Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-21". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"

Автор книги: Нил Кросс

Соавторы: Рафаэль Кардетти,Оуэн Локканен,Тед Льюис,Кейт Родс,Мартен Кумберленд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 141 (всего у книги 186 страниц)

Глава 23

Открывая дверь на звонок, Зои встречает на пороге немолодого, слегка несвежей наружности мужчину в помятом пальто. Реденькие волосы у него от дождя гладко примаслены к макушке. Гость стоит и посматривает на нее с застенчивым благодушием.

– Миссис Лютер? – вежливо интересуется он.

– Э-э… мистер Шенк?

– Ну что вы. Лучше запросто: Мартин. Извините, смею ли я войти?

– Ах да, конечно. – Зои сторонится, пропуская его в дом. – Джон говорил мне, что вы заглянете.

Шенк на долю секунды настороженно застывает:

– В самом деле?

Зои жаркой волной обдает смятение.

– Это он так, просто звонил, – сбивчиво поясняет она. – Вы ему, видимо, говорили, что будете где-то здесь в округе. Вот он и…

– Дунул-плюнул и решил, – подмигивает беспечно гость.

Зои улыбчиво кивает.

– И вправду, – подхватывает тему Шенк. – У него ведь работа такая. Кстати, о работе: как там у них продвигается дело с этой пропавшей девчушкой, – вроде Мия Далтон ее зовут? Вы не в курсе?

– Кажется, у них намечается прорыв, уж и не знаю какой.

– Дай-то бог, дай-то бог. – Шенк через плечо хозяйки робко заглядывает в глубь комнаты. – Э-э… Вы позволите? Я так, всего на минутку.

– Ой, да что это я, – растерянно спохватывается Зои. – Входите, конечно же. Извините.

Шенк, оставляя за собой мокрые следы, бредет на кухню так устало, что хочется ему помочь. Зои сразу же предлагает сесть.

– Вы очень добры, – растроганно говорит он. – Я уже полночи на ногах. А у вас в доме так тепло.

– Не выношу холода, – признается Зои, – с детства терпеть его не могу. Видно, я рождена для более теплого климата.

– Вот и я тоже, – кивает Шенк, – для теплых широт и южных вин.

Зои на это улыбается: судя по виду, красному вину этот лукавец явно предпочитает портер и виски.

Она берет его пальто (от намокшего твида чуть припахивает псиной: этот человек как пить дать держит у себя терьеров). Шенк усаживается на стул за откидной стойкой, а Зои в это время наливает две чашки свежесваренного кофе, ему и себе. Джон наказал ей держать наготове горячее: так быстрей можно будет спровадить непрошеного гостя.

– Ну и дела творятся, – сетует со вздохом Шенк. – Бедный ребенок.

– Ужасно, – вторит ему Зои. – Вы как-то задействованы в этом деле?

– Боже упаси! Хвала Всевышнему, нет. – Он с благодарностью принимает чашку. – Многие копы принимают это дело очень близко к сердцу.

– Вы же знаете, каковы они: что дети малые.

– Вот уж да. Но здесь не только это. Джон ведь вам рассказывал?

– Что именно?

– Ну… как ужасно выглядело место преступления. Полицейским вообще перепадает видеть много такого, что не приведи господь. А иногда так и… Многие из тех, кто видел ночью то же, что и Джон, просто выбиты из колеи. Он в самом деле ничего не говорил?

– Он не имеет привычки выкладывать мне все подчистую. Считает это неуважением к мертвым.

– Какая замечательная черта.

– Он сам по себе замечательный человек.

– Я об этом наслышан. Многие офицеры очень похвально о нем отзываются.

– Он предан своей профессии. Целиком отдает себя работе.

Зои сидит, спрятав кулаки под мышки, и борется с безотчетным желанием то ли изорвать в куски полотенце, то ли отряхнуться от воображаемых пушинок.

– Тот негодяй или негодяи, которые зверски убили семью, – рассказывает Шенк, – а потом еще и похитили бедняжку-девочку… Мало того что совершили эту расправу, они еще и намалевали кровью своих жертв надпись на стене – «свиньи». Такое вот слово. При его виде просто вспыхиваешь. Стерпеть такое, согласитесь, непросто. Вероятно, Джону после всего этого понадобится отдых, чтобы элементарно восстановиться.

Неожиданно для себя Зои прыскает со смеху – вслух, безудержно. Шенк несколько растерян.

– Прошу прощения – я, должно быть, ненароком наступил вам на больную мозоль?

– Да что вы, что вы, – все еще смеясь, отмахивается Зои. – Просто я пыталась раскрутить Джона на отдых еще в ту пору, когда Бог только бороду отращивал…

– А он?

– Джон? Все говорит, что не может расслабиться.

– А-а, – понимающе кивает Шенк. – Я вот за свои грехи тоже когда-то сидел в убойном отделе, следователем. Знаю, что почем. Ох и натерпелась в те годы со мной моя Эврил. Эта нервотрепка просто все силы выматывает. Хотя заметьте, Джону я при этом живейше сочувствую: ведь иной раз так тянет все рассказать, выговориться, услышать в ответ слова утешения. А он, видите, вас от всего этого оберегает.

– И долго вы прослужили следователем?

– По убийствам? Да без малого всю свою карьеру. Пока меня не пырнули ножом. – Глаза у Зои расширяются, а он великодушно отмахивается от ее молчаливого вопроса. – Да нет, не подумайте, ничего особенно геройского. Ну подумаешь, грудину малость прокололи. Денек-другой провел на больничной койке. А затем домой, под ледяные очи моей миссис Шенк. – Это воспоминание заставляет его добродушно усмехнуться. – Я ей сказал: ну ладно, ладно, перейду в другую службу. Но ты должна знать, что Бюро жалоб копы именуют не иначе как «Крысиным взводом». Так что относиться ко мне будут без симпатии.

– А она на это?

– А она: «Одна моя к тебе симпатия все остальные перевешивает».

– Очень мило с ее стороны.

– Она вообще очень милая женщина. Вы бы друг другу понравились.

– Вы вообще давно женаты?

– О-о, Бог тогда еще и в школу не ходил. – Шенк застенчиво рдеет, после чего заговорщически показывает обручальное кольцо – простой золотой ободочек. – Дружили с детства.

– О, уж я-то в этом знаю толк, – смеется Зои. – Ну если не все, то многое.

– Как не знать! – посмеивается вместе с ней и Шенк. – Вы ведь с детективом Лютером, если не ошибаюсь…

– Именно, знакомы с университета. А откуда вам это известно?

Шенк на глазах грустнеет.

– Видите ли, к сожалению, – я подчеркиваю, к сожалению, – я наводил о вашем муже кое-какие справки. И я из-за него очень переживаю.

«А уж я-то как…» – думает Зои.

– Насчет чего, если не секрет?

– Как я уже сказал: психологическое давление, стрессы. От них столько проблем. И по умственной части, и по семейной.

– С умственной у него все в полном порядке.

– Отрадно слышать. Ну а, с вашего позволения, с… семейной?

Зои смотрит ему в глаза и понимает, насколько опасно будет сейчас сказать неправду.

– С семейной частью все из рук вон, – отвечает она. – Хотя ничего, переживем.

– Спору нет, и будем на это надеяться. Я вот лишь думаю: в период недавнего, очевидно усугубившегося, стресса не выпивал ли детектив Лютер несколько больше обычного?

– Джон не пьет. Его к спиртному и не тянуло никогда. Разве что пинту пива в выходной изредка.

– Ага. Это кое-что. Безусловно, кое-что. А скажите мне, миссис Лютер…

– Лучше Зои.

– Да-да, спасибо. Вы и так чересчур добры ко мне: пустили в дом, догадываясь, с какими расспросами я нагрянул. Поэтому следующий вопрос мне задавать особенно неприятно…

– Да бросьте, – говорит Зои. Нога у нее непроизвольно притопывает, приходится мобилизовать волю. – Спрашивайте смело. Это ваша работа.

– Вы не могли бы мне сказать о перемещениях Джона этой ночью?

– Так… Кажется, Роуз отослала его домой.

– И он пришел примерно когда?

– Где-то в одиннадцать, в половине двенадцатого.

– И что делал по прибытии?

– Бухнулся на софу и сразу заснул. Даже обувь не стал снимать. А затем – мне показалось, буквально через считаные минуты – звонок. От Роуз. От старшего суперинтендента Теллер, с вызовом на какое-то место преступления, видимо то самое, о котором вы говорите. Он встал и потащился туда. Подробностей мне не сообщал, но, видимо, дела там ночью были… очень плохи.

– А между прибытием домой в одиннадцать тридцать и повторным выходом… во сколько?

– Знаете, я сама была заспанная. Без четверти два, кажется. Точно не припомню, но, по-моему, около того.

– А остальное время он находился здесь, с вами?

– Ну а как же? Да.

Шенк долго смотрит на нее цепким взглядом; глаза на мягком, чисто выбритом лице проницательно поблескивают. В печальной улыбке сквозит намек: кто не спрятался, я не виноват.

– Ну что ж, рад это слышать, – произносит он наконец.

Зои молча кивает; слова застревают у нее в горле. Секунду спустя Шенк смотрит на часы и преувеличенно спохватывается:

– Ах боже ты мой, мне ж бежать пора! У меня встреча как раз с вашим мужем.

Проворно хватает и набрасывает пальто.

– А что он сделал? – отваживается спросить Зои.

– Кто?

– Ну, он, – отвечает она растерянно. – Вы ведь в чем-то подозреваете Джона?

– Да есть тут один тип по фамилии Крауч, – говорит Шенк. – Мерзейший, скажу я вам. Ходит слух – я подчеркиваю, всего лишь слух, – который увязывает причиненный Краучу ущерб с нападением на детектива Йена Рида. Вы с ним, часом, не знакомы?

– И даже очень близко. Он друг семьи.

– Ах да, конечно. Ну так вот, поздно ночью, уже под утро, кто-то дотла сжег автомобиль Крауча. «Ягуар», коллекционный. Мистер Крауч дал описание обидчика. По многим признакам нападающий похож на детектива Лютера.

– А-а.

– Но это, конечно же, был не он, – говорит Шенк. – Он же в это время спал у себя на софе, при вас.

Зои натянуто улыбается.

– Все, – рубит Шенк, – пора мне в путь-дорогу. А вы оставайтесь здесь, на своей уютной кухне. Подальше от сырости. А то там сейчас бррр.

Зои смотрит туда, где только что сидел Шенк, пока не слышит, как вначале открывается, а затем после паузы глухо хлопает передняя дверь. И Шенка нет.

Она стоит посреди кухни. Через минуту руки пробивает дрожь, которая затем распространяется и на ноги. Зои садится. Нервно дергает себя за прядь волос.

С Биллом Винингемом Рид знаком еще с той поры, когда ходил в полицейском мундире, имея самый нижний чин. Сейчас Винингему, уроженцу Глазго, уже за шестьдесят, но он по-прежнему жилист и подвижен. Седой бобрик, костистое лицо. Рыбацкий свитер с растянутыми рукавами.

Билл – приличный парняга старой закваски. Для Рида он, когда надо, был надежным заслоном и доверенным лицом, с которым они издавна обменивались конфиденциальной информацией, – на таких отношениях, в общем-то, и основана добротная полицейская работа. А за полтора десятка лет она выкристаллизовалась в нечто похожее на дружбу.

Встреча у них происходит в Шордитче, в небольшом кафе. Голые кирпичные стены, кофейные автоматы из нержавеющей стали, видавшие виды столы и стулья из огнестойкого пластика.

Сидя за угловым столиком, бывшие сослуживцы какое-то время непринужденно перебрасываются общими фразами. Винингем между строк дает понять, что о Пите Блэке знать ничего не знает. Наконец Рид стряхивает с себя беспечность, словно зазевавшегося комара.

– Дело, стало быть, такое, – объявляет он. – Мне от тебя нужна одна услуга.

– Какая именно?

– Ты же знаешь, о каких услугах я тебя обычно прошу. Чтобы все обязательно было легально, по закону, ну и все такое.

– Ну да.

– Так вот, эта услуга не из тех.

Оба сидят, не меняя ни позы, ни даже интонации. Эту игру они усвоили с давних пор.

– Так в чем вопрос? – осторожно интересуется Винингем.

– Мне недавно пытался помочь один мой друг и сам из-за этого вляпался. А теперь я пытаюсь выволочь его из дерьма. Глубокого.

Винингем подсыпает себе в кофе сахар. Плавно помешивает.

– И о чем ты меня просишь?

– Мне нужно кое-какое грузило. И прокат. Грязный.

Под «прокатом» подразумевается аренда огнестрельного оружия. Кое-кто из подпольных дельцов вполне успешно ссужает его из-под полы во временное пользование. Многие из таких стволов применяются при совершении различных преступлений, появляясь в руках то одного, то другого пользователя. Винингем глубоко и медленно вздыхает, ничего из себя не разыгрывая, а просто показывая Риду сам масштаб задачи. Берет с тарелки черствый кренделек с глазурью, не спеша надкусывает.

– Тяжеловато это для меня.

Рид подается вперед, трогает Винингема за локоть.

– Ты, наверное, видел ту девочку, – доверительно говорит он, – ту самую, в новостях? Которую ночью похитили?

– Да вроде слышал.

– Так вот, дружище, это могло бы ей помочь.

– Никак кого-то оснащаешь на вылазку?

– Кому, как не тебе, в таких вещах смыслить. Ну так что?

Винингем слизывает с пальца кусочек глазури.

– Не знаю, Йен, в самом деле не знаю. Трудно это. Не мой бизнес.

– А я бы и не просил, если б было легко.

– Да понимаю. Но все равно.

Рид откидывается на спинку стула.

Винингем шевелится медленно, разговаривает как бы с ленцой – свойства, нажитые недюжинным опытом.

Рид, громыхнув стулом, вскакивает на ноги, решительно шагает к прилавку. Оттуда он возвращается еще с двумя чашками кофе и бутылочкой воды. Бутылку он, усаживаясь, тут же откупоривает и, притопывая ногой, начинает хлебать. Вода такая холодная, что ломит зубы и саднит горло.

Наконец Винингем, не меняясь в лице, произносит:

– Ну ладно. Могу устроить. Но это будет недешево. И дело придется иметь кое с кем из очень серьезных людей.

– Деньги не вопрос.

– Да нет же, Йен. Так дело не делается. Плачу им я. А ты платишь мне.

Их глаза встречаются. Рид медленно накручивает на бутылочку крышку и отставляет в сторону.

– О чем идет речь?

– Я вышел на одну такую возможность… – говорит Винингем.

– Я не…

– Выслушай меня, сынок.

Рид машет рукой: дескать, извини и продолжай.

– Есть тут один арт-дилер, – излагает Винингем. – Звать этого парня Карродус. Ушлый, скользкий, как угорь. И вот он несколько дней назад ко мне подъехал. Ему нужно высвободить кое-какой капитал. Сделать его движимым, а точнее, переносным.

– Это как?

– Превратить в неотшлифованные алмазы.

Рид молча кивает. Ждет.

– Камни он предпочитает потому, – поясняет Винингем, – что не все проданные им картины подлинные. Так что кое у кого из русских олигархов на стенах висят красивые подделки. И вот этого самого Карродуса угораздило влюбиться. Да не просто влюбиться, а еще и жениться – на шикарной девице. Француженке. И теперь он хочет покончить со своим сомнительным прошлым. Подчистую. Начать новую жизнь. И кстати, разве его в этом можно винить?

– Что-то я не пойму насчет услуги.

– Алмазы Карродусу поставлю я, – говорит Винингем. – И возьму на этом свои десять процентов. – Он отхлебывает кофе. – А затем мой племянник его обчистит.

Рид молчит, поигрывая бумажной трубочкой с сахаром.

– На тебя это как-то непохоже, – произносит он наконец.

– Да что ты! – спохватывается Винингем. – Никто никого грохать не собирается. Мой племянник, он мухи не обидит. Да он у меня, черт возьми, вообще ботаник-экономист! А дело, знаешь, крупное. Такое лишь раз в жизни выгорает.

– И насколько?

– Насколько крупное? Если по верхней планке мерить, то миллионов восемь будет.

Рид молча смотрит на товарища.

– Ну, это если по максимуму. А как минимум шесть.

– Минимум шесть? И никто не пострадает, в смысле физически?

– Ни-кто! А поскольку речь идет о грабеже награбленного, то никто ни о чем и не дознается, а уж в последнюю очередь ваша братия. В этом-то и кайф. Такого дельца всю жизнь ждешь.

– И кто же делает работенку?

– Из местных никто. И никто из тех, чье имя на слуху. Мы задействуем кореша моего племянника. Громила-американец. Прилетает, снимается напротив Тауэра с Биг-Беном, делает свою работу и сваливает обратно в Аризону или куда там еще.

Рид методично рассредоточивает по поверхности стола сахаринки.

– Ну а я что должен делать?

– А ты должен просто держать ухо востро, – отвечает Винингем. – Чтобы Карродус, паче чаяния, не начал болтать языком тому, кому не надо. И чтобы полиция оставалась от этого дела в стороне.

– И ты прямо-таки уверен, что никто не пострадает?

– Я же говорю: исключено. Ты бы видел моего племянника.

Сердце у Рида трепещет, как птица в клетке.

– Одной услуги маловато будет. Надо бы еще и сообразный кусок.

– Будет тебе кусок. Двести тысяч. Идет? Ну и понятно, прокат с грузилом.

Винингем сидит и терпеливо ждет, когда информация отложится в голове у Рида. Наконец Рид облизывает пересохшие губы и тянет через стол руку.

Полисмены в форме прокладывают дорогу сквозь море корреспондентов всех мастей.

Хоуи припарковывается у главного входа в больницу. Вылезает из машины, открывает заднюю дверцу и проводит бледную от растерянности, с прыгающим взглядом Кристину Джеймс вначале через раздвижные двери, затем через вестибюль к лифтам и наконец отвозит ее наверх. Там возле блока интенсивной терапии Хоуи представляет мисс Джеймс офицеру по семейным связям Кэти Гиббс, Гиббс отводит Кристину в обособленное помещение и спрашивает, чего бы ей хотелось, чаю или кофе.

Мисс Джеймс не знает. Она в смятении помалкивает, лишь моргая и улыбаясь с растерянно-благодушным видом слабоумной. Из всех положенных по случаю слов она произносит лишь «спасибо» за поднесенный ей стаканчик больничного кофе.

В вестибюле Лютер и Хоуи отыскивают укромный уголок, подальше от скученных представителей СМИ.

Лютер говорит:

– Надо, чтобы ты находилась здесь и информировала меня об обстановке.

– Слушаюсь. А вы где будете?

– Поблизости. Мне надо лишь кое-что уточнить.

– Шеф… – начинает она.

– Я буквально туда и обратно, – перебивает он.

Видно, что говорит Лютер искренне. В глазах у него волнение, настойчивая потребность узнать – причем узнать быстро – нечто такое, о чем ей самой знать не хочется.

Вопросов Хоуи не задает: жизнь научила. Она только смотрит вслед его размашисто шагающей фигуре.

Глава 24

Жена Бэрри Тонги, Гуиана, владеет небольшим цветочным салоном в Хэкни. Салончик называется «Франгпи-пани».

Тусклый зимний свет, сочащийся в венецианское окно, углубляет оттенки зеленой листвы, на фоне которой лилии, розы, тюльпаны и хризантемы выглядят еще ярче.

Из-за прилавка Гуиана смотрит, как в салон заходят Рид с Лютером. Лютер предъявляет жетон и подносит к губам палец.

Визитеры оставляют мокрые следы на плитках пола. Гуиана отступает в сторону.

Бэрри Тонгу гости застают в подсобке – слушая айпод, он компонует большой свадебный букет. На столе разложены садовый шпагат, клейкая лента флориста, розы цвета слоновой кости, стебли эвкалипта, ассортимент декоративных лент и широкий рулон прозрачной упаковочной пленки. В руке Бэрри держит секатор.

Завидев визитеров, он вынимает один из наушников, который, повисая, издает мелкошипучую версию чего-то знакомого, – кажется, это «Флитвуд Мэк». Хотя, может, и что-то другое.

– Привет, – здоровается Рид.

Тонга кивает:

– Ну, как оно?

Рид поводит шеей из стороны в сторону.

– Ничего, Бэрри, уже лучше. А ты как?

– Да ничего.

– Хорошо, – одобряет Рид и нараспев повторяет: – Хорошо, хорошо, очень хорошо.

Подходит Лютер. Тонга выше его чуть ли не на голову.

– Мы торопимся, – говорит Лютер. – Поэтому сделай одолжение, брось букет и иди с нами.

– Вот как? – удивляется Тонга. – И куда же это?

– В лес. Там мы тебя в хлам уделаем, прострелим голову – и в болотце. – Улыбка Лютера напоминает оскал. – Шучу.

Бэрри Тонга, сжимая в руке свой секатор, вздымается над визитерами. Глаза его мечутся с Рида на Лютера и обратно. Из повисшей шишечки наушника по-прежнему доносится жестяной барабанный ритм.

Визитеры надевают на Тонгу наручники и едут вместе с ним на угол Мериам-авеню, к малоэтажному строению из красного кирпича. Раньше здесь располагалась местная администрация, а сейчас в этом доме квартира Тонги.

Снаружи припаркованы три полицейских автомобиля.

– Я тут живу, – говорит Тонга.

– Знаю, – отвечает Рид. – Я недавно здесь был.

– Не понял? Что вообще происходит? Почему везде легавые?

– А происходит вот что, – поясняет Рид. – Ты меня помял, а теперь прежней твоей жизни приходит конец.

– Не понял?

– Все еще не понял? Мы забрали тебя из магазина твоей жены за пять минут до того, как туда ворвалась бригада копов. Им нужен ты, и представляю, какой они там наведут шорох.

– Да это просто хрень какая-то! Что я такого сделал?

– Кроме нападения на офицера полиции?

– Не нападал я ни на какого офицера полиции!

Рид со смехом поворачивается на сиденье и обдает Тонгу ледяным взглядом.

– Наезд на меня – это лишь часть драмы, Бэрри. Но ты еще и угрожал старику, подлец трусливый. Ты на себя посмотри, громила трехметровый, – не совестно? А еще собачонку у старика замучил.

Тонга выдерживает взгляд Рида, но недолго: переводит взгляд на собственный локоть и неуютно ерзает на сиденье. Бормочет что-то насчет собаки.

– Что? – с ядовитой пренебрежительностью спрашивает Рид, – засмущался?

– Мне нужен адвокат.

Рид с Лютером пересмеиваются.

– Слышал? – язвит Рид. – Адвокат ему нужен.

– Для тебя это не арест, – разъясняет Лютер, – а похищение.

– В смысле? Вы же легавые, так? Я у вас и беджи видел!

Рид, вместо ответа, указывает на полицейские машины возле дверей Тонг:

– Там сейчас находится один мелкий, но очень серьезный сюрприз для тех, кто им от души заинтересуется.

– Какой еще сюрприз?

– Некий грязный ствол.

– Нет там никакого ствола, – мотает головой Тонга. – Я не держу его в доме.

– Ой ли? – Рид хмыкает. – А мне кажется, он там непременно отыщется. Причем такой, который несколько раз бывал в деле, в том числе и в двух убийствах.

Он с отрадой подмечает у Тонги на лбу бисеринки пота.

– А наряду со стволом, – продолжает Рид, – там найдут еще и несколько унций героина. Не много, но достаточно для распространения. За это тебя упекут надолго. Жена твоя нового себе помощника подыщет цветочки в кисею заворачивать.

– Ч-черт, – затравленно шипит Тонга. – Дерьмо какое. Да это же… сплошная провокация! В чистом виде!

– В самом что ни на есть чистом, – солидарно кивает Лютер.

Тонга откидывается на спинку сиденья так, что у машины вздрагивают рессоры.

– Чего вы от меня хотите? – спрашивает он, исподлобья косясь на своих истязателей.

– Хотим сказать своему начальству, что ты на нас работаешь. Внештатно.

– Кем?

– Стукачом.

– Я не стукач.

– Нет, но тебе придется притвориться им.

– И если да, то что?

– Тогда мы тебя защитим, – глядя в окно, говорит Лютер.

– Хм. Как понять, защитим? От кого?

– От нас же.

– Каким образом?

– Ты признаешь, что запугивал старика, – инструктирует Рид. – Скажешь, что действовал по указке Джулиана Крауча.

Тонга видит, как из его квартиры выходят двое полисменов в форме. Один из них передает сержанту пластиковый пакет с вещдоками.

– Будь по-вашему, – вздыхает он, – сделаю. Крауч все равно конченый. Но ствол… От ствола так просто не отмажешься.

– О! В этом-то и прелесть, – утверждает Лютер. – А потому ты скажешь, что ствол тебе всучил Крауч. А ты до вчерашнего дня и в глаза его не видел.

– Это можно. Но на хрена ему это?

– Потому что он хотел избавиться от старика.

– Избавиться? Шлепнуть, что ли?

Лютер кивает.

– Того старого хрыча?

Снова кивок в ответ.

– Да у него на это куражу не хватит. Что с того старикана взять?

– Тем не менее.

– И вы вот так, из кожи вон, для него корячитесь? Для того старикашки?

– Угу, – мелко кивает Рид.

– Подкидываете стволы, наркоту, выбиваете фальшивые показания?

– Угу, – повторяет Рид.

– Ай, молодцы, – поводит головой Бэрри Тонга, – достойно уважения.

– Спасибо на добром слове, – отвечает Лютер. – Ну так да или нет? Говори, только быстро.

– Вам же самим из этого дерьма потом не выбраться. Нереально.

Лютер с гневным рыком лупит кулаком по приборной доске так, что распахивается бардачок и из него на пол сеются старые бумажки и мятые стаканчики. Тонга невольно ежится.

Лютер заводит мотор.

– Э! – тревожно окликает Тонга. – Мы куда?

– Туда, – указывает Рид на полицейских возле квартиры Тонги.

– Это еще зачем?

– Как зачем? Сдавать тебя, приятель. Ты ж теперь в розыске. А мы торопимся. Не весь же день нам с тобой разъезжать, пока ты разродишься.

– Эй, – призывает Тонга, – притормозите малость.

Лютер хотя и не трогает машину с места, но мотор не глушит.

– Не слышу слова! – бросает повелительно Лютер. – Мне тут с тобой рассусоливать некогда!

– Вы о том, помогу ли я вам? – переспрашивает Тонга. – Так, что ли? Без задних ходов?

– Без задних, – подтверждает Рид.

– А с Кидманом как быть?

– Ты и на него заявишь.

– Насчет чего?

– Насчет сговора.

– Вот черт. Ладно. Все равно он придурок. Не хрен было ту собачонку душить. У моей бабушки такая же была.

– Тем более, – кивает Лютер. – И у моей. Ну так что, да или нет?

– Да, – нехотя выговаривает Тонга.

Генри рыщет по дому, задергивая шторы, запирая двери. Понятно, что скоро им с Мией предстоит сняться с якоря, найти новый дом и начать жизнь заново. А это значит оставить Лондон, а возможно, и страну.

Но для этого нужно разжиться деньгами. Их у Генри в сейфе меньше пятисот фунтов, да около сотни на замшелом банковском счету на имя Генри Джонса. Но больше всего сейчас требуется, стиснув зубы, взять себя в руки и не делать лишних телодвижений.

На нервной почве у Генри разыгрались понос и рвота. Напряженно расхаживая, он то и дело сблевывает в кухонную раковину. Тем не менее его не покидает уверенность, что он все сделал правильно и дом в безопасности. Здесь вообще надежное место. И никто теперь никого на него не выведет: Патрика-то больше нет.

Свыкнуться с этим не так-то просто. И никак не расслабиться. Ну и ладно. Жить на нервах – в этом есть определенный шарм. От этого острее чувствуешь себя живым.

Патрика ему будет, безусловно, не хватать. Кто знает, может, надо было изначально применить к нему больше родительской строгости. Глядишь, и эмоциональная усвояемость усилилась бы. Но в том-то и проблема с приемными детьми: никогда не знаешь, куда их понесет в конце концов.

Именно поэтому гораздо большее число детей гибнет от рук приемных, а не биологических родителей. И виноваты в этом чаще всего именно приемные отцы. Хотя справедливости ради стоит заметить, что и приемные матери не реже поднимают руку на ребенка: быть может, не столь смертоносно, но не менее варварски.

Генри всегда желал одного: быть хорошим отцом. Вероятно, это сложилось бы легче, будь у него свое собственное потомство, но мечту обзавестись таковым он оставил уже много лет назад.

По мужской части, физически, у него все обстояло нормально. Просто его охватывала ужасная скованность, портившая все дело. Пока рядом лежала женщина, стонущая с подвывом, как собака при порке, член у него ужимался до размеров никчемной фитюльки, все равно что хрящик в котлете. И что только партнерши с ним не выделывали – целовали, теребили, насасывали, – в общем, изгалялись по-всякому, лишь бы он ожил, да все без толку.

Но надо же: стоило только бабе уйти, или когда Генри без ее ведома ползал вокруг ее дома или влезал тайком внутрь, как причинное место тотчас распускалось, что твой нарцисс, приобретая твердость стали. А все дело в игре воображения – и целлюлитная задница здесь ни при чем, и обвислая грудь.

Генри, разумеется, быстро понял, в чем тут дело, и первой его потугой на семейный быт стало сожительство с Джоанной. Ее он мог трахать без проблем, к тому же она быстро уразумела, кто ей хозяин и господин. Джоанну он мог наяривать часами, до мозолей, до истирания члена. При этом держал ее на цепи в подвале своего тогдашнего дома на юго-западе Лондона.

Но уже достаточно скоро, несмотря на исправное содержание и ее жалобные взвизги под напористым натиском его ненасытной любви, стало ясно, что ребенка Джоанне не зачать никогда. Поэтому он подселил к ней Линду – в тот же дом, в тот же подвал.

Сам Генри в ту пору пригоршнями поглощал протеин, всякие там витамины и снадобья для выработки спермы, но ни одна из этих женщин от него упорно не зачинала. Ведь обе были шлюхи, и что-то с их утробами обстояло не так. Дело, видимо, в абортах, регулярном выскребании нутра.

Выяснилось и то, что содержание в подвале не идет им на пользу. Уж он им и лампы дневного света установил, и рацион обеспечивал правильный (много зелени, овощей и ягод). Тем не менее его сожительницы все больше впадали в депрессию и вялость.

Как раз тогда Генри завел себе первых собак. Которые и сожрали Джоанну с Линдой.

К тому времени, как в доме оказалась Уна (ее он, помимо доступности, выбрал еще и за размеры таза, когда она, пошатываясь, брела из ночного клуба в Ривсе после ссоры с бойфрендом), надежда обзавестись собственными детьми у Генри поувяла.

Уну он тоже поселил в подвал, но она, в отличие от той же Джоанны, так с ним и не свыклась, а соитиям с Генри предавалась в стоическом молчании, которое никак не располагало к успеху благого зачинания. Короче, сердцем Уна ему не принадлежала.

В общем, с естественным отцовством у Генри ничего не вышло.

Примерно к той поре он решил сменить тактику. И тактика та оправдала себя в достаточной мере. Патрик рос хорошо, пока в нем не начала прорезаться эта его вызывающе мрачноватая жилка. Прорезалась она, увы, поздно – настолько поздно, что Генри даже задавался вопросом потом: а ведь можно было бы, наверное, этой фазы избежать, если бы он вовремя принял меры?

Какое-то время Генри подумывал купить сироту из Восточной Европы. Но все равно стоял ребром коварный вопрос воспитания: что за кота в мешке ты приобретаешь. Как там на латыни: «Caveat emptor!» – «Будь осторожен, покупатель!»

Новая тактика увенчалась обретением малышки Эммы. Происхождение ее было безупречным – Ламберты показали себя прекрасными производителями. Но из-за фиаско с этой девчонкой весь Лондон считает его теперь детоубийцей и (или) извращенцем. Так он докатился до участи, которой при обычных обстоятельствах предпочел бы избегнуть.

К той поре, как Мия созреет для размножения, она уже полюбит его как отца, что обратит возвышенные намерения Генри в подобие гнусного инцеста. Это вызывает в душе некий дискомфорт, но вместе с тем и возбуждает. Понятно, что к Мии он не притронется до тех пор, пока она сама этого не захочет. Однако мысль о вкушении некоего запретного плода чертовски соблазнительна. О, как это волнует: отец и дочь едины как любовники и сожители. При мысли об этом Генри в сладостном возбуждении несколько раз сцеживает семя в хлопковый носовой платок.

Генри знает, что суть здесь скорее в выживании, чем в удовольствии. Ведь известно, что сексуальное желание замутняет логическую мысль. Человек в объятиях вожделения все равно что узник, прикованный к безумцу.

И вот он сидит с расстегнутой ширинкой и запачканным платком, торчащим в руке на манер цветка. Поглаживая себе круговыми движениями живот, Генри отрешенно смотрит на выключенный экран телевизора и строит планы.

Ему кажется, что снизу из-под лестницы доносятся рыдания, но такого, разумеется, быть не может. В свое время они с Патриком неоднократно проверяли подвал с помощью магнитофонов и шумомеров. Кажется, что ты слышишь в пустом доме плач, но при проигрывании записи царит тишина.

Плач этот существует всего лишь в воображении Генри. На самом деле есть только он, выключенный телевизор да еще его собственный твердый живот под ладонью. Генри включает телевизор, переключает пультом каналы. Поставив звук на минимум, наслаждается просмотром.