Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-21". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Нил Кросс

Эпилог

Август

Не по сезону мягкое лето, наконец, сменилось чем-то гораздо более знакомым и привычным – изнуряющей жарой, которая тянулась до самого вечера, чтобы в итоге разразиться грозой, как правило, с проливным дождем. Самое же неприятное было то, что дождь хоть и шел достаточно долго, чтобы испортить пикники на природе, однако не приносил никакого облегчения. Иссушенные солнцем бульвары и зеленые когда-то лужайки позади домов пересохли от жары. В Кэмден-Ярдс работники стадиона тренировались куда больше, чем «Ориолс», – каждый вечер, обливаясь потом, они натягивали поверх поля тяжелый брезент, чтобы предохранить его от дождя, а каждое утро, ворча и чертыхаясь, снова скатывали его до вечера, в то время как игроки «Ориолс» иной раз даже не успевали сделать круг вокруг стадиона, как им на головы обрушивалась сплошная стена воды.

Иными словами, все вернулось на круги своя. И в июне, и в июле поступали счета. Тесс только вздыхала – что же делать, нужно было платить и как-то продолжать жить дальше. А между тем запутанная история того, что некогда случилось на Батчерз-Хиллз, обрастала все новыми скандальными подробностями, не имеющими порой никакого отношения к реальным событиям. Да вот взять хотя бы разговор, который она только сегодня услышала за стойкой кафе!

– Батчерз-Хиллз? – переспросил какой-то мужчина, обедавший за стойкой. – Ах, ну да, конечно! Это там мальчишка когда-то пристрелил одного старика!

– Да нет же, – возразил его собеседник. – Все наоборот: это старик пытался убить мальчишку за то, что тот выбил ему камнем окно!

Забредя как-то раз в книжный магазин тетушки Китти, Тесс с досадой отпихнула громадную пачку книг – последний из шедевров Луизы Мэй Элкотт.

– Интересно, сколько еще рукописей припрятано про запас у этой самой дамочки? – возмущенно проворчала она, ставя на место книг очередной поднос с закусками. Ее мать целыми днями стояла у плиты, таская им поднос за подносом, нагруженные очередными деликатесами, пока Китти не принялась жаловаться, что скоро холодильник выживет ее из комнаты.

– А мне-то всегда казалось, Джудит терпеть не может готовить, – протянула она, пытаясь как-то пристроить тарелку с миниатюрными пирожными между салатом с пастой и вазочкой с артишоками.

– Раньше и я так считала, – вздохнула Тесс. – Думаю, она просто переживает сейчас какой-то новый подъем. Подожди, интересно, что ты скажешь, когда увидишь все, что она накупила себе из одежды!

– И что – ничего не подошло?

– Увы, нет.

Как бы там ни было, эта вечеринка была идеей Джудит. А все родственники уже давно усвоили, что если Джудит что-то вбила себе в голову, то лучше (а главное, безопаснее) не становиться у нее на дороге.

– Устроим вечеринку, чтобы отпраздновать… а, не важно что, – отмахнулась она. – Ладно, пусть не отпраздновать, просто познакомиться. Впрочем, вы сами знаете…

– Знаем, знаем, – успокоила ее Тесс. Сегодня она была настроена вполне благодушно и готова была из кожи лезть вон, лишь бы помочь матери выпутаться. В конце концов, быть святой Джудит – задачка не из легких. Впрочем, бабулей тоже. Да и вообще – быть.

Китти только-только заварила чай, когда появились первые гости. Вайнштейны, решив, что их моральный долг – поддержать Джудит, тем более в такой тяжелый для нее момент, когда ее непутевая дочь разворошила самое настоящее осиное гнездо, тесно сомкнули ряды и явились почти в полном составе. Монаганы, похоже, последовали их примеру – впрочем, только для того, чтобы полюбоваться, как их надутые спесью свойственники держатся в столь прискорбных для них обстоятельствах. А ситуация и впрямь оказалась пикантной. Подробности с усмешкой передавали друг другу на ушко – чернокожая любовница, да еще несовершеннолетняя вдобавок, подумать только! И незаконная дочь, которую никто и в глаза не видел. Кем, дьявол его забери, вообразил себя старый Сэмюэл Вайнштейн – Томасом Джефферсоном, что ли?! Тем не менее Монаганам скрепи сердце пришлось все-таки признать, что Вайнштейны умудрились в этой ситуации держаться чертовски достойно. А бабулино благородство всех доконало окончательно. Узнав о предложении Тесс включить в число наследников папочки еще и Саманту Кинг, она даже не пыталась наложить свое вето, а вместо этого согласилась почти сразу же.

– Один за всех и все – за одного. Между прочим, это твои собственные слова, – напомнила ей Тесс. – Ты ведь сама когда-то сказала, что все твои дети, внуки и правнуки обязаны научиться жить в мире.

– Мои дети и внуки, – брюзгливо поправила бабуля. Но потом лицо ее смягчилось. – Я слышала, она умная девочка, очень спортивная и хорошенькая. Что ж, гены есть гены. Кровь – она всегда свое скажет, верно?

Тесс и не пыталась спорить. Да и к чему? Конечно, кровь всегда свое скажет, это уж точно, только вот что она скажет? И будет ли это именно то, что вы хотите услышать, это еще вопрос. И не Джекки, а длинноногая, рыжеволосая Саманта была живым напоминанием о том, что даже те, кого ты любишь, могут иметь такие тайны, о которых никто и не подозревает. Может, поэтому Тесс и не очень расстраивалась, что на семейном празднике Саманты не будет – девочка уехала на лето в спортивный лагерь. Наверное, оно и к лучшему, решила Тесс, тем более что большинство родственников еще так до сих пор и не решили, что они, собственно, думают по этому поводу. И в первую очередь сама Джекки. После той достопамятной сцены в доме у Беккеров она решила принять предложенный Эдельманом и его женой вариант и изредка встречаться с дочерью.

Как она и боялась, отношения с Сэм складывались не слишком гладко. Достаточно современный ребенок, Саманта могла понять и простить решение, принятое когда-то ее восемнадцатилетней матерью. Но у нее до сих пор не укладывалось в голове, что та нашла в шестидесятилетием старике?! И хотя у Саманты и в мыслях не было покинуть дом, который она привыкла считать родным, и перебраться к Джекки, она тем не менее страшно злилась и ревновала, узнав о том, что мать собирается завести свою семью. Ей хотелось, чтобы все оставалось как есть. Впрочем, как и любому ребенку.

Держа в руках покрытую инеем коробку, явно только что из морозилки, в комнате появился Тул.

– Кофейное мороженое, – гордо объявил он.

– Так я и знала – что бы ты ни купил, можно пари держать, что основным ингредиентом будет непременно кофе, – обреченно вздохнула Тесс. – Ну, как жизнь? На улицах убийство за убийством?

– Рад сообщить, что Балтимор умудрился прожить почти сорок восемь часов без единого трупа. Представляешь? Чувствую, если так пойдет и дальше, скоро я останусь без работы. Ну, где наш почетный гость?

– Опаздывает. Хваленая пунктуальность Джекки дала трещину. Представь себе, она тут обнаружила, что жизнь порой состоит из таких вещей, которые ну никак не влезают в ее расписание.

Но тут появилась и Джекки, как всегда ослепительная в своем ярко-желтом платье. Почетная гостья, в платьице точно такого же сочного цвета, сидела у нее на руках.

– Как моя девочка? – заворковала Тесс, протянув руки к Лайле. Но Джудит опередила ее.

– Можно я?.. – неуверенно попросила она. И засмеялась от радости, когда малышка доверчиво прижалась к ее плечу. – Ой, Джекки, ты надела на нее то платьице, которое я подарила? Она выглядит просто очаровательно!

– Одно из великого множества, что вы подарили, – усмехнулась Джекки. – Спасибо вам огромное, что собрались устроить вечеринку в честь моего решения удочерить Лайлу. Правда, официально моей дочерью она станет только через несколько месяцев.

– Пустая формальность! – отмахнулась Джудит. – Лайла так и так твоя дочь. Можешь не волноваться на этот счет – все будет в порядке, вот увидишь.

Лайла, завороженно разглядывавшая Джудит, вдруг сделала быстрое движение рукой, попытавшись схватить ее серьги. Джудит рассмеялась, сунула серьги в карман фартука и принялась расхаживать по комнате, давая возможность всем как следует рассмотреть «почетную гостью».

– Я твоя должница, – прошептала Тесс на ухо Джекки. – Покой на пару лет мне обеспечен – теперь мама перестанет приставать ко мне с вопросами, когда же я подарю им внуков.

– Между прочим, моя заслуга тут тоже есть, – с притворной обидой заявил Тул. – Так что, будь любезна, не забывай об этом.

Вообще говоря, Тул был прав – это ведь именно он не дал Лайле затеряться в бездонном море государственной опекунской системы, держа руку на пульсе, пока дядюшка Дональд пустил в ход все имевшиеся в его распоряжении рычаги в Управлении людских ресурсов. Сначала их никто даже не хотел слушать. Это абсолютно невозможно, твердили ему государственные мужи. Позволить одинокой женщине забрать осиротевшего ребенка, да еще до того, как будут подписаны официальные бумаги?! Ни за что! Это незаконно, неправомерно и вообще не принято!

– А законно было сначала потерять ее собственного ребенка на целых тринадцать лет, а потом, спохватившись, потребовать с этой женщины алименты на его содержание за все эти годы разом? – с самым невинным видом осведомился дядя Дональд. Это был ловкий ход – после этого все разом стало намного проще.

Ах, если бы все и дальше было так же просто – для Джекки и Сэм, для Джекки и Лайлы. Будет ли маленькая Лайла счастливее с Джекки, чем если бы росла с родной матерью? Теперь уже Тесс не решилась бы дать ответ на этот вопрос. Да, в доме Джекки Лайла ни в чем не будет нуждаться… и потом, ее будут любить. Но в один прекрасный день она начнет задавать вопросы, и ответы, которые она услышит, скорее всего, причинят ей куда больше боли, чем то, что в свое время узнала о своей матери Саманта Кинг. Кровь сама говорит за себя. Она говорит… и говорит… и говорит. Иногда, подумала Тесс, ей бы лучше и помолчать.

Элдон в конце концов тоже заговорил. Поначалу он держался, но потом, видимо, решил, что преданность Нельсонам – штука, конечно, хорошая, но вряд ли стоит того, чтобы взять на себя вину за все четыре убийства. Так что Нельсонам очень скоро тоже предстоит предстать перед судом по двум обвинениям сразу. А учитывая, что обвинения им предъявлены одновременно в двух штатах, дело может тянуться до бесконечности. В суде Балтимора свидетелем должен был выступить Чейз Пирсон, хотя теперь уже ни у кого не оставалось ни малейших сомнений, что его роль в этом деле была весьма незначительной. Казалось жалким и даже чуть-чуть трогательным, как, в сущности, мало он поживился от этого «семейного» криминального бизнеса, а ведь под конец там крутились чуть ли не миллионные суммы. Пирсон стал предметом всеобщих насмешек, его имя превратилось чуть ли не в символ глупости и утраченных возможностей. Да вот, что далеко ходить – стоило только члену комиссии по строительству совершить идиотскую оплошность, как с легкой руки одного из шустрых репортеров «Блайт» ее окрестили «пирсоновским ляпом». Конечно, в Мэриленде человек со слегка подмоченной репутацией мог еще надеяться со временем вновь вернуться в «большую политику». Но украсть кусочек пирога, проворонив возможность заглотать его целиком, – это уже не просто глупость. Это преступление. Такое не прощается.

Джекки одобрительно оглядела Тесс:

– А ты выглядишь неплохо, девочка! Вид у тебя преуспевающий!

Так оно и было. Вопреки обыкновению, волосы Тесс были элегантно подстрижены. К тому же сегодня на ней было облегающее, как перчатка, платье, которое сама же Джекки выбрала для нее в «Рут Шо», а к нему – сережки «Черноглазая Сьюзан», оникс в золоте. Однако, когда Джекки попыталась заставить ее приобрести заодно еще и черные с желтым туфли специально к этому комплекту, Тесс уперлась всеми четырьмя лапами и отказалась наотрез. Нет уж, с нее довольно, решила она. Не хватало еще превратиться в точного двойника своей же собственной матери! Рано еще!

– Дела и в самом деле идут неплохо, – с притворной скромностью призналась она. – На днях даже решила устроить себе небольшую передышку. Можно подумать, каждый второй хочет нанять частного детектива, сумевшего доказать невиновность Лютера Била. Эй, ты не обиделся, Мартин?

– Все в порядке, Тесс. И не думал даже.

Тесс посмотрела на двух своих самых близких друзей. И вдруг вспомнила, какой одинокой чувствовала себя в начале этого лета. Как это сказала Китти? Она назвала ее Дон Кихотом, который ищет своего Санчо. Но Джекки – не Санчо. Да и Тул тоже. Каждый из них по-своему тоже был Дон Кихотом, и они, так же как и Тесс, оплакивали свои утраченные иллюзии.

В прошлогодних гнездах этой весной не вывелись птенцы. Но ведь жизнь не окончена, верно? Будут новые гнезда и новые птенцы, пусть и не на этот год, на следующий. Можно утратить одни иллюзии, но на смену им придут новые. По крайней мере, у нее оставалась надежда, что так будет. Тесс вдруг вспомнила, что так и не узнала, что же случилось с настоящим Дон Кихотом.

Дверь хлопнула, и в комнату, держа в руках небольшой сверток, влетел Сэл Хоукинс. На нем были джинсы и футболка, и то и другое в пятнах от краски. Весь конец лета он помогал Билу ремонтировать дома по Фэйрмаунт-авеню. Это было не судебное решение – к счастью, суд решил не предъявлять Сэлу обвинение в убийстве Донни Мура. В конце концов, это был несчастный случай. И потом, суд учел, что самому Сэлу в то время было всего двенадцать лет. Но сейчас семнадцатилетний Сэл иной раз казался десятилетним ребенком. Казалось, он пытается наверстать упущенное, вернуть себе беззаботное детство, которого он никогда не знал.

– Мистер Бил в машине, он попросил занести вам эту штуку. Не хотите посмотреть, что там, пока я здесь?

– Конечно, – кивнула Джекки. Развязав ленточку на свертке, она вытащила небольшую коробочку. Внутри, в мягком гнездышке, лежал медальон, тот самый, который Бил уже однажды показывал Тесс. Тесс не верила своим глазам. Она и вообразить себе не могла, что Бил когда-нибудь решится расстаться со своим сокровищем. Впрочем, Бил никогда не переставал ее удивлять. Он решительно отказался вчинить иск о возмещении ущерба за свое несправедливое обвинение, удовлетворившись тем, что его оправдали. Несколько раз, когда она пыталась завести разговор о трагических событиях той ночи, Бил неизменно твердил, что, мол, это не важно, что прошлое остается прошлым, а ему, дескать, недосуг – нужно думать о будущем. Например, в какой колледж отправится Сэл? Он слышал, что все хвалят Принстон, да только вот ему не нравится, что это так далеко от дома. Может, колледж Святого Иоанна в Аннаполисе? Или Джона Хопкинса?

– Откройте его, – попросил Сэл. – Там, сбоку, небольшая защелка. Давайте, я вам покажу.

Внутри было фото маленького мальчика, рот у него был слегка приоткрыт, большие глаза сияли. Его явно вырезали ножницами из какой-то большой цветной фотографии, снимок был немного нерезкий и довольно старый, но до сих пор было заметно, какие веселые у мальчишки глаза. Может быть, снимок был сделан на Рождество или на его день рождения. А возможно, во время одного из редких семейных походов в Макдональдс. Ведь, в сущности, так мало нужно, чтобы ребенок чувствовал себя счастливым! Или, наоборот, много…

– Это ее брат, Донни, – объяснил Сэл. – Вернее, сводный брат. У его тетки остались несколько фотографий, и она разрешила нам взять одну. Так что в один прекрасный день, когда Лайла немного подрастет, вы можете рассказать ей, что у нее когда-то был брат и что он был славный малыш.

Джекки со слезами на глазах поблагодарила Сэла и передала медальон Тесс. А та, глядя на него, молча гадала, какими словами можно объяснить то, что случилось тогда на Батчерз-Хиллз. С чего начать? С той ночи, когда Лютер Бил вышел на улицу с винтовкой в руках… или когда он в первый раз появился в ее офисе? Или все это началось еще в тот день, когда Чейз Пирсон стал патронажным инспектором? А может, когда Донни Мур еще только появился на свет? Или еще раньше, когда родился сам Лютер Бил, со своим решительным и упрямым характером, и его злосчастная судьба повлекла его вперед, с каждым днем неумолимо приближая и то трагическое, ужасное происшествие, и прозвище, которое с тех пор намертво прилипло к нему? Мясник с Батчерз-Хиллз. Как понять, где начало этой истории?

Много-много лет назад у тебя был брат. Его звали Донни Мур, и он был на редкость славный малыш. Может быть, только это и стоит помнить?

 
Возле пагоды старинной, в Бирме, дальней стороне,
Смотрит на море девчонка и скучает обо мне.
Голос бронзы колокольной кличет в пальмах то и знай:
«Ждем британского солдата, ждем солдата в Мандалай!
Ждем солдата в Мандалай,
Где суда стоят у свай,
Слышишь, шлепают колеса из Рангуна в Мандалай!
На дороге в Мандалай,
Где летучим рыбам рай
И зарю раскатом грома из-за моря шлет Китай»
 
 
Супиплат зовут девчонку, имя царское у ней!
Помню желтую шапчонку, юбку травки зеленей.
Черт-те что она курила – не прочухаться в дыму,
И гляжу, целует ноги истукану своему!
В ноги падает дерьму,
Будда – прозвище ему.
Нужен ей поганый идол, как покрепче обниму
На дороге в Мандалай…
 
 
В час, когда садилось солнце и над рисом стлалась мгла,
Для меня бренчало банджо и звучало: «Кулло-ла!»
А бывало, что в обнимку шли мы с ней, щека к щеке,
Поглядеть на то, как хати лес сгружают на реке,
Как слоны бредут к реке
В липкой тине и песке,
Тишь такая – слово стынет у тебя на языке
На дороге в Мандалай…
 
 
Это было все, да сплыло, вспоминай не вспоминай.
Севши в омнибус у Банка, не доедешь в Мандалай.
Да, недаром поговорка у сверхсрочников была:
«Тем, кто слышит зов Востока, мать-отчизна немила».
Не отчизна им мила —
Пряный дух, как из котла,
Той земли, где плещут пальмы и звенят колокола
На дороге в Мандалай…
 
 
Я устал трепать подметки по булыжной мостовой,
А от лондонской погодки ломит кости не впервой.
Здесь прислуги целый ворох, пьешь-гуляешь без забот,
Дурь одна в их разговорах: кто любви-то ихней ждет?
Жидкий волос, едкий пот…
Нет, меня другая ждет,
Мой душистый, чистый цветику бездонных, сонных врат
На дороге в Мандалай…
 
 
Там, к востоку от Суэца, злу с добром – цена одна,
Десять заповедей – сказки, и кто жаждет – пьет до дна,
Кличет голос колокольный, и привольно будет мне
Лишь у пагоды старинной, в полуденной стороне
На дороге в Мандалай,
Где суда стоят у свай,
Мы кладем больных под тенты и идем на Мандалай.
О, дорога в Мандалай,
Где летучим рыбам рай
И зарю раскатом грача из-за моря шлет Китай!
 

Рафаэль Кардетти
Свинец в крови

Лине и Алфредо Пальма

Потом умер Джерри Нолан. Я долго плакал. Еще один человек ушел из моей жизни в воспоминания. Вот ведь мерзость.

Что за история...

Ди Ди Рамон. «Смерть Рамонам!»

Была когда-то республика, государство, в котором не случалось ничего особенного, но обладавшее тем не менее странной и сложной структурой. Этой республикой руководили одновременно популисты и капиталисты, духовенство и мафия, бюрократы и натовцы. Время от времени разные общественные силы восставали против этой спокойной и основанной на консенсусе республики. Каждый раз они терпели поражение и подвергались жестокому остракизму.

Тони Негри. «Италия, год нулевой»

Исходная пленка

«Beastie Boys» – Sure Shot

Дэвид Боуи – Andy Warhol

«The Chemical Brothers» – Out of Control

«The Clash» – Train in Vain

«The Dandy Warhols» – Gett Off

Джонни Кэш – Personal Jesus

«Outcast» – Roses

«Fat Boy Slim» – Weapon of Choice

Игги Поп – No Fun

«Масео & All the King's Men» – I Want to Sing

Робби Уильямс – Kids

Кид Локо – A Little Bit of Soul

Джин Найт – Mr Big Stuff

Диджей Медхи – Be Blessed, Be Back

«Blur» – Song 2

1

Лола держала пистолет в левой руке. Вообще-то она была правшой, но для выполнения всех сложных или технических задач пользовалась другой рукой. Порой эта разница почти не ощущалась. Например, когда мы жили вместе, правой рукой она ласкала мне лицо, а другой, левой, хлестала по щекам.

Лола была девушкой странной и страстной. Именно за это я и полюбил ее, когда был моложе. По этой же причине я ее и бросил.

Каждый день Лола удивляла меня. Мы даже придумали своеобразную игру: я ставил перед ней невыполнимую задачу, например, собрать мебель из «Икеи» без инструкции и меньше чем за час, и ей нужно было с этим справиться. Она ни разу не потерпела неудачи. Лола умела устраиваться. Она обладала тем практическим умом, которого я был начисто лишен.

Недрогнувшей рукой Лола навела свое оружие на живого человека. Учитывая, что раньше она ни разу в жизни не притрагивалась к пистолетам, ее хладнокровие поражало.

Она воспользовалась случаем, чтобы надеть камуфляжную форму и обтягивающую майку, без лифчика. Под зеленоватой тканью, казалось, трепетала тень ее маленьких грудок. Чуть ниже, там, где ее пальцы смыкались на темной рукоятке «магнума-357», блестел розовый лак ногтей.

Жестокость и женственность. Очень возбуждающий контраст. Лола никогда и ничего не делала случайно.

Непосредственно перед тем, как нажать на спуск, она бросила на меня последний взгляд. Вовсе не тот томный взгляд, от которого у мужиков вскипает кровь. Она знала, что я стою большего. Это был взгляд сообщника, настолько мимолетный, что никто, кроме меня, его и не заметил.

Я прекрасно понимал ее намерения. Она хотела мне досадить, и это ей отлично удалось.

Семьдесят человек гостей ждали моей реакции. Казалось, моя пассивность их разочаровывает. Столпившись в комнате, рассчитанной на вдвое меньшее количество людей, они смотрели на меня с любопытством, а многие – и с презрением, как будто мое бессилие превращало меня в чудовище.

Бессилие... Это слово словно было создано специально для меня. Я всегда довольствовался тем, что наблюдал за событиями издали, никогда по-настоящему не пытался противостоять их естественному ходу. Без сомнения, эта позиция спасла меня от полного крушения, когда я был подростком. Однако, в конечном итоге, она помешала мне стать ответственным человеком.

В свою защиту могу сказать, что и никому другому не пришло в голову вмешаться. Все зрители затаили дыхание. Они топтались у стартовых колодок, готовые устремиться вперед, чтобы подобрать кусок мозга или осколок челюсти.

Вечером, вернувшись в свои красивые уютные квартиры, они вставят его в хорошенькую позолоченную рамку и повесят над камином, между университетским дипломом и жуткими каракулями, нарисованными младшеньким ко Дню матери. А потом позовут всю родню полюбоваться новым украшением гостиной.

Они внушали мне отвращение, но сам я был не лучше их. Я пригласил их, потому что нуждался в их деньгах. В каком-то смысле они платили за то, чтобы увидеть, как Лола выстрелит. Я не мог отказать им в этом удовольствии. Отступать было некуда.

Бертен, стоявший метрах в пяти перед Лолой, казался безмятежно-спокойным. Он безразлично смотрел в ствол «магнума». Он уже пережил похожую ситуацию и вышел из нее целым и невредимым.

Он улыбнулся, как будто все происходящее было игрой, сделал глубокий вдох, а потом, как заправский комедиант, бросил последний взгляд на зрительницу в самом ослепительном бриллиантовом колье.

Лола нажала на курок.

Грохот выстрела разорвал гнетущую тишину помещения и словно запрыгал от стены к стене. Гарантированный эффект «surround», похлеще, чем в кино. Отдача «магнума» отбросила Лолу назад на целый метр.

Когда пуля ударила Бертена в грудь, его лицо исказилось гримасой. Он слегка вскрикнул от боли, но остался стоять, наклонив голову, раскинув руки, словно святой с картины Эль Греко.

Картина получилась даже красивая. В этом жертвоприношении было какое-то благородство. Бертен жертвовал самим собой, своей кровью, своими кишками и несколькими нервными клетками во имя универсального эстетического идеала. Он полностью и навсегда отказывался от себя, как от личности. Значение имели лишь красота поступка и тот смысл, который каждый вложит в него позже, когда обдумает.

На какое-то мгновение я чуть было не поверил в искренность его жеста и почти что растрогался. Обман раскрылся мне, когда он поднял голову и выпятил грудь. Тогда все смогли увидеть маленькое пятнышко синей краски, выступившее на рубашке в том месте, куда попала пуля. Первоначальное удивление на миг сменилось замешательством.

Бертен сжульничал, он был жив.

Тем не менее его торжествующая улыбка вызвала взрыв аплодисментов. Он поприветствовал толпу, как рок-звезда, вскинув сжатые руки над взлохмаченной шевелюрой. Затем благородным жестом пригласил зрителей к столу. Чтобы подать пример, он и сам бросился к стойке.

Я в бешенстве одарил мрачным взглядом свою помощницу. В ответ Лола ухватилась за меня и потерлась о мое бедро.

– Ты и вправду подумал, что я его убью, да?

– Конечно. Как тебе удалось убедить этого психа отказаться от плана?

Лола встала на цыпочки и приблизила губы к моему уху. Ее язык дотронулся до мочки, и я почувствовал, как по моему затылку пробежала дрожь. После пережитого мною недавно разрыва Лола опять позволяла себе некоторые вольности.

– Я тут ни при чем. Хотя мне очень хотелось попробовать с настоящими пулями... Ты же знаешь, как я люблю все новое. Бертен сдрейфил час назад. Ясное дело, яиц не хватило.

– Стоило так меня пугать.

Лола пожала плечами. Видя, как она разочарована, я испытывал почти физическую боль, но я слишком хорошо изучил ее и не сомневался, что ей еще представится возможность поупражняться в стрельбе настоящими пулями по живой мишени. И, зная о том, как ловко она управляется левой рукой, я надеялся, что мне никогда не придется убегать от нее зигзагами.

Бертен подошел к нам с тарелкой пирожных в руке. На светлой рубашке выделялось пятно, похожее на звездочку. Чем-то оно напоминало награду, своего рода военную медаль. Настоящий орден Почетного легиона идиотов, выставляемый напоказ с гордостью, достойной ветерана вьетнамской войны. Осторожная Лола исчезла в тот момент, когда он приблизился ко мне.

Сэмюэль Бертен был американцем. На вопрос о своей профессии он отвечал: «Художник», – и при этом улыбался восторженно, как ребенок, уверенный, что в один прекрасный день станет пожарником.

При этом он не умел рисовать и уж подавно – писать маслом или ваять. Как многие люди, лишенные какого бы то ни было таланта, он компенсировал свою природную ограниченность воображением – бьющим через край, но часто вызывающим жалость.

Он стал первым, кто сделал из своего тела объект искусства. Со временем это превратилось в обычай. В восьмидесятых годах Орлан принялся переделывать свое тело, призвав на помощь весь арсенал пластической хирургии. Джефф Кунс показал себя во всей красе в объятиях супруги, бывшей порноактрисы. Тело стало обычным материалом, может быть, даже самым ходовым, ведь каждый мог им воспользоваться.

Но тридцать лет назад, десятого октября тысяча девятьсот семьдесят пятого года, когда Бертен встал под пули, выпущенные его помощницей из винтовки двадцать второго калибра в модной галерее в Сохо, на это еще никто не осмеливался.

На самом деле он ничего не планировал заранее. Он познакомился с девушкой несколькими днями раньше в паршивом баре Истсайда. Все объединяло их: он продавал наркотики, она их искала; он ненавидел джаз, она обожала диски «Пинк Флойд»; он мог цитировать целые страницы из Толкиена, она прочла в школе несколько страниц Керуака.

На этом солидном фундаменте мгновенно утвердилась их духовная общность. Слияние тел не замедлило придать конкретное содержание единению душ. Никто не смог бы отрицать, что это была прекрасная история непреодолимой любви.

Художественное откровение Бертена, что бы он там ни говорил, было следствием соединенного эффекта скверного героина и сексуальных излишеств предыдущей ночи. На допросе в полиции девица призналась, что специально целилась в сердце, стремясь избавить мир от кошмара, который сама только что пережила.

Несмотря на это очевидное доказательство здравомыслия, ей пришлось отсидеть немало часов в участке и пройти обстоятельную психиатрическую экспертизу. Бертен больше не пожелал ее видеть.

Он был тяжело ранен и чудом избежал смерти. Пуля застряла менее чем в пяти сантиметрах от сердца, и он провел следующую неделю в отделении реанимации Нью-Йоркского госпиталя.

При всем желании я не мог не увидеть в этом знак того, что дураки являются излюбленным объектом божественного милосердия. Еще два-три примера такого рода, и, может быть, на меня снизойдет религиозное прозрение.

Впрочем, оглядываясь назад, должен сказать, что такая идея могла прийти в голову только гению. Все модные газеты в течение нескольких месяцев комментировали этот «безумный перформанс», этот «хеппенинг неведомого жанра» («Вэнити фейр», 5 ноября 1973 г.). Критики единодушно приветствовали рождение «художника нового направления, объединившего флорентийский дух с поп-новациями» («Нью-Йорк таймс», 15 декабря 1973 г.).

Фотографии этой сцены, выпущенные ограниченным тиражом и с размашистой подписью Бертена, сделанной серебристым фломастером, разошлись за несколько часов.

На следующий день после выписки Энди Уорхол лично приветствовал Бертена на пороге «Фабрики», а затем он посетил вечеринку у Лу Рида – тот, верный своей репутации, не произнес за вечер ни одного слова, но, в знак своей дружбы, подарил Бертену мешочек с кокаином.

На той же неделе Бертен удостоился неслыханной чести сопровождать Дэвида Боуи во время еженедельного посещения Игги Попа в психиатрической клинике. Воспользовавшись этим, он поцеловался с Анджелой на заднем сиденье, когда «белый герцог» вышел купить сигарет и бутылку «Джонни Уокера» на дорожку.

Сэм Бертен урвал свои полчасика славы. Он жадно наслаждался ею и смаковал каждую крошку. Как и следовало ожидать, слава улетучилась так же быстро, как и возникла.

Через год он снова работал охранником стоянки на Манхэттене, и не узнавший его Уорхол кинул ему ключи от своего «мерседеса»-купе 300 SL выпуска 1954 года. Этот эпизод позабавил модное общество Сохо и вызвал затяжную депрессию у главного действующего лица.

Я познакомился с Бертеном двумя месяцами раньше через общую приятельницу, хозяйку галереи, которой он пытался впарить плоды своего возвращения на творческую стезю. Идея был проста: отпраздновать тридцатилетие того самого «хеппенинга» точным воспроизведением сцены, но на сей раз – в Париже, там, где скорее найдутся коллекционеры, которые захотят выложить крупную сумму за его творения.

Бертен прекрасно разбирался в рыночной экономике. Он знал, что само по себе его имя не привлечет на выставку ни единого клиента, и поэтому хотел предложить зрелище, настоящее американское шоу, действительно способное вызвать дрожь и повысить уровень адреналина в крови. Реалити-шоу, прямая трансляция.

Он вел себя, как шут, трясущий своими бубенцами у ног королей. Он развлекал богатеев в надежде, что они соблаговолят достать свои чековые книжки. Я, со своим рациональным умом, находил эту комедию нелепой, почти что жульнической. Но глубоко засевший во мне цинизм подсказывал, что дело вполне может выгореть.