Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-21". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Нил Кросс

Соавторы: Рафаэль Кардетти,Оуэн Локканен,Тед Льюис,Кейт Родс,Мартен Кумберленд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 142 (всего у книги 186 страниц)

Вот он, этот дом в Чизвике. Вокруг измочаленная полиция. Оживленные зеваки. Полосатая лента, огни, дождь. Усердные репортеры.

Больница, и опять полицейский заслон. И тут перед камерой проплывает лицо, которое он узнает. Женщина. Заметно старше, чем он ее помнит. Изможденное, обтянутое кожей лицо в свете фонарей кажется мертвенно-бледным. И дождь, дождь. Полиция проводит женщину через раздвижные двери больницы.

У Генри сжимается пенис, а яички как будто втягиваются в тело, которое становится вдруг таким легким, словно душа его бросила за ненадобностью.

Джулиан в рассеянности слоняется по бурлящему многолюдному рынку на Чепл-стрит; мимо фруктовых и вегетарианских лотков, мимо торговцев рыбой, дешевой одеждой, транзисторными приемниками и батарейками. Минует даже киоск по ремонту компьютеров, где раньше непременно бы задержался из ехидного любопытства, но сейчас ему не до этого.

Полчаса назад звонил Бэрри Тонга, сказал, что срочно нужно встретиться. Просто кровь из носу. Где-нибудь на людях. Но Крауч никому не должен об этом говорить, и прежде всего – Ли Кидману.

Почему, Тонга не сказал. Хотя и так понятно, что ничего хорошего. Иначе зачем бы он звонил?

И вот Джулиан мыкается в людской толчее, среди запахов рыбы, легкого аромата бананов, – в надежде углядеть среди людского наплыва верзилу-Тонгу. Однако видит он не Бэрри Тонгу, а Рида и Лютера. Первая же мысль – бежать. Но куда, а главное, зачем? Ведь нагонят, арестуют да еще используют как повод для того, чтобы его втихую отметелить.

Нет, лучше не бежать, – по крайней мере, на глазах у стольких людей ему ничего плохого не сделают.

– Здорово, – приветствует его Лютер.

– Привет, пироман, психопат двинутый, – отвечает сварливо Крауч.

Лютер на это нервно смеется.

Вдвоем они деловито увлекают Джулиана в мясную забегаловку «Манзис пай энд мэш»: деревянные скамьи, кафельные стены, мраморные прилавки, где заказывают три солидные порции пирога с мясом и луком. Официантка щедро накладывает кушанье лопаткой, сдабривая его зеленым соусом.

Груженные тарелками дружки-копы отыскивают местечко поукромней, за стойкой в углу. Лютер смотрит, как Джулиан забивается в угол, и втискивается на скамью рядом с ним.

Джулиан нахохлен, глядит исподлобья. Нервно возится с солонкой и перечницей. Ему явно хочется сидеть где угодно, только не здесь. Рид, обильно полив свою порцию перцово-уксусным соусом, принимается со смаком ее уписывать.

– А ты что не ешь? – чуть погодя спрашивает он у Лютера.

Тот в ответ рассеянно пожимает плечами.

Прижатый к стенке Крауч поглядывает на них с плохо скрытым ужасом.

– Извини за бесцеремонность, Джулиан, – говорит Лютер, – просто у нас мало времени.

– Могу себе представить, – ворчит Крауч. – В Лондоне, небось, полно машин, которые вам надо спалить.

Лютер, повернувшись вполоборота, ожигает Крауча взглядом – таким, под которым хочется обмочиться. Он зазывно смотрит на проходящего штукатура с газетой под мышкой. Но тот дрейфует мимо, самозабвенно набирая на ходу эсэмэску.

– Я вижу, – говорит Лютер, – у тебя в полиции есть друзья?

– У моего адвоката. А что?

– Да вот подумалось, с чего это вдруг Бюро жалоб прибыло так быстро. Меня теперь вынюхивает некий деятель, Мартин Шенк.

– А. Знаю. Наш разговор сейчас под запись?

– Нет, – отвечает Лютер, – это мы так, для себя.

– Бить меня собираешься?

– Где, здесь? Я что, по-твоему, похож на идиота?

– Да кто тебя знает. Машину-то ты мне сжег.

– Надо же, какой злопамятный, – осклабится жующий Рид. – А ведь нам, Джулиан, поговорить с тобой надо.

– Да о чем мне с вами разговаривать?

– Мы знаем, что положение у тебя аховое, – говорит Лютер, – в финансовом смысле.

– Вы и половины моих бед не знаете.

– Вне всякого сомнения. Но кое-что мы знаем наверняка.

– Н-да? – Крауч скептически воздевает бровь. – Интересно что?

– То, что ты не такая уж последняя сволочь, какой кажешься. В смысле запугивания стариков. Фронтовиков-героев, между прочим. В душе-то наверняка стыдишься. В самой ее глубине.

Крауч, нахохлившись, помалкивает у стены, в то время как Рид беспечно уплетает обед, а Лютер возится с солонкой и перечницей, тоскливо подумывая, когда же все это кончится.

– Беда в том, – говорит Лютер, – что всем известно, в каком ты сейчас дерьмовом финансовом положении. Настолько дерьмовом, что тот старик у тебя сейчас как кость в горле. И ты всеми силами стремишься от него избавиться.

– Ну и?

– Вот тебе и «ну и», – замечает Лютер. – Список мотивов на убийство, как ты знаешь, довольно короткий. Секс и деньги – два извечных фаворита. Сейчас у тебя идет бракоразводный процесс, причем довольно гадкий. Вот тебе и секс. Что же касается твоего инвестиционного портфеля, то вот они, твои деньги. Ну и влип же ты, а? Ох как влип.

Крауч хмуро выпячивает нижнюю губу Что-то проматывает в уме.

– Это как понимать: мотивы на убийство? – спрашивает он наконец.

– А так, – отвечает Лютер, – что против тебя скоро выдвинут обвинение.

– Обвинение? В чем?

– В сговоре с целью убийства.

Крауч дергается в судорожной попытке встать.

– Да сиди ты, – удерживает его Лютер. – Успокойся.

Крауч вынужден сесть обратно.

– Мы и пистолет нашли, – говорит Лютер.

– Какой такой пистолет? Вы вообще о чем?

– О-о. Я думаю, ты знаешь какой.

– Откуда? Нет у меня никакого пистолета. Какой такой пистолет? Знать ничего не знаю. Я похож на человека, который ходит с пистолетом?

– Дело все в том, – поясняет Лютер, – что тот пистолет нашли на квартире у Бэрри Тонги. Ты же знаешь Бэрри Тонгу?

– Кого-кого? Не припомню. Как его зовут, еще раз?

Лютер хищно ощеривается.

– Вот выдержка, вот сила духа! Если сомневаешься в чем-то, лучше лги.

Крауч меняет тактику.

– Ну так что там насчет Тонги? – спрашивает он. – При чем здесь он?

– А вот при чем. Между нами, девочками, говоря, Бэрри на нас работает. Так сказать, негласным осведомителем. Причем уже не первый год. И он собирается показать, что ты дал ему пять тысяч за инсценировку ограбления в доме у старика. А старика он должен был пристрелить.

– Вздор какой! Просто в голове, мать твою, не помещается! Он такого не может сказать!

– Как не может, если уже сказал?

– Как он может такое сказать, если все это неправда!

– Но ствол-то мы нашли.

– Какой ствол? Нет никакого ствола! Какой такой ствол?

– Тот самый, который ты ему дал, – невозмутимо вставляет Рид. – И по которому баллистики определят, что он использовался еще в нескольких преступлениях, в том числе и в убийстве.

– В двух убийствах, – уточняет Лютер.

– Ах да, точно, – соглашается Рид. – В двух.

Крауч пялится на них в ужасе.

– Вы не можете этого сделать, – лепечет он. – Не можете.

Тишина в ответ.

– Черт, – теряется Крауч. – Что же мне делать?

– В тюрьму идти.

– Я в тюрьму не могу. У меня фобия.

– Это что-то новое, – усмехается Рид.

– Нет, правда. Это такой синдром. У него и название есть.

– Не сомневаюсь.

– Собственно, поэтому мы и здесь, – говорит Лютер. – Чтобы дать тебе один совет.

– Я никак не возьму в толк. Что сейчас происходит? Не могу понять, что вы такое несете. Загадками какими-то изъясняетесь.

– А ты успокойся и слушай, – говорит Лютер. – И говори потише.

Крауч успокаивается и слушает. И говорит потише.

– Здесь, Джулиан, тебе ловить больше нечего, – констатирует Лютер. – Ты это знаешь. Причем уже давно.

Тебе, наверное, самому все это обрыдло. Все это дерьмо, которое ты взбиваешь, чтобы удержаться на плаву Кредиторы, бывшие жены, залоги, банковские займы, упрямые жильцы. Кошмар какой-то. На твоем месте я бы знаешь что сделал?

– Нет.

– Вызвал бы своего бухгалтера. А затем поехал в Хитроу и взял билет. Причем на первый же рейс. И чем скорее, тем лучше.

Крауч, помаргивая, смотрит:

– Вы предлагаете, чтобы я покинул свой дом?

– А ты догадлив, – говорит Лютер.

– И все из-за того старика, что не хочет съезжать?

На это Лютер не отвечает. Он занят тем, что отвинчивает малинового цвета крышечку на склянке с солодовым уксусом. А затем снова завинчивает.

– Или это из-за того, что без меня против вас никто не выдвинет обвинений?

Лютер отвечает широкой улыбкой. В этот момент в кармане у него вибрирует сотовый. Эсэмэска от Хоуи: «Патрик пришел в сознание».

Телефон Лютер прячет обратно в карман.

– Тонгу мы упрятали на тридцать шесть часов, – говорит он. – Этого достаточно, чтобы тебе собрать чемоданы и смыться. По истечении этого срока мы его допрашиваем, и он делает заявление, и вот тогда у тебя все будет плохо, как никогда.

Лютер выбирается из загородки, вытирает рот бумажной салфеткой, комкает ее, бросает посреди стола и уходит.

Рид, доедая порцию, чуть задерживается. Затем хлопает Крауча по плечу.

– Счастливых странствий, придурок, – напутствует он и уходит следом за Лютером.

Генри спешит в гараж.

Проходя мимо собак, он чувствует на себе взгляды их плоских янтарных глаз. Псы доверчиво ждут, чтобы им кинули кролика или кошку.

Но сейчас Генри их игнорирует и бежит трусцой к металлическому сейфу в дальнем конце гаража. Открыв его ключиком, делает спешную ревизию содержимого: дексаметазон, таливин, кодеин, новокаин, пенициллин, тестостерон, кетамин. Тут же хранятся катетеры, иглы, шприцы, рулоны марли, перекись водорода, бетадин, хирургические иглы, пистолет для скрепок, механизм разгибания скоб, хирургические ножницы и щипцы. В дальнем запыленном углу стоит небольшой баллон с кислородом – тронутый ржавчиной, но все еще годный.

На чердаке находится большой пустой оружейный ящик. В шкафчике под раковиной оптовая упаковка клейкой ленты (ее мало никогда не бывает).

Наличие инвентаря действует успокоительно. Генри его пересчитывает, потом пересчитывает еще и еще раз. Пересчитав трижды, он решает, что делать.

Готовя первый шприц амфетамина, Генри мысленно извиняется перед собаками.

Глава 25

Рид тормозит такси. Через двадцать минут он уже в цеху. По прибытии выясняется, что его стол оккупировал Бенни Халява.

– Извини, – оправдывается Бенни.

– Да брось ты.

Свой мокрый плащ Рид набрасывает на спинку Лютерова кресла и сразу же лезет в компьютер.

– Как шея? – интересуется Халява.

Рид покручивает головой в обе стороны, показать, насколько ему теперь лучше.

Лютер кивает констеблям в форме, дежурящим у дверей, и, пригнувшись под притолокой, бесшумно ступает в палату, где лежит Патрик. В руках Лютер держит тонкую кожаную папку.

В помещении царит искусственный зеленоватый сумрак. Парнишка подключен к вентилятору и кардиоаппарату. Здесь же на пластиковом стуле сидит и клюет носом Хоуи. Поздновато заметив Лютера, она всполошенно вскакивает со стула, стряхивает дрему.

– Он уже заговорил? – осведомляется Лютер.

– Нет.

Лютер покачивает головой, словно в укор самому себе: дескать, ну и вопрос. Делает шаг в сторону кровати, где под морфиновой капельницей лежит скрытый под бинтами паренек.

Уловив постороннее присутствие, тот приоткрывает глаза. Лютер пододвигает стул поближе и наклоняется к парню.

– Ты, возможно, думаешь, что я испытываю к тебе сострадание, – говорит он. – Да, я и в самом деле его испытываю. Отец поступил с тобой жестоко. Но ведь каждый, кто когда-то кого-то убивал, в свое время тоже был ребенком. И все в конце концов возвращается к тебе: то, что творил с людьми ты, теперь сотворили с тобой. Хотя ты можешь нам помочь. Помочь нам воспрепятствовать злу.

Голова паренька шевелится на подушке. Он пытается отвернуться.

– Я знаю, ты любишь его, – продолжает Лютер. – И не хочешь, чтобы с ним произошло что-нибудь дурное. Просто не можешь иначе. Да, такое бывает. Любовь у людей – своего рода механизм выживания. Иногда мы любим тех, к кому привязаны, просто потому, что в них нуждаемся. Без всякой задней мысли, как собаки. И в то же время это не значит, что тебе по нраву было то, что вы творили с ним на пару, все те жуткие вещи. Догадываешься, откуда я об этом знаю?

Паренек пристально смотрит на него одним глазом; другой заплыл кровоподтеком.

– Ты звонил в службу «Девятьсот девяносто девять», – говорит Лютер. – В ту ночь, когда он убил Ламбертов и похитил их ребенка. Знаю, ты пытался сделать так, чтобы его остановили.

Паренек отводит взгляд, болезненно щурится на потолок.

– Но ведь дело было не только в тех звонках. Прошлой ночью кто-то обзвонил в Лондоне все семьи с фамилией Далтон и оповестил их об опасности. Или, по крайней мере, попытался это сделать. Как ты думаешь, зачем этот кто-то так поступил?

Из папки Лютер извлекает фотоснимок Мии Далтон; она на каком-то пляже, улыбается.

– И вот теперь он похитил Мию. Ты ведь знаешь это, верно? И знаешь наверняка, что он задумал. Ведь ты пытался ее выручить, сделать так, чтобы она ему не досталась.

Лютер слегка отодвигается. Фотография Мии в его руке напоминает готовую ко вбросу игральную карту.

– Многие, – говорит он, – очень многие считают, что ты пытался умыкнуть ее для себя и думал заниматься с ней чем ни попадя. Где-нибудь наедине, взаперти. Ты понимаешь, о чем я. Но лично я в это не верю. Наоборот, ты пытался ее защитить. Тебе не хотелось, чтобы ее всю жизнь использовали, доводили до животного состояния, как тебя.

Паренек слабо сжимает кулаки. На худых руках ходят веревки мышц. Он упрямо продолжает смотреть в потолок.

Лютер подается ближе. Видно, как в залитых слезами глазах паренька искрами отражается зеленый свет.

– Я бы мог рассказать тебе о ней многое, – говорит Лютер. – Например, что она любит лошадок и Джастина Бибера. Но это будет просто потерей времени, верно? Потому что вы с твоим отцом об этом уже знаете. Вам известно о ней все.

Никакой реакции.

– Только ведь он не твой отец, – говорит Лютер. – Это тоже надо учитывать. И от этого не отмахнуться. На самом деле он тебе не отец.

Паренек закрывает глаза.

– На суде такое недопустимо, – говорит Лютер, – но я слежу за твоим сердцем по монитору. Вон та машинка, что пикает. – Он улыбается. – Ты не обращал внимания на этот рисунок? Возможно, что и нет. Слишком древняя для тебя эта штуковина. Она родом из семидесятых, когда я еще сам был пацаном. Так вот, та машинка, что пикает, показывает мне, когда ты говоришь правду, а когда нет, – даже когда ты не говоришь вслух.

И вот когда я сказал, что он не твой папа, она пикнула и выдала зубец.

Паренек что-то бормочет – может статься, слова отрицания. Но они слишком тихие, чтобы восприниматься на слух.

Лютер делает долгий успокаивающий вдох. Затем подается еще ближе, настолько, что губами чуть ли не касается уха парнишки.

– Человек, который зовет себя твоим отцом, – произносит он, – тот, кто именует себя Генри Грейди, похитил тебя восьмого сентября тысяча девятьсот девяносто шестого года. Тебе тогда едва исполнилось шесть.

У паренька трясется губа.

Из папки Лютер вынимает еще одну фотографию и протягивает ее пареньку:

– Узнаешь себя?

Паренек плотно зажмуривается. Отказывается глядеть.

Лютер встает. Подносит фотоснимок к глазам паренька.

– Это ты, – говорит он. – Во всяком случае, таким ты когда-то был.

Паренек сжимает кулаки так, что кожа на костяшках белеет, а на пальцах проступает багровый узор.

– Ничего, ДНК покажет, – с тихой настойчивостью вещает Лютер. – Мы знаем, что он с тобой сделал, этот твой папаша. Знаем и то, что ты пытался его остановить, причем дважды. И знаем, как он тебе за это отплатил. Так почему же тебе не помочь нам, не помочь Мии?

Ответа по-прежнему нет. Ничего, кроме зубцов и колючек на кардиомониторе.

Лютер взглядом встречается с Хоуи. Подходит к двери, приоткрывает ее, высовывает голову за угол.

– Давайте, – шепотом говорит он. – Уже можно.

Проходит долгая пауза.

Глаза паренька уставлены на дверь, через которую в палату на негнущихся ногах заходит Кристина Джеймс, в замужестве Йорк. Ее худое, изможденное лицо покрыто сеткой морщин, под глазами набрякли мешочки. В руках она теребит ручку от сумки. При этом женщина трясется так, что ее под локоть поддерживает офицер по семейным связям. Под укоряющим взглядом Хоуи Лютер невольно отводит глаза.

Патрика начинает бить судорожный озноб. Тихо, замученно скуля, он пытается спрятать от всех свое лицо.

– Прости, мама… Прости меня, мама… Мамочка, прости меня… – бормочет он.

Мечта Эдриана Йорка о велосипеде сбылась в день его рождения – в субботу, около обеда. И они с Джеми Смартом нарезали круги в парке для скейтбордов (его видно из окна дома). Мама присматривала за Эдрианом из окна спальни, хотя тот хотел кататься без присмотра: он же теперь большой.

И вот Джеми Смарт уходит домой, и Эдриан с баночкой «фанты» сидит на поребрике один, у края площадки, любуясь своим приставленным к фонарному столбу велосипедом. Настроение у мальчугана отменное: как-никак ему уже стукнуло шесть.

В это время неподалеку подчаливает фургон. Оттуда вылезает встревоженного вида шофер и припускает трусцой по пустой дороге.

– Эй, дружок, – зовет он на ходу, – тебя как звать?

– Эдриан.

– Эдриан, а дальше?

– Йорк. Эдриан Йорк.

– Значит, все верно. Я так и думал, что это ты.

– А что? – спрашивает Эдриан.

– Ты уж прости, друг. Там у нас несчастный случай. Тебе лучше проехать со мной.

Дыхание у шофера какое-то странное. Мальчугана охватывает нерешительность, но шофер, нервно облизнув губы, говорит:

– Меня попросили отвезти тебя к твоей маме. Давай-ка усаживайся рядом со мной.

– Нет, лучше не буду, – упрямится Эдриан.

– Да ты что! – восклицает этот навязчивый тип. – У тебя мать, быть может, богу душу отдает. Так что лучше поторопись.

Эдриан Йорк смотрит на свое окно. Мамы там что-то не видно, хотя она еще недавно сидела там, присматривая за ним. А вдруг этот дядька прав, и с ней и вправду плохо?

Мальчик начинает хныкать.

– Если я без тебя вернусь, мне худо будет, – говорит дядька. – Меня ж за тобой полиция послала. Нам обоим может влететь из-за тебя.

– А как с велосипедом? – со слезами в голосе спрашивает Эдриан Йорк.

На это дядька ничего не отвечает. Он просто хватает Эдриана в охапку и несет его к фургону. Один из габаритных огней на фургоне разбит.

Офицер по семейным связям, Лютер и Хоуи жмутся по углам, как гробовщики вокруг смертного одра. Кристине Джеймс они дают несколько минут побыть наедине со своим ребенком; несколько минут, которые вряд ли пойдут ей на пользу.

Сжимая кисть Эдриана, она притискивает ее к своему лицу, исступленно целует и плачет, плачет с жалким, безумно потерянным видом. Плачет и взывает к Богу: «Боже мой! Господи, о Боже, Боже! Мальчик мой, о мой мальчик!»

Беспомощный, прикованный к постели, Эдриан в силах выговаривать лишь одно: «Прости, мама… Прости меня, мама…»

Наконец офицер по семейным связям участливо, с уговорами, выводит совершенно оглушенную, еле передвигающую ноги Кристину Джеймс из палаты, под режущий свет больничных коридоров.

Лютер, сгорая со стыда, чувствует на себе взгляд Хоуи. Тем не менее он подступает обратно к кровати Эдриана.

– Как его зовут? – мягко спрашивает он. – Какое у него настоящее имя?

Долгая пауза. Наконец паренек вышептывает:

– Генри.

– Генри, А фамилия?

– Кларк. Николс. Бреннан.

– И всегда Генри?

Парнишка, не отрывая головы от подушки, пытается сделать что-то похожее на кивок.

– Но ведь столько лет уже прошло, – чутко напоминает Лютер. – Ты уже должен знать его настоящее имя.

– Мэдсен.

Генри Мэдсен. Руки Лютера по въевшейся за много лет привычке что-то ищут. Хочется цапнуть карандаш, выхватить блокнот, записать, подчеркнуть, дважды, до графитового хруста, жирно обвести кругом.

Прикусив изнутри губу, Лютер силой себя одергивает.

– Эдриан… – обращается он. – Патрик, где вы с Генри живете?

Глава 26

Генри Мэдсен обитает в большом, довольно обветшалом доме на участке площадью в четверть акра. От соседей участок отделен высокой изгородью и плотным заслоном деревьев. Окнами дом выходит на Ричмонд-парк, самый большой в Лондоне. На момент прибытия первой из групп реагирования в доме заметны языки огня. Через несколько минут, когда уже появляются пожарные, набравшее силу пламя с жарким гудением прорывается наружу. Почти сразу за пожарными к месту подлетает вооруженная группа антитеррора и спецбригада «скорой».

По участку носятся бультерьеры, со странной бесшумностью набрасываясь на вновь прибывших. Это замедляет операцию. Отдается приказ уничтожить собак.

А пламя между тем все разгорается.

По дороге в Ричмонд-парк Лютер звонит Бенни.

– Прошерстили последние двадцать пять лет, – сообщает Халява. – Генри Мэдсенов значится шестеро. Четверых можно сразу опустить: воротничковая преступность – нелегальные банковские операции и всякое такое.

– Сексуальных преступников среди них нет?

– Как же, как же. Мэдсен, Генри Джон. Во-первых, целая серия преступлений в несовершеннолетнем возрасте: кража со взломом, вандализм, еще кража, разбойное нападение, поджог.

– Поджог?

– Попытка убийства приемных родителей.

– Это как понимать?

– Влез к ним ночью в дом и поджег кровать.

– Чувствуется, наш клиент, – говорит Лютер. – И что с ним случилось потом?

– Получил срок. Вышел на свободу в восемнадцать. Посещал принудительные консультации. В девятнадцать снова попал в тюрьму. На этот раз тяжкое телесное повреждение: накостылял кому-то в пабе во время разговора об абортах. Высказал, так сказать, свой протест. Из тюрьмы был переведен в психиатрию. Вышел в двадцать один год. После этого из-под радара ушел.

– Из чего не следует, что он был не при делах. Фотографии есть?

– Только старые.

– Как он выглядит?

– Волосы короткие. Аккуратно прилизанные.

– На пробор?

– Да, пробор на левую сторону.

– Очки, борода, усы?

– Отсутствуют.

– Отлично. Разошлем эту харю по всем новостям.

– А он не запаникует?

– Мы его в землю вроем. Чтобы он в заботах о норе остался в Лондоне.

– Это понятно. Но где?

– А вот это вопрос, дружище.

Через двадцать минут Лютер прибывает к месту. На нем куртка с капюшоном, которая обычно хранится в багажнике его «вольво». Пальто пришлось скинуть: провоняло бензиновой гарью.

Роуз Теллер уже там. Лютер идет к ней.

– Ну и когда же, – спрашивает он, кивая на строение, – можно будет попасть туда без проблем?

Бывает, проходят дни, прежде чем пожарище остывает в достаточной мере, а заодно завершается оценка структурных повреждений. Так что, может статься, доступа в дом до завтра и не жди. Но Теллер не стоит без дела; она делает звонки и где криком, где воркованием, где мольбами, но все-таки, ссылаясь на цейтнот и угрозу для жизни ребенка, вымогает право досрочного доступа в помещение.

Пожарники все еще заняты тушением тлеющих углей, когда Лютер надевает противопожарный шлем с дыхательным аппаратом и, пройдя мимо трупов собак, сквозь пенистые фонтаны шлангов ступает в обгорелый дом.

Прихожая, вся в жирной копоти, сильно задымлена и обильно припорошена золой и сажей. Окна лопнули от жара. Все здесь насквозь промокло (и откуда столько воды?). На голову сеются брызги и стекают ручейки; дыры в стенах обнажают розовый изоляционный материал. Того и гляди, обрушится взбухший потолок.

Наверху Лютер находит детскую спаленку – кроватку, матрасик для переодевания. На металлической вешалке – одежда крошечных размеров, для девочки и мальчика. На некоторых вещах все еще висят ярлыки с ценами. На стене – обгорелая репродукция с изображением Винни-Пуха. В кроватке одиноко лежит старый-престарый, мокрый-премокрый плюшевый мишка. Лютер задумчиво на него смотрит.

Дальше идут две спальни для взрослых. Набрякшие водой постели, сожженная одежда – все сбрызнуто жидкостью для разжигания и предано огню.

Внизу – библиотека. Нацисты. Евгеника. Разведение собак. Биология. Опаленные портреты бонз национал-социализма; Шпеер, Гитлер. Благородные собаки…

Криминалистам здесь явно ловить нечего.

Кухня от огня пострадала меньше. Сырости и дыма хватает и здесь, но оба окна, даром что в темных штрихах сажи, все же уцелели и не лопнули.

Лютер заглядывает в кладовую, в которой складированы консервы всех видов. Он осматривает шкафы. Кастрюли, сковородки… В высоком посудном шкафу возле кухонной двери обнаруживается стерилизационный набор с несколькими почерневшими бутылками реагентов.

Лютер открывает холодильник, и там, на полках, обнаруживает целые ряды почти нетронутых детских бутылочек: молоко, питательные смеси. Одну из них он вынимает из холодильника, взбалтывает и с бьющимся сердцем подносит к лицу, что, по сути, бессмысленно: перед глазами – словно непроницаемый экран.

Лютер обыскивает весь холодильник и находит надкусанную плитку шоколада с отпечатками зубов.

Кто-то из пожарных ведет его через укрепленную дверь вниз, в подвал. Сверху надгробием нависает гнетущая громада дома. Вдвоем они пробираются по темному подземному коридору, сквозь тяжелую завесу дыма. Лютер сосредотачивается на своем дыхании, тайком опасаясь, как бы не запаниковать в этом склепе.

Коридор выводит к подобию бывшего овощехранилища, где в конце их встречает еще одна укрепленная дверь. Пожарник ее отмыкает. Внутри – койка. Рядом – книжная полка. Лютер смотрит на поврежденные водой книги. Без перчаток к таким не хочется и прикасаться. В привидения он не верит, но создается впечатление, что предметы, пропитанные человеческим отчаянием, сохраняют в себе его горестные следы.

Это жуткое подземелье Лютер покидает, чувствуя, как в ушах отдается быстрый, громкий стук сердца. Поднявшись, выбирается наружу. Взвесь воды из шлангов окружает голову туманным ореолом. Земля вокруг взбита в грязь. Сверху стрекочет вертолет.

Из радужного облака влаги показывается Роуз Теллер.

– Ну что? – с ходу спрашивает она.

– Ушел. И Мия вместе с ним.

– Уфф. Нет худа без добра.

Ему на это остается лишь хмыкнуть. Плюмажи дыма, что поднимаются над домом, на фоне бледного купола лондонского неба уже теряют свою густоту.

– Ему ведь надо как-то выбираться из Лондона, – прикидывает Лютер.

– Может быть, его сын чем-нибудь поможет нам? Скажет, куда он мог направиться?

– Мэдсен ему ничего не говорил на этот счет, – хмуро отвечает Лютер.

На мокрой лужайке, как грибы после дождя, проглядывают трупы собак. Прикрыв ладонью рот, Лютер подходит к одной из них. Опускается на колено.

Мелькает и тут же исчезает смутное воспоминание о том, как он когда-то вот так склонялся над трупом собаки, – кажется, это был желтый ретривер, – в чьем-то подъезде или прихожей.

А у этого питбуля прострелено плечо. Видимо, чуть позднее кто-то из службы антитеррора подошел и из жалости влепил ему пулю в голову. Пуля прошила псу череп и ушла в землю. У собаки отсутствует часть верхней губы. Причем шрам это старый, давно затянувшийся. Нос тоже изувечен.

Лютер указательным пальцем проводит по собачьей шкуре – через латекс перчаток все еще ощущается живое, но уходящее тепло. Грудь и бока испещрены старыми шрамами. Лютер ласково похлопывает собаку, проводит против шерсти, чувствуя, как она с приятной упругостью сопротивляется под рукой.

Затем он подходит к следующей собаке – пегой, с белым пятном. Этому псу пуля снесла полморды, так что шрамов не разобрать. А впрочем, вот они, веревками идут по спине и ребрам. Сильно повреждены задние лапы.

В третьей собаке больше от стаффордшира, чем от питбуля. К собакам у Лютера отношение такое же сентиментальное, как у Рида к старым солдатам. Особенно к стаффам. У них есть качества, поистине достойные восхищения. Например, стафф не на жизнь, а на смерть будет биться за ребенка. Вцепится в обидчика и не отпустит.

Лютер широкими шагами обходит дом с тыла, приближается к длинному гаражу, заходит внутрь. По обеим сторонам гаража тянутся вольеры, полные взбешенных дикоглазых собак. Псы мечутся, остервенело кидаются на сетку, скалят зубы, кровожадно вращают глазами. Но при этом совершенно не лают.

Лютер внимательно смотрит на них. Его разбирает предательский, извращенный соблазн: а если сейчас взять и сунуть туда, через сетку, руку? Просто так, из любопытства – поглядеть, что они с ней сделают.

Он разворачивается и идет к выходу.

У торца гаража, в квадрате света дожидается Роуз Теллер. Лютер, не замедляя шага, проходит мимо.

– Дайте знать, – бросает он на ходу, – если кто-нибудь что-нибудь найдет.

Он прокладывает себе путь через скопившуюся толпу зевак и корреспондентов. Оглядевшись, находит Хоуи. Та торопливо хлебает кофе вместе с бригадой медиков и парой полисменов в форме.

Лютер, учтиво извинившись, за локоток отводит ее в сторону.

– Как там? – интересуется она.

– Изабель, – смотрит ей в глаза Лютер. – Я тебе сейчас даю выбор.

– Не поняла?

– Мэдсен понимает, что мы уже дышим ему в затылок, – говорит Лютер. – А потому дело принимает малоприятный оборот.

– Еще неприятней, чем раньше?

– Да.

– Шеф, я вас все-таки не вполне понимаю.

– Если ты отправишься со мной, – говорит он, – это может иметь для тебя последствия. Если останешься здесь, ничего этого не будет. Тебе решать. Но если ты решаешься, то мы влезаем в это оба. И будет то, чему суждено быть. Так вот: ты со мной?

Хоуи колеблется, но лишь секунду. Кинув себе под ноги стаканчик с недопитым кофе, она почти бежит вслед за Лютером к машине.

Генри везет Мию в какое-то тихое место: там одни деревья и не слышно шума транспорта. Мягко прошуршав шинами по листве, он ставит машину у обочины.

Генри снова вдавливает девочку в пространство перед пассажирским сиденьем. Наклонясь, достает из бардачка блокнот, в котором лихорадочно что-то строчит. Зачеркивает, снова пишет, уже более спокойно.

– Сядь, – говорит он наконец.

Мия смотрит на него снизу вверх сквозь пряди волос; ее бьет дрожь.

– Сядь сюда, – указывает он. – Рядом.

Мия присаживается на сиденье. Генри кладет ей на колени блокнот и включает в салоне свет.

– Ты можешь это прочесть? – спрашивает он. – Мой почерк разберешь?

Мия кивает.

– Молодец, – одобряет он. – Так вот, слушай. Мы кое-кого разыграем, понятно?

Мия кивает.

– Вроде как шутка такая. То, что ты сейчас должна сказать, на самом деле неправда. Но если ты этого не сделаешь как нужно, мне придется наказать тебя, поняла? Не хочется, но придется.

Мия, шмыгнув носом, кивает.

– Вот и здорово, – говорит он. – Готова?

Она опять кивает. Генри вынимает мобильный телефон. Мия видит, что это айфон ее папы. Она знает, что на нем куча фотографий – ее, брата, мамы. Отец постоянно смущал Мию тем, что показывал эти фотографии всем подряд.

Генри по памяти набирает номер и прикладывает трубку к уху Мии.

Слышатся гудки, затем приятный голос говорит:

– Алло?

Мия косится на своего мучителя, и тот ей кивает.

– Меня зовут Мия Далтон, – читает она по бумажке. Перед следующей строчкой она запинается, голос у нее дрожит. Но дядька вроде не злится. Наоборот, чем сильнее ее страх, тем больше это ему, похоже, нравится.