специфичность – наша специфичность – заключается отнюдь не в понятии «педофилия». Речь тут идет не об этом. Как не может идти речь о таком понятии, как «человек нормальной ориентации». Кое-кто из этих так называемых нормальных не прочь иногда пощеголять на каблучках, или в дамском бельишке, или в чулочках с пажиками, или в распашонке, или дать себя отхлестать по мягким местам властной госпоже. В общем, чего только не придумывают. В церкви сексуальности прихожане бывают самые разные, вы понимаете?

Лютер молча кивает, давая ему высказаться.

– То же самое с мужчинами, которые жаждут секса с детьми, – говорит Биксби. – Вариантов здесь хоть отбавляй – гетеросексуальных, гомосексуальных. Мужчины, которых тянет после секса убивать детей. Мужчины, которые их, наоборот, обожествляют и искренне не могут поверить, что ребенок не способен испытывать к ним такое же вожделение. Вот в чем была моя проблема, и я сейчас пытаюсь ее изжить.

– А как обстоит с младенцами?

– Такое встречается редко, но тоже бывает. Но уж сколько я всего перевидал за годы общения с такими типами, а с этим не сталкивался ни разу. Ни разу ко мне не приходил клиент, который бы бредил фантазией вырезать из материнской утробы младенца для насыщения своей похоти.

– Так что же нам теперь думать?

– Что человек, которого вы ищете, не педофил.

– Значит, вы действительно его знаете? – помолчав, спрашивает Лютер.

Биксби отводит глаза. Лютер опять смотрит на его нервные руки, на то, как они щекочут грудь собаки, почесывают ее угловатую голову Биксби то и дело наклоняется, поглаживая носом пса по шее. А пес неотрывно смотрит на Лютера.

Лютер говорит:

– Сержант Хоуи, вы не могли бы подождать меня в машине?

Хоуи, не глядя на него, отвечает:

– Да я в порядке, шеф. Здесь тепло, светло…

От Биксби не укрывается, что между полицейскими возникает некоторое напряжение.

– Стив, – обращается Лютер, – нам крайне важно узнать хоть что-нибудь об этом человеке.

– Я даже не уверен, что это тот, кто вам нужен.

– Но у вас есть такое ощущение, верно?

Биксби, прикусив губу, неохотно кивает.

– Тогда я не понимаю, почему вы сейчас скрытничаете, – говорит Лютер.

– Все просто – помощь и соучастие.

– Вы каким-то образом содействовали этому человеку?

– Не исключена и такая вероятность.

– И боитесь вернуться за решетку?

– Честно говоря, я лучше бы умер.

– Посмотрим, что можно будет сделать, чтобы избежать этого. Разумеется, если вы нам поможете, прямо здесь и сейчас.

– Мне нужна гарантия неприкосновенности. От уголовного преследования.

На смех Лютера вскидывается собака: спрыгнув с кресла, она всем своим видом выражает готовность защищать хозяина, заслоняя его тощие ноги своим собственным телом.

– Всем чего-то да надо, – говорит Лютер, – кроме собаки. А ей и так хорошо.

– Знаете, как с такими, как я, поступают в тюрьме? – спрашивает Биксби уныло.

– Нет. Верх справедливости?

– Изнасилование – это песня по сравнению с тем, что могут сделать с жертвой.

Пес гавкает, вернее, пытается. У него явно что-то не так с горлом. Он яростно косится на Лютера своим глазом.

– Ваш знакомый собирается кого-то убить, – говорит Лютер. – Может быть, уже сегодня ночью. Вы это знаете: наверняка видели в новостях, слышали по радио. В Интернет заходили.

– У меня нет допуска к Интернету.

– Ну, нет так нет. Но вы знаете, чем он всем угрожает. И вы способны мне помочь. Может, хотите, чтобы я на коленях умолял сказать о том, что вы знаете? Но только я слишком спешу. Часики-то тикают.

– Ничем не могу помочь. Уж извините.

– Стив, – вмешивается Хоуи, – у нас нет никакой необходимости разглашать, откуда поступит эта информация.

В глазах Биксби появляется надежда:

– А так можно?

– Конечно можно. Мы так все время делаем. Вас мы обозначим как «анонимный источник». И если это поможет нам поймать убийцу-рецидивиста до того, как он погубит еще кого-нибудь, то поверьте, никаких вопросов никто не задаст.

– Но вы же не можете это гарантировать? В смысле, на сто процентов?

Лютер дергает себя за палец, щелкая суставом. На кресле он восседает так, будто это трон или электрический стул.

– Вы знаете, когда мне удалось подремать в последний раз?

– Нет.

– Я тоже не знаю. И я, Стив, не делаю никакой тайны из того, что нынешний день складывается у меня самым прескверным образом. Просто гнусным. Сегодня утром я вытащил из земли мертвого младенца. И это все по кругу ходит у меня в голове. Уже просто тошнит. А сейчас я к тому же понимаю, что если этот человек прикончит нынче ночью кого-нибудь еще, то вина будет моя – из-за недостаточного рвения, из-за вялости, из-за бубнежа по этому поводу на очередной пресс-конференции. Вы улавливаете?

Биксби кивает.

– Ну ладно, – подводит итог Лютер. – Насколько я вижу, у вас сейчас два варианта. Первый: вы принимаете совет сержанта Хоуи. Совет, между прочим, дельный.

– А второй?

– Второй? Вы сидите здесь, пока я наблюдаю, как сержант Хоуи по моему приказу покидает квартиру.

Приподнявшись на кресле, он выуживает из кармана газовый баллончик, резиновую дубинку и снова садится, держа их в руках, как державу и скипетр.

Биксби напряженно сжимает и разжимает кулаки.

– Шеф, – подает голос Хоуи.

– Сержант, прошу заткнуться. – Лютер бросает на нее яростный взгляд.

Хоуи замолкает. Она сидит вся на взводе и не знает, что делать.

– Помогите мне, Стив, – душевным голосом просит Лютер. – Помогите мне поймать этого человека. Обещаю, что мы за вас похлопочем. От себя обещаю.

Биксби обхватывает пса, как плюшевого мишку, и целует его в мускулистую шею. Затем говорит: