Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-21". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Нил Кросс
Соавторы: Рафаэль Кардетти,Оуэн Локканен,Тед Льюис,Кейт Родс,Мартен Кумберленд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 134 (всего у книги 186 страниц)
Бенни подает распечатку.
– Возьми с собой освежитель, – рекомендует он. – Да еще и чеснок не помешает, с распятием в придачу.
Билл Таннер смотрит послеобеденные новости, потому что так он делает всегда. С удивлением он видит копа, который давеча заходил к нему ужинать, а теперь, гляди-ка, сидит сгорбившись за столом на каком-то человеческом сборище, и вид у него такой потерянный, все равно что загнанный.
Биллу его жалко – как-никак, а парняга-то приличный, да и вообще грустно смотреть, когда большого человека заставляют выглядеть мелким.
Билл переключает еще пару каналов, но там все та же блажь. Пробует «Радио-2» – опять ерундистика. Билл слушает обрывки сообщений и понимает, что речь идет о чем-то действительно ужасном. История, которую и слушать-то не надо бы, – еще одно свидетельство, что этот поганый мир катится в тартарары.
Хорошо, что Дороти этого уже не застала.
При мысли о ней снова разыгрывается трясучка в коленях. Видно, от одиночества… хотя что это еще за слово такое – «одиночество». Какое-то глупое и слащавое или, как там нынче говорят – попсовое, для какого-нибудь там, язви его, Энгельберта Хампердинка со товарищи. Совершенно несопоставимое с той немочью в нутре и ногах, особенно в верхней их части. Билл знает, что если сидеть расслабившись, то она, треклятая эта немочь, поползет по спине вверх, к затылку, а сам он разнюнится, расплачется, все равно что дитя малое. Тьфу ты, аж сказать кому стыдно. В такие минуты Билл видит, что дом у него зарос грязью и провонял сыростью. Вздохнув, он стаскивает с крючка на кухонной двери поводок и ошейник. А уж Пэдди-то как рад! Пляшет, юлит, с ума сходит по прогулке…
Билл прошаркивает к вешалке, надевает свою бессменную серую ветровку с вязаными манжетами и старенькие мягкие мокасины. Он застегивает молнию ветровки под самый подбородок и натягивает шерстяную шапочку с помпоном, подаренную когда-то Дороти.
И они с Пэдди выходят на улицу.
Скорее не выходят, а выбираются: Биллу требуется палочка, к тому же одна рука у него все еще в гипсе. Поэтому петлю от поводка он закидывает прямо на гипс и слегка обматывает ею руку. Хорошо еще, что у Пэдди возрастной артрит бедер (у йоркширов такое бывает), а потому его вполне устраивает семенить у Билла возле ноги, которую он время от времени пытается, обхватив лапками, беззастенчиво наяривать. Храбрец, нечего сказать…
Было время, когда вот этот самый Пэдди вводил Билла в смущение. Собака-то была, честно говоря, не его, а Дороти. Такой пес явно ему не подходил: мужчине нужен товарищ, а не сварливый пустобрех из породы мелких злыдней с глазками навыкате, кривыми ножками и хилыми грудками, каких нынче почему-то облюбовала молодежь. Когда Билл был молод, собаками, внушавшими почтение и боязнь, были немецкие овчарки и доберманы.
В шестидесятые – семидесятые годы, работая на погрузке, они с товарищами рассказывали друг другу байки о свирепых собаках. Псы, что фигурировали в этих рассказах, были неизменно черные или пегие.
Но те собаки были смышлеными, и у них была стать – даже у какого-нибудь недоростка-эльзасца в глазах светился ум, потому-то он и состоял на службе в полиции. А взять доберманов – их ведь не зря использовали в качестве сторожевых собак. Эти мускулистые твари – отменно зубастые, с мощной грудью – смотрелись ни дать ни взять как звероватые мужья-тираны, во всяком случае ничуть не хуже.
Билл с Пэдди бредут, семеня и пришаркивая, но в целом ничего себе. Билл по пути заглядывает к мистеру Пателю приобрести «Рэйсинг пост» и пачку «Ротманс», после чего парочка направляется в сторону Уильям-Хилл.
Даже букмекерские конторы и те уже не то, что прежде. Раньше, бывало, это были пусть не ахти как обставленные, но компанейские и развеселые места, где собирался рабочий люд, всякие там таксисты, разные забулдыги. Билл туда заскакивал сразу после смены, еще дотемна, пока Дороти была на работе. Тратил фунт-другой, приходил домой и укладывался на боковую. Затем немного прибирался, так что Дороти всегда приходила в чистый дом (хотя в пабе об этом, понятно, лучше было не заикаться). Все же у Билла была флотская закваска, он любил, чтобы все было аккуратно, а вещи лежали по местам, – Дот, случалось, работала допоздна и домой приходила без рук без ног.
Стиркой Билл никогда не занимался, а из еды сроду не готовил ничего, кроме тоста с яйцом для ребятишек, если Дот прибаливала. Чаще он посылал их в ту кафешку при кинотеатре, где они уминали по доброй порции рыбы с жареной картошкой, и все это под киножурнал «По стране» (эх, Сью Лоули, где-то сейчас твои ножки?![171]171
Сью Лоули – популярная в Британии телеведущая 1960–1970-х гг.
[Закрыть]).
Зато он с удовольствием пылесосил, прибирал после завтрака со стола, стирал специальной тряпочкой пыль, натирал полы, заправлял постель (особую гордость у него вызывала натяжка простыней – туго, как барабан). Билл мыл стекла, в хорошую погоду мог повозиться в саду; примерно час проводил на арендованном огороде и к чаю возвращался домой.
Иногда он думает о том, что весь этот мир, который состоял из черно-белого ТВ на трех каналах, Сью Лоули с ее ногами, приличных букмекерских забегаловок, сэндвичей с яичницей, пабов без блеющей весь день на ухо мерзкой музыки, – весь этот мир ушел безвозвратно, как женщины в шляпках и турнюрах.
Билл по-прежнему иной раз ставит по нескольку фунтов, смотрит отдельные скачки. Он не выигрывает ни пенса, но все равно получает от этого удовольствие.
Старик выходит наружу. Бедняга Пэдди привязан к фонарному столбу. Лапки трясутся от холода и ужаса, что его оставили. На Билла он смотрит снизу вверх чуть ли не с молитвенным облегчением. Билл чувствует себя немного виноватым.
– Прости, дружок, – говорит он. – Я, наверное, слишком долго шатался.
Слышит ли их кто-то при этом, Биллу наплевать. Старый хрыч разговаривает со своей такой же старой псиной, и пусть все идут лесом. И хотя у него это получается не просто и не сразу, Билл все же нагибается и подхватывает прыгнувшую собачонку в свои объятия. Малыш Пэдди, свернувшись калачиком, крепко прижимается к груди старика.
Рядом останавливается проходивший мимо юнец-сикх с первой курчавой порослью на скулах.
– Ты в порядке, кореш?
Когда Билл был в возрасте этого сопляка, у него не то чтобы духу, даже ума не хватило бы, чтобы вот так взять и назвать старшего, а уж тем более пожилого человека корешем. Да у него скорее бы язык отсох. Хотя парень при этом неуважения вовсе не выказывает, скорее наоборот.
И Билл отвечает:
– Да, спасибо, кореш, со мной все замечательно.
Тринадцать и восемьдесят пять, осел молодой и старый называют друг друга корешами – вот дружба-то, а?
– Ты уверен? – переспрашивает юнец.
– Задубел немного, а так все в порядке, – отвечает Билл.
Юнец несколько растерянно кивает и проходит мимо.
Билл направляется домой. Он уже изрядно обессилел, ноги подкашиваются, надо бы проглотить пару таблеток.
Тем не менее он рад, что вдохнул свежего воздуха. Пэдди легок, как пичужка; свернувшись у Билла на груди, песик излучает безмятежную радость просто оттого, что с ним хозяин.
Билл почти уже у своего дома, когда из прохода между двумя многоэтажками появляются двое битюгов. Один из них – белый, повыше, с крашеными волосами и в кожаной куртке – Ли Кидман. Второй, кругломордый, азиатского вида, Бэрри Тонга – мешковатые джинсы, клоунские кроссовки, голова повязана какой-то тряпкой – то ли носовой платок, то ли еще что-то.
Первое, что с Биллом происходит, прежде чем он успевает хотя бы рот раскрыть, это непроизвольное мочеиспускание – от страха. Он сам этого толком не замечает – просто что-то теплое растекается по штанам сверху вниз, а на выходе, снизу, моментально холодеет. Таким паскудным образом Билл не мочился вот уже больше семидесяти лет, но ощущение это он распознает сразу, и ему хочется расплакаться от гнева и стыда. Собачонку он прижимает к груди, чтобы хотя бы она этого не видела. Он понимает, насколько это глупо, но Пэдди – это последнее, что у него осталось от Дороти; последняя частица ее тепла. Она любила этого засранца, а засранец этот сейчас обожает Билла, хотя силенок в нем уже всего ничего – одни кожа да кости.
Битюги тычками в грудь упихивают Билла в проулок.
– Старый мудак, – говорит ему Кидман, явно упиваясь своей властью.
Похоже, этот тип из тех, кто считает себя даром божьим, хотя на самом деле женщин от таких мутит.
Второй бугай, с мордой-блином над массивными плечами, являет собой загадку. Руки у него сплошь татуированы, а также ноги, что видны из-под шорт длиной по колено. И как он их носит, в эдакую-то погоду…
Кидман хватает Билла за больное запястье, и руку огненным жгутом пронзает боль.
– Прими предложение, – шипит ему на ухо мучитель. – Возьми у него бабло. Ты на себя посмотри: стоишь обоссанный весь. Тебе в богадельню надо.
– Ах ты, сволочь, – отвечает ему на это Билл, с ужасом различая в своем голосе нотку плача.
Она ненавистна, но сдержать ее невозможно. И ничего в голову больше не идет. А ведь, лежа в постели, он часами выдумывал, высчитывал, что скажет сволочам, если те снова с ним когда-нибудь пересекутся. Прогонял, репетировал снова и снова: испепеляющее презрение, достоинство, с которым будет держаться. Но все эти слова куда-то канули, а он сам стоит тут, истекая собственной мочой и пуская слезы. А все нужные слова напрочь покинули его голову. Билл прижимает к себе собачонку; чувствуя страх хозяина, та крупно дрожит.
Кидман пихает старика к стене; Билл упрямо от нее отшатывается. Из рук Билла Кидман выдергивает тщедушного Пэдди и, поднеся к своему лицу, мелко и звонко причмокивает.
– А ну-ка, кто это у нас такой? – произносит он жеманным фальцетом, нестерпимо жутким в устах такого верзилы. – Что это у нас за малютка, куколка-бздюкалка, а?
– Оставь собаку! – вскрикивает Билл. – Она-то здесь при чем?
Но Кидман, не обращая внимания на Билла, продолжает говорить с дрожащим мокроглазым Пэдди, щекоча ему под миниатюрным подбородком своим наманикюренным розовым пальцем, похожим на лопатку.
– Сейчас я тебя вздрючу, песик, – говорит он Пэдди. – Устрою тебе взбучку, собачоночка ты моя.
– Не трожь, – просит Билл, – оставь его в покое.
– Ведь твой папик не слушается моего папика, – сюсюкающим голоском втолковывает собаке Кидман. – Что в лоб ему, что по лбу. Верно я говорю, старый, что в лоб, что по лбу, а? И вот теперь за это я вздрючу тебя, собаченька. Вздрючу по самое не могу. Ну-ка, попрощайся с папиком. Скажи ему: па-а-пик, по-ка-а!
Зажав меж двумя пальцами лапку Пэдди, он комично помахивает ею Биллу.
– Ты, сучий потрох, – в бессилии рычит Билл. – Мордоворот поганый!
– Мордоворот, мордоворот, – соглашается Кидман. – Я же мордоворот, собаченька? Да? Мордоворотик сраный.
С этими словами он одной рукой берет Пэдди за шею, другой за бедра и резко, с прокрутом, скручивает его, будто выжимает полотенце.
Пэдди пронзительно, со взвизгом тявкает; у него ломается хребет, и одновременно наружу вылезают кишки и мочевой пузырь. Чтобы внутренности не попали на Кидмана, он со смехом отскакивает, роняя собаку на землю.
Такого жуткого воя от своего питомца Билл никогда прежде не слышал. Даже слов нет таких, чтобы как-то описать этот звук.
Билл тоже взвывает в ответ и отводит для удара свой некогда грозный кулак-скуловорот – теперь, правда, трясущийся и в сыпи старческих веснушек.
Тем не менее он делает это, пытаясь принять боксерскую стойку.
Но сзади наваливается Тонга и блокирует его умелым захватом. Чувствуется сладковатый запах его лосьона после бритья.
– А ну, стоп, папаша, – говорит он почти добродушно. – Стоп, говорят тебе. Брейк.
Билл вслепую молотит кулаками воздух, пытается оттоптать Тонге ноги. Снова воет.
Кидман смотрит вниз на Пэдди, затем на Билла и подмигивает.
– Сучье! – кричит Билл. – Сволота! Сволота гребаная!
Кидман на это хмыкает, а затем отводит ножищу и отпинывает Пэдди метров на пять по проулку.
Но даже сейчас Пэдди все еще жив. Об этом говорят его влажные глазенки, с мукой и блаженным непониманием глядящие на своего хозяина. С мукой и надеждой – словно Билл может пресечь все это одним лишь строгим окриком и взмахом длани. Ведь для Пэдди, йоркширского терьера, когда-то принадлежащего Дороти, Билл – это бог.
Кидман покачивается с пяток на носки, самодовольно ухмыляясь. Затем придвигает свое бесстрастное, жутковатое лицо к Биллу и говорит:
– Где у тебя похоронена жена?
Билл смотрит, не понимая.
– Где жена лежит, спрашиваю? – оскалившись, переспрашивает Кидман.
– Не твоего ума дело.
– Вот найду ее, откопаю и трахну.
Старик дергается, но Тонга удерживает его, дожидаясь, пока из него не уйдут последние силы. Тогда Тонга ослабляет хватку, и Билл оседает на землю. Привалясь спиной к стене, он тупо сидит, раскинув перед собой ноги.
Какое-то время Кидман и Тонга молча смотрят на него. Кидман мерзко склабится, у Тонги лицо помрачнее. А впрочем, оно у него всегда такое.
Затем Тонга смотрит на часы и кивает: пора. Оба вразвалку шагают прочь.
Зои уходит с работы, едва только появляется возможность. В стеклянной кабине лифта она опускается на уровень первого этажа и выходит наружу, на ходу стягивая поясом пальто.
Поворачивает направо, затем налево. Там, у изгиба узкой дорожки, дожидается автомобиль Марка, усталого вида «альфа-ромео». Марк сидит за рулем. При виде его сердце у Зои ухает вниз.
Она ныряет на соседнее сиденье, вдыхая запах старого винила, кожи и сигарет (раздавленными окурками которых, кстати, полна пепельница). Они едут к Марку, в большой, с двойным фронтоном эдвардианский особняк в Камбервелле. Там они зажигают свечи и усаживаются за кухонный стол в переделанном подвальном помещении. Старинный стол весь в царапинах, что его, однако, нисколько не портит. Марк наливает по бокалу вина, после чего сосредотачивается на сворачивании косячка.
– Что же мне делать? – потягивая вино, спрашивает Зои.
– А что ты надумала?
– Да вот не знаю.
– Я мог бы тебя отвезти. Туда, в полицейский участок.
– Если он не отвечает на телефон, то это потому, что не хочет разговаривать. – Примерно полминуты у Зои уходит на тщательное раскладывание и разглаживание лоскутков сигаретной бумаги. – Так оно наверняка и есть. Ведь так? Конечно так. Когда все в порядке, оно и идет гладко. А когда все встает на дыбы, он просто срывается и исчезает. Понятно, когда вокруг такая буча, он бы, наверное, уже захотел, чтобы я была рядом.
– Может, он просто не хочет тебя тревожить.
– У меня и так тревог выше крыши. Я за него боюсь. И уже порядком утомилась это делать. В общем, не знаю. – Она удивленно смотрит на обрывки бумаги, будто видит их впервые.
– Все развивается настолько стремительно, – говорит Марк. – Я имею в виду то, что ему приходится сейчас разгребать.
– Теперь ты его защищаешь?
– Да боже упаси. Но и размазывать его мне, знаешь, не с руки. Я испытываю к нему уважение. И сочувствие, если хочешь. Я видел, как он сегодня горевал по тому мертвому ребенку. А я тут шашни кручу с его женой.
– Каков нахал, – с дерзкой игривостью улыбается Зои. Свой бокал она двигает по столешнице, как планшетку по спиритической доске. О чем-то думает, прикусив губу. Затем говорит: – Можно, я тебе кое-что скажу?
– Да что угодно.
– Худшее из признаний. Очень неприглядное.
– Ты что-то такое вытворяла?
– Да нет, ничего я не вытворяла. Всю свою жизнь была образцовой девочкой.
Марк на это ничего не говорит – в отличие от многих мужчин, которые в этой двусмысленности наверняка углядели бы сексуальную подоплеку. Почесывая короткую бороду, он лишь на какое-то время ухватывает ее взгляд, одновременно прикуривая самокрутку.
– У тебя не бывает, – спрашивает Зои, – что ты вот так лежишь в три часа ночи, а в голове кружатся и кружатся мысли, уже за само появление которых тебе стыдно?
– Да это у всех бывает.
Он несколько раз затягивается косячком, после чего предлагает его Зои. Та секунду-другую колеблется.
– Иногда в мыслях я чуть ли не желаю, чтобы он умер, – неловко признается она. – Лежу в постели и фантазирую, представляю, что он на самом деле умирает. От этого как будто… легче, что ли. Намного. Вроде как решение всех проблем. Джона можно оплакать, поскорбеть по нему, и все, ты свободна, и никакой ненависти к себе. И все скорбят вместе со мной, сочувствуют, вместо того чтобы считать меня конченой сукой.
Она затягивается, задерживает дыхание, а потом выпускает дым тонкой струйкой. Возвращает самокрутку Марку.
– Ну, давай начнем с того, что сукой ты от таких мыслей не становишься, – рассуждает он. – Просто это фантазия избавления. Что-то подобное бывает у всех. Взять хотя бы жен смертельно больных пациентов. Они же от этого не становятся хуже. Просто это позволяет как-то уживаться с гнетом реальности.
Какое-то время они молча курят. Огоньки свеч трепещут, отбрасывая на стены чуткие, подвижные тени.
– Я от него ухожу, – подытоживает Зои. – Мне это все вот уже где. Ухожу, и точка.
– Ну и славно, – говорит Марк, потягиваясь и беря ее за руку.
Докурив косячок, они вместе поднимаются наверх.
Глава 15
Василе Сава, торговец детьми, снимает квартиру в одном из полуподвалов Майда-Вэйла.
По бетонным ступенькам Хоуи с Лютером спускаются к входной двери квартиры, попутно оглядывая зарешеченные окна. Хоуи стучит в дверь. У нее это хорошо получается – строго, по-полицейски.
Семнадцать тридцать пять. Они ждут. В семнадцать тридцать восемь Хоуи стучится снова.
Наконец дверь открывает хозяин – босой, в ношеной рубахе и потертых «левайсах». Накачан Сава не хуже надувного батута; брутальный квадратный «ежик» смазан гелем. По виду ему как раз подошло бы ставить на колени нацменьшинства, расстреливать их в основание черепа, а трупы сваливать в канаву Между тем, если верить официальным данным, он является владельцем фирмы мини-такси «Прима».
Лютер и Хоуи предъявляют беджи, спрашивают разрешения войти для разговора. Обмен любезностями длится около минуты:
– А насчет чего, собственно?
– Да так, надо бы задать вам несколько вопросов.
После этого Сава косым кивком указывает: следуйте, дескать, за мной.
Обустроился этот человек вполне себе ничего: добротная, правда слегка мрачноватая, квартира, обитая темными панелями под дерево; турецкие ковры. На одной из стен – сорокашестидюймовый плоский экран. Воздух в просторной, совмещенной с кухней гостиной несколько спертый, со специфическим запахом. Вдоль самой длинной стены тянется ряд объемистых стеклянных террариумов.
Лютер, не вынимая рук из карманов, нагибается, чтобы рассмотреть обитателей.
– Ну-ка, что тут у нас?
– Тараканы «мертвая голова», – поясняет Сава.
По-английски он говорит очень неплохо, всего лишь с небольшим акцентом: как-никак в этой стране он обитает вот уже восемнадцать лет.
– Ух ты, – удивляется Лютер, – здоровенные какие.
– Да, они такие. Но в уходе неприхотливы.
– А это?
– А это чилийская сороконожка. – Сава, встав на колени, постукивает пальцем по стеклу напротив членистого, синюшного, многоногого чудища размером с ладонь Лютера. – А там красноногие тарантулы. Ну а это черная королевская змея из Мексики.
Лютер смотрит на неподвижный желтый глаз рептилии. Затем поглядывает в сторону Хоуи. Сержант, скрестив руки, стоит у входа на кухню, старательно пытаясь скрыть отвращение.
В самом большом террариуме на обломанной ветке флегматично восседает игуана – создание песочного цвета со старческими брыльями и выпирающим хребтом. Лютер рассматривает ее. Затем они с Хоуи заходят на кухню, где Сава, суетясь, как старая служанка, колдует над кофе.
– И все-таки зачем мы здесь? – галантно интересуется он.
– Нам, в некотором роде, нужен совет.
– Да ну? И какой же?
– Насчет похищенных детей.
Сава увлеченно измельчает бобы в кофемолке, которая своим высоким противным жужжанием напоминает бормашину.
– Мы здесь не для того, чтобы ворошить былое, – успокаивает его Лютер. – Но нам в самом деле нужна справка от лица, так сказать, компетентного.
– Как я подозреваю, насчет похищенного младенца? Тот двинутый радиоманьяк, убийство женщины, что-то там еще… Я угадал?
Лютер кивает.
– Тогда вы не по адресу, – усмехается Сава. – Торговля детьми проходит в диаметрально противоположном направлении. Детки экспортируются из Восточной Европы в Западную, и никак не обратно. – Он изучающе смотрит на поджавшего губы Лютера. – Что, разочаровал?
– Да нет, не сильно.
– Разумеется, правозащитники в бешенстве. Как так, покупать или продавать человека! А как же права? Но трафикеров интересуют только деньги. Такое уж они дерьмо. Вы вот сами где родились, детектив Лютер?
– В Лондоне.
– Понятно. А ваши родители?
– Тоже в Лондоне.
– А родители ваших родителей?
– Зачем вам это?
– А вот зачем. Хуже плохого дома в богатой успешной стране может быть только отсутствие дома в стране никудышной. Поэтму нежеланный ребенок и вытягивает свой счастливый жребий где-нибудь в Лондоне или Барселоне…
Постепенно он распаляется. У Лютера невольно возникает мысль о легкой невменяемости этого человека, об агрессивном помешательстве, подпитанном безудержным употреблением стероидов. В кармане он осторожно нащупывает газовый баллончик и вертит его двумя пальцами.
– Неужели это так уж плохо для ребенка? – кипятится Сава. – Учитывая, что его будущие родители желают его настолько, что готовы выложить за него энную сумму? Что люди рискуют ради того, чтобы дать ему теплый, любящий дом? Как такое может быть предосудительным? Не по-ни-ма-ю! Объясните мне это, будьте добры.
– Люди не подлежат торгу, – сдержанно говорит Лютер. – Это же не скот.
– В самом деле?
– В самом деле.
– Лет двадцать назад, – припоминает Сава, – Англия узнала из новостей о жутких условиях, царящих в румынских детских домах. Полуголые обгаженные детишки голодают, мрут как мухи. И тогда, помнится, тысячи семей на Западе всколыхнулись в порыве усыновить этих сирот. Было ведь? Спасти, вытащить их из этих страшных, говенных условий жизни. Но параллельно с легальным усыновлением тут же поднимает голову черный рынок.
Не забывайте, что Румыния – страна с дурным коммунистическим прошлым. Везде, куда ни ткнешься, надо сунуть на лапу, подмазать кому-то. Где в карман, где на ладошку. Обычное дело. И вот из-за этой массовой коррупции Евросоюз надавливает на правительство Румынии: не развести нелегальные случаи усыновления с легальными, нет – а полностью отменить усыновление за рубежом!
Только представьте себе всех этих младенцев и малолеток, которых к тому времени уже назначили на усыновление в обеспеченные западные семьи. Официально утвердили! Уже все, заветный штамп в бумагах! Они живут в этой грязи и сварах, как собаки в питомнике, но их вот-вот должны забрать, вывезти в Брайтон, Амстердам, Мадрид. И… нате вам! Никуда они не едут, вашу мать! А это означает, что они остаются у себя, в Румынии. Им больше не светит семья. Им больше вообще ничего не светит. Их оставляют голодать и замерзать, а чтобы согреть и накормить, еще и дерут в задницу и в рот.
Вы когда-нибудь бывали там, видели подобные места, хотя бы одно?
– Нет.
– А сами, небось, при этом думаете, что повидали всякое, да? Все, абсолютно все копы этим бахвалятся. Понятно, это часть вашего имиджа: «У-у, мы такое видали…» А мы вас видали, одним местом! И знаете, в чем тут ирония?
Лютер задумчиво оглядывает зловещего вида питомцев в их удушливых стеклянных ящиках, где они, не мигая, застыли в расщелинах сероватых камней. В одной из емкостей полно сверчков. Они сварливо копошатся, налезают друг на дружку, как пассажиры в бегстве из горящей подземки. Их сотни и сотни…
– Нет, не знаю, – отвечает он. – Расскажите.
– Кто именно над теми детишками издевается, знаете? Кто дерет их в задницу? Да прежде всего те, кого петушили, когда они сами были детьми! Вот так оно и идет, по кругу. Такие вот высокопарные мудаки, как вы, со всеми вашими морально-нравственными устоями, вещают мне с амвона, что продавать людей нехорошо. Но кто, как не вы, оставляет тех детишек гнить в поганых трущобах, потому что это, видите ли, ах как мерзко, заниматься куплей-продажей людей! Так вот, когда нынче будете укладываться спать, возьмите и представьте себе всех тех детей, которых не усыновили тогда, в две тысячи первом году. И представьте, как их трахают в задницу люди в синих мундирах. А затем представьте, как эти самые детки вырастают и пялят уже тех, кто родился после две тысячи первого. А потом, лет через пятнадцать-двадцать, настанет черед тех, кто рождается сегодня. Вот так оно и идет. Из-за козлов вроде вас.
Сава напряженно дышит; руки его подрагивают, сеть жил на предплечьях вздулась. Высказавшись, он продолжает мелкими глотками пить из чашечки кофе, манерно отставив мизинец.
– Люди, которые этого добиваются, – после передышки снова заводится он, тыча рукой куда-то вверх, – английские семьи, отчаявшиеся усыновить ребенка, – разве это какие-то чудовища? Нет, конечно. Как и те, у кого они вынуждены из-под полы забирать детей, – тоже не чудовища. В основном. И люди вроде меня, чей единственный проступок – это смыкать цепочку спроса и предложения, – тоже не какие-то там изверги. Поэтому если вы ищете кого-то, кто потакал зверю, вырезавшему ребенка из чрева матери, то идите вы знаете куда? Во всяком случае, вы ошиблись дверью.
– Вас понял, – вздыхает Лютер. – И вижу, что этот вопрос для вас очень болезненный. Но я думаю, что вам, для начала, нужно успокоиться.
– Да я спокоен.
Ой, что-то непохоже…
– Ищем мы совсем не вас, – еще раз повторяет Лютер, – но, возможно, кого-нибудь из тех, кому вы дали от ворот поворот. Кого-то, кто пришел к вам, совершив ошибку, которую, по-вашему, сделал сейчас я. Чудовище, которое решило, что идет на встречу с еще одним таким же чудовищем. Быть может, этот тип представился вам именем Торбалан.
– С такими, с вашего позволения, людьми я дело не имею. И не имел никогда.
– Но вы наверняка о них что-нибудь знаете.
– А если и да, то что?
– Я не совсем вас понял.
– Я о той награде, которую обещали по телевизору. Сотня тысяч. Это предложение все еще в силе?
– Само собой.
– А чтобы получить ее, надо что-нибудь подписывать?
– Ну как сказать… Обычно делается официальное заявление, под ним, понятно, ставится ваше имя. И если предоставленная информация выводит нас напрямую к поимке истинного преступника, то деньги ваши.
– Но есть, наверное, и какие-то другие каналы? Попрямей да побыстрей?
– Я в такие игры не играю. И вообще две минуты назад вы, помнится, распинались о судьбах детей.
– Нет. Две минуты назад я распинался о лицемерии. О людях вроде вас, которые на словах такие все из себя благородные, а на деле… На самом деле им на всех наплевать.
– Я вас очень прошу, – говорит Лютер. – Если вам известно это имя, назовите мне его. Пожалуйста.
– Не назову.
Лютер смотрит на Хоуи и вдруг прыскает со смеху.
– Значит, нет?
– Деньги несите, тогда я и назову вам его имя.
– Чье?
– Человека, который послал ко мне мистера Торбалана.
– Вы могли бы спасти чьи-то жизни, – с укором говорит ему Лютер. – А вы вместо этого вот что делаете.
– Чьи-то жизни я мог бы спасать последние шесть лет. И давать счастье бездетным семьям.
– Я знаю, вы испытываете горечь от этого.
– Не горечь. Нужду.
Лютер молчит в раздумье. Затем оживляется:
– Что ж, ладно. Посмотрим, что тут можно будет сделать. Сержант Хоуи, будьте добры, выйдите на улицу и наберите начальство, из тех, кто на месте. Узнайте, как быстро можно доставить нужную сумму мистеру Саве. Желательно срочно.
Хоуи, несколько удивленная, достает мобильник.
– Сейчас сделаю, шеф, – помахивает она трубкой.
Лютер и Сава молча смотрят ей вслед.
Лютер ослабляет узел галстука и снимает его.
– Хуже всего то, – говорит он, скатывая галстук в рулончик и убирая в карман, – что ваши аргументы в самом деле весомы. И пускай я с ними не согласен, но мне все равно пришлось бы их учитывать, вздумай я их опровергнуть. По всей видимости, вы сметливый человек.
– Да, я сметливый человек, от которого вам что-то нужно, и это у него есть.
Лютер соглашается, разводя руки в беспомощном жесте. Сава с выражением лукавого смущения на лице пожимает плечами. Удар кулаком приходится ему прямо в физиономию – короткий выпад, усиленный тяжестью плеча и корпуса.
Сава летит на пол. Лютер пинает его в ребра, затем хватает одновременно за ворот и штаны и лупит лицом о стеклянную стену террариумов. Те со звонким грохотом рушатся. Сверчки исполняют на голове и плечах Савы пляску свободы. Слетая вниз, они вскачь рассеиваются по всему полу Соскальзывает по руке хозяина на ковер черная змея. В одном из опрокинувшихся ящиков хлопотливо возятся тарантулы.
Снова подняв Саву на ноги, Лютер шарахает его о террариум игуаны. Тот остается цел – стекло слишком толстое, – но от удара падает на пол.
По полу вольно скачут сверчки, осторожно нащупывают дорогу тарантулы. Здоровенный таракан шмыгает у Лютера по ботинку как раз в тот момент, когда он, скрутив Саве руку за спину, заламывает ее между лопаток.
Он вдавливает Саву лицом в паркетный пол, борясь с искушением давить и давить до конца, покуда этот череп не хрупнет и не продавится под мощным нажимом руки.
При этом Лютер нагибается, дотягиваясь губами до самого уха Савы.
– Ты не понял меня, – сырым шепотом говорит он. – Мне очень, очень нужна сейчас твоя помощь.
Хоуи дожидается снаружи, на холоде, сунув руки в карманы и притопывая по мостовой, чтобы согреться. Жаль, что она больше не курит, бросила; хотя толку-то – курящих нынче все равно не сыщешь днем с огнем. А стоит самой появиться с сигаретой, как все вокруг тут же начинают корчить изуверские рожи, так что становится не по себе.
Она слышит грохот бьющегося стекла, а вслед за ним приглушенный рев; нервно оглядывается по сторонам. Ей вспоминается, как когда-то, когда ей, еще паиньке, было девять лет, она уже мечтала стать полицейским. А девчонка по имени Изабель постоянно ее подначивала спереть что-нибудь из магазинчика на углу. И Хоуи тогда стибрила с полки, как сейчас помнится, пакет лапши быстрого приготовления. Всю последующую неделю она тайком безутешно проплакала, полагая, что вора служить в полицию не возьмут ни за что, – даже после того, как она, так же исподтишка, возвратила на полку украденное.
Сейчас, стоя в закоулке Майда-Вэйла и слыша приглушенные звуки ударов, она с тревогой прикидывает, не вызвать ли поддержку. Все-таки, пожалуй, лучше воздержаться.
Она доходит до угла дома и заглядывает в окно. Звуки сюда не доносятся, зато можно увидеть, что происходит в квартире.
Не проходит и минуты, как появляется Лютер и, застегивая на ходу пальто, приближается к ней. Он кивает снизу вверх, как бы спрашивая: ну, что у тебя здесь?
