Текст книги "Обман (ЛП)"

Автор книги: Наталия Джастер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)

Я не мог отрицать гордость за его способности к сочинительству. Какими бы бессмысленными они ни были, они превосходили мои.

– Нет, она здесь, – прошептал я. – Ей снятся цветы высотой с деревья.

– Потому что она оттуда родом, – добавил он. – У девы точки по всем щекам.

– И шипы вместо ушей.

– Правда? Она что, ежевика?

– Близко. Ее зовут Бриар.

– Как колючий куст? – Голова Нику замоталась влево и вправо. – Я хочу ее увидеть!

– Позже. Она ранена.

– Ммм. Прошлой ночью она выглядела напуганной. Она тяжело дышала, типа, хээээ, хээээ, хээээ. – Его голос оказался сверхъестественным в своей безупречной имитации ужаса и прерывистого дыхания Бриар.

– На нее напал линикс, – объяснил я. – Помнишь, что я тебе о них рассказывал? Они опасны. Они не хотят, чтобы их гладили, поэтому никогда не пытайся.

– Линикс! – пискнул он.

– Нику. Что я только что сказал?

– Я не знаю. А, знаю. – Он изменил голос, чтобы звучать как я, тембр был точным до жути. – На нее напал линикс. Помнишь, что я тебе о них рассказывал? Они опасны. Они не хотят, чтобы их гладили, поэтому никогда не пытайся. Я хочу пойти поискать печенье Джинни.

Это означало, что он проголодался.

– Линикс означает плохие новости, – подчеркнул я. – Тебе не следует к ним прикасаться. С людьми то же самое. Да?

– Держаться подальше от людей? – спросил он тоненьким голоском, от которого у меня разрывалось сердце. – Я, эм…

– Повтори наш последний разговор, – подсказал я.

– Если ты видишь кого-то, кто не Папа или Джинни, ты должен спрятаться, – продекламировал он.

– А теперь напомни мне. Что значит спрятаться?

Он постучал пальцами по моему плечу, перекатывая эти шарики в своей голове, потому что это было для него самым сложным. Для Нику выскочить кому-то на дорогу вполне могло означать «спрятаться». Побежать к ним вполне могло означать «убежать».

В некоторые дни с ним было нелегко. Воспитывать его, надеяться, что он поймет то, чему я пытался его научить, постоянно повторять одно и то же, используя одни и те же слова. Помнить о том, что каждый предмет должен лежать на своем месте, чтобы он не путал такие вещи, как нож и ложка, просто потому, что одно оставили там, где должно было быть другое. Терпеть его истерики и вспышки гнева, его приступы замешательства и разочарования всякий раз, когда он чего-то не понимал. Выдерживать его вес, когда он карабкался по мне, независимо от того, в каком настроении он меня заставал, когда у меня порой не хватало энергии угнаться за ним. Не быть рядом с ним каждый день, справляясь с угрызениями совести и слишком сильной любовью, которую один человек не в силах вынести.

Признаюсь, бывали дни, когда это меня утомляло.

Но всегда драгоценные черты Нику, все хорошее, что в нем было, перевешивали остальное. Он был моим всем, моим музыкальным фейри – задорным и смешным, ярким и с богатым воображением. Сокровище, а не испытание.

– Спрятаться означает: никаких объятий, никаких разговоров и… – Лицо Нику сморщилось от разочарования. – Но дева-колючка ведь тоже человек. Я хочу, чтобы она была моим другом.

– Не раньше, чем я скажу, что это безопасно, – сказал я. – Потому что это я принимаю решения.

– Я знаю, что такое безопасно. – Нику выпалил список фауны Весны: – Бронзовый медведь, пятнистый заяц, теневая кобыла…

– И фейри Нику, – сказал я, щекоча его бока. – Я вижу, ты практиковался в рифмах.

Когда он смог вдохнуть, Нику положил подбородок мне на грудь.

– Я скучаю по тебе, когда ты опаздываешь.

Слова вонзились глубоко. Я потерся своим носом о его, не в силах подобрать ответ, который был бы достоин его.

13

Бриар

Я резко села, судорожно втягивая воздух в легкие. В ушах отчетливо грохотали раскаты грома, обрывая кошмар, в котором ленты и нити сплетались в тугой узел, насквозь пропитанный багрянцем, словно окровавленный кулак. Я моргнула, зрение было затуманено, пока я пыталась узнать кровать, на которой лежала, и стены, окружавшие меня.

Это не были мои покои ни в Осени, ни во дворце Весны.

Размер этой комнаты не превышал комнатушку крестьянина. В углу ютилась кровать поменьше, на подушке которой лежала кукла-гномик, надевающаяся на руку. Занавески обрамляли квадратное окно, капли дождя барабанили по стеклу, а ручейки воды искажали вид. Размытые деревья то появлялись, то исчезали из виду, их мускулистые стволы венчали навесы из нефритовых листьев.

Лес полевых цветов, куда я последовала за Поэтом прошлой ночью. Я помнила, как лошади бросили нас, корни деревьев и кружева мха, линикса, вонзившего когти мне в ногу, и шута, который принес меня куда-то.

Сюда, в этот коттедж.

И ту седоволосую женщину. И иглу.

Грубое одеяло укутывало мое тело и слегка царапало подбородок. Из неизвестной части дома доносились приглушенные голоса, прерываемые взрывами детского смеха.

Незнакомка и Поэт.

И тот мальчик-фейри. Тот самый, который, как оказалось, мне не привиделся.

Мой пульс успокоился. Мне следовало бы тревожиться о том, что произошло, о нашем местонахождении и о том, как долго я была без сознания. Я не доверяла Поэту, когда он покинул замок, но он не сделал ничего, чтобы причинить мне вред. Наоборот, он шагнул прямо к этому линиксу и велел мне бежать, пока он будет разбираться с существом, зная, что это может стоить ему жизни.

Шут также предупредил меня не приводить за ним спасательный отряд. Эта просьба сбила меня с толку. Однако, при мысли о том ребенке, у меня в животе зашевелилась догадка.

Мальчик.

Этот коттедж.

Спрятанный в глуши.

Старуха и ребенок едва ли подходили на роль спутников наемника.

Параноидальные мысли о том, что я стала пленницей, отступили, как и вероятность того, что они используют меня в качестве разменной монеты для какой-нибудь гнусной цели. Если бы кто-то из них хотел причинить мне боль, они бы уже это сделали.

Мой плащ висел на крючке на стене, а приглушенные разговоры продолжали доноситься. Запах овощей пощекотал ноздри, увлажняя нёбо и вызывая посасывание в желудке.

Я подвинулась на матрасе и поморщилась от ноющей боли в бедре. Приподняв одеяло, я обнаружила испачканную кровью ткань, обернутую вокруг ноги. Пожилая женщина была добра, позаботившись о ране.

Дверь спальни скрипнула. Мои плечи напряглись, когда створка медленно приоткрылась.

В щель просунулся вздернутый нос, за ним последовала пара коротких пальчиков, сжимающих дерево, а затем внутрь заглянула голова мальчика-фейри. У него были овальные уши, широкий рот, болячка на запястье – запястье, обвязанное алой лентой, – и те же клеверные радужки, что и у Поэта.

Мы уставились друг на друга. Его взгляд прыгал по мне, его глаза затмевали большую часть его лица. Как только он заметил, что я не сплю, он бросился ко мне, и его голос зазвенел, как колокольчик.

– Ты – Лето у меня в кармашке, А Зима все спит и спит, Весна спряталась в рубашке, Ну а Осень лишь хандрит…

Слова были сущим бредом. Как бы то ни было, его мелодичный тенор соперничал с тенором Элиота. Но если менестрель напевал, словно скрипка, то этот ребенок пел, словно флейта.

Он закончил поклоном – окончательное подтверждение его происхождения и того, кто его отец.

Это движение вывело меня из ступора. Я улыбнулась и захлопала в ладоши.

Обрадованный, мальчик расплылся в широкой и очаровательной улыбке.

– Где мои обнимашки? – спросил он. – Можно мне обнимашки?

Не дожидаясь ответа, он бросился на меня. Я ахнула, нерешительно обвив его руками.

– Ну-ну. Потише, – сказала я, неловко похлопывая его.

Озадаченная, я отстранилась и склонила голову. Он сделал то же самое. Какую дерзкую просьбу он высказал, мило, но с голодными нотками в голосе. Даже от столь юного создания подобное неистовое дружелюбие казалось чем-то из ряда вон выходящим.

Прошлые замечания Поэта в защиту прирожденных душ нахлынули на меня. Зародилась тревога, затвердевая внутри. Я не могла преувеличивать. Вдобавок к его фантастическим чертам лица, если бы ребенок вел себя так на публике, он привлек бы внимание людей, как красный флаг. В результате они могли бы присмотреться поближе.

Что-то в том, что я сделала или сказала, казалось, укротило мальчика. Он ослабил хватку на моей одежде, но не отодвинулся. Вместо этого он выжидающе моргнул.

– Может, ты и заслужил объятия, а вот я – нет, – сказала я. – И что мы будем с этим делать?

Мальчик задумался. Я ободряюще кивнула ему.

Рука с покрытыми темным лаком ногтями толкнула дверь. Поэт вошел внутрь, его глаза скользнули по нам и остановились на ребенке.

Мгновенно шут преобразился. Выражение его лица говорило о такой нежности, какой я от него никогда не видела.

Вместо того чтобы познакомить нас, он дернул мальчика за ухо.

– Джинни ждет тебя. Она просила принести ей шаль из ее комнаты, помнишь? – Он приложил ладонь ко рту и заговорщически произнес: – Иди по желтым ленточкам. Давай, живо, и тогда она разрешит тебе посидеть у окна. Дождь ждет свою аудиторию.

Хихиканье вырвалось у ребенка. Он вприпрыжку побежал прочь, хохоча, когда Поэт по пути шлепнул его по маленькому заду.

Шторм колотил кулаками по коттеджу, потоки воды бились в оконные стекла, словно отчаянно пытаясь проникнуть внутрь. Я поправила одеяло на ногах, чувствуя себя при этом до нелепости по-королевски.

Поэт небрежно прислонился плечом к косяку. Его ясные глаза рисовали меня, путешествуя от прядей, торчащих как солома из моей растрепанной косы, до помятого платья цвета красного дерева, висящего на мне как мешок. Я стойко переносила его внимание, сопротивляясь желанию привести в порядок то, что осталось от моих заплетенных локонов, как будто ухоженный вид мог поручиться за мою надежность. Тем не менее, я чувствовала его пристальный взгляд, его текстура напоминала зубчатый нож, приставленный к моему горлу.

В его понимании только один человек в этой комнате представлял угрозу. И это был не он.

К какому бы выводу он ни пришел, шут оставил его при себе. Не отводя взгляда, он выпрямился – и закрыл дверь.

Петли щелкнули. Этот звук болезненно отозвался между моими лопатками.

Поэт вошел внутрь, придвинул стул к кровати и сел. На нем были свободные штаны и чистая рубашка с развязанными завязками. Глубокий V-образный вырез открывал его ключицы и гладкие мышцы, спускающиеся по торсу, его пресс был сложен как кирпичи.

Жар пополз вверх по моим бедрам, непрошеный и нежеланный. Я заерзала на матрасе, захлестнутая шоком, унижением и стыдом. Поскольку я уже видела его обнаженную грудь на пиру, реакция моего тела была загадкой, с которой я не знала, что делать.

Черные нити подводили нижние веки Поэта. Если не считать этого и его накрашенных ногтей, простота его внешнего вида выбивала меня из колеи.

Его лицо без красок. Скромная одежда, лишенная украшений или изысков. Этот проблеск кожи и сухожилий.

Видеть шута таким казалось интимным, особенно в небольшой комнате, где больше никого не было. Расслабленно сидя в скромном наряде, он все равно умудрялся выглядеть внушительно, но как-то непривычно.

У меня возникло страннейшее желание сделать его еще менее узнаваемым, размазать черноту под его глазами, превратить ее в изъян. Дело было не в том, чтобы сделать его менее безупречным. Нет, скорее в том, чтобы растрепать его еще больше и посмотреть, как бы это выглядело.

Мои глаза метнулись в сторону. Это все из-за вчерашнего нападения. Должно быть, именно оно вызывает этот совершенно неуместный переворот внутри меня.

Когда я снова повернулась к нему, моя спина выпрямилась.

Вот так. Достоинство сохранено.

Поэт поднял то, что, как я не замечала, он держал в руках – хлебную миску с супом-пюре, аромат моркови поднимался от сливочной жидкости.

Интересно, откуда взялась мука. Если из замка, то это не весеннее зерно. Оно из Осени, так как Базил и Фатима ожидали лучшего, а лучшее поставляли мельницы Осени. Я смогу определить по вкусу.

Поэт подул на суп и протянул полную ложку.

– Откройте пошире, Ваше Высочество. Обещаю, он не отравлен. – Но когда я ничего не ответила, он добавил: – Да бросьте, не нужно хмуриться. Не так уж часто удается чудом избежать попытки линикса разорвать вас на куски.

Я взяла миску и ложку.

– Я могу поесть сама.

– Сделай одолжение. Я слишком красив для неблагодарной работы.

– Я не это имела в виду… – Спасая то, что осталось от моих манер, я поставила миску на колени. – Гнаться за тобой в лес было глупым порывом. Я сама напросилась на неприятности, так что спасибо, что позаботился обо мне. Суп пахнет великолепно.

– Я его приготовил.

Я опешила.

– Ты?

– Я нарезал морковь. Спешу сообщить, это важнейшая задача, – стал защищаться он. – Справедливости ради, это я должен быть благодарен. Ты была бы в безопасности, если бы послушала меня и убежала, и хотя я бы хотел, чтобы ты так и поступила, приятно оставаться живым. Благодаря тебе я цел, и моя ш… – Он замолчал. – Должна знать, я был не в восторге от перспективы того, что мое прекрасное лицо оторвут. Кстати, супу не пойдет на пользу, если он так и останется в миске.

Поэт владел несколькими видами остроумия. Я начинала распознавать разницу между ними. В зависимости от изгиба губ и глубины голоса он использовал этот язык для развлечения, соблазнения, принуждения или уничтожения.

Или для того, чтобы скрыть правду.

Я опустила ложку в миску и собралась с духом, чтобы спросить:

– Сколько ему лет?

Повисла тягостная тишина. Будучи королевской особой, ответы преподносились мне на блюдечке по первому моему требованию. Мне никогда не приходилось усмирять гордыню и заслуживать их – освежающая перемена, которую я приветствовала.

Я встретила настороженный взгляд Поэта.

– Я никому не скажу ни слова. Клянусь.

Поскольку я никогда не давала честного слова необдуманно, с таким же успехом я могла бы высечь его в камне.

Его глаза приковались ко мне, множество вещей теснилось в этом взгляде. Видеть его таким – защищающимся, оберегающим, уязвимым – искажало все предыдущие выводы, которые я о нем сделала. Вот он, шут, рассеянно прикасается к определенной ленте на своем запястье, которая совпадала с той, что носил этот ребенок.

Все это время я ошибалась в своих предположениях. Я совершенно его не знала.

По какой-то необъяснимой причине я хотела его доверия.

Возможно, это говорила во мне королевская особа. Может быть, я понимала, каково это – скрывать себя от других. Или, возможно, я просто не могла этого объяснить.

Поэт выждал несколько ударов сердца, прежде чем произнести:

– Ему четыре.

– Могу я спросить, как его зовут? – начала я.

Ему снова понадобилось мгновение, чтобы ответить.

– Нику.

– У него твои глаза.

– Природа знает, что лучше.

Все еще тщеславен, как павлин. Мы усмехнулись, но смех быстро исчез, словно разрезанный пополам.

Я поднесла ложку к губам, бархатистая смесь моркови и сливок растаяла на языке. Тихий звук удовольствия сорвался с моего горла.

Но в тот самый миг, как этот звук вплелся в комнату, концентрация Поэта дрогнула. Его глаза опустились к моим губам, тяжесть его внимания была осязаемой, как теплая ласка, которая поднялась на несколько градусов и закипела на моей коже.

Мои губы закололо. И когда мое горло сглотнуло, он проследил и за этим.

Мускул дернулся на его челюсти. Шут резко перевел взгляд на окно.

Я сделала то же самое, быстро доедая свою еду.

– Хрупкие вещи и свирепые вещи, – пробормотал он, тени от капель дождя покрывали его лицо, свет свечи освещал остальную часть.

– Нику… – Я не осмелилась закончить, потому что эта история принадлежала шуту. Я была в шаге от того, чтобы узнать правду, но если бы я сделала малейшую ошибку, я бы ее не узнала.

Поэт снова скользнул взглядом ко мне.

– Вот сказка о добром ребенке, который любит сочинять песни, шептаться с дождем, слизывать сахар с мизинца и играть в словесные игры. Он видит этот мир и говорит о нем в радужных тонах. Его напарник – весьма требовательный хорек, его любимый цвет – «счастливый оранжевый», он думает, что пылинки – это феи, он съест что угодно, лишь бы там не было начинки, он обожает фауну и людей, и он мухи не обидит. Что еще о нем имеет значение?

– Я не тот фанатик, каким ты меня представляешь.

Он склонил голову, ожидая, что я повторюсь.

– Мама относится ко всем с благосклонностью, – объяснила я. – Она и мой отец учили меня поступать так же.

Это не могло быть новостью для Поэта. Хотя в Осени действовали те же социальные законы, мы относились к прирожденным душам менее сурово, чем другие королевства. Это вряд ли служило нам оправданием, но все знали, что Осень не была жестокой, за исключением вопросов обороны.

Чего Поэт не знал, так это того, что мои родители также воспитали меня без предрассудков. Как и они, я питала отвращение к несправедливости, направленной против тех, кого Осень объявляла своей собственностью. Однако мы озвучивали это только за закрытыми дверьми, оставаясь суровыми на публике, так как мои родители считали, что существует мало вариантов для оспаривания этого вопроса.

Я редко роптала по поводу решений, которые принимали мать и отец. Это было одним из исключений.

– Принцесса, – сухо произнес Поэт. – Это не стихи и не песня. Это не подлежит обсуждению. Если есть хоть малейший шанс, что ты предашь мое доверие, скажи мне сейчас. Я не отношусь к этому шагу легкомысленно.

Я кивнула.

– Я никогда не делаю легкомысленных шагов.

– Разумеется, нет. Иначе бы ты упала.

– Очень смешно.

– Если то, что я тебе расскажу, покинет этот дом, и с головы моего сына упадет хоть один волос, я нанесу ответный удар. Где бы ты ни стояла, я не стану колебаться.

– Эта рифма была случайной? Не могу разобрать.

Он смотрел на меня, его черты лица словно застыли. Но затем его губы дрогнули.

– Мягко говоря, я не в настроении рифмовать.

– Не верю ни на секунду, – заявила я. – Но я верю, что твои угрозы рождены из любви. И тебе тоже придется поверить, что я не мерзавка. Я согласна на твои условия, шут. Будем считать это словесной клятвой.

Мой ответ разомкнул его челюсть. Итак, началось.

Поэт подался вперед, положив руки на бедра. Он рассказал мне о том, как родители бросили его на полуночном фестивале, и о Старой Джинни – женщине, которая зашивала мне ногу. Как она нашла Поэта в колыбели за шатром, вырастила его в этом коттедже, а затем помогла воспитать Нику после того, как мать ребенка оставила его у них на пороге.

Поэт разъяснил состояние Нику. Не вдаваясь в подробности, но достаточно, чтобы понять суть.

Воспоминание исказило лицо Поэта.

– Когда Нику было два года, я впервые взял его на полуночный фестиваль. Я никогда не забуду это выражение изумления, оно так ему шло. – Глаза шута остекленели, став отстраненными и полными боли. – Но я отвел взгляд всего на секунду. А когда повернулся, он исчез.

Поэт погрузился глубже в эту сцену, словно его больше не было в комнате.

– Я до сих пор вижу это: пустое место, где должен был стоять мой сын – клочок травы, затененный кем-то, кто опрокидывал кружку. И я ненавижу то, как много времени понадобилось моим проклятым ногам, чтобы сдвинуться с места, а затем я мчался, бежал, бушевал. Фестиваль украл его у меня и не хотел отдавать, и куда бы я ни посмотрел, его там не было. Я сорвал голос, выкрикивая его имя, и я ненавидел этот звук, но еще больше я ненавидел звук того, что он не отзывался.

Его рот скривился, словно он проглотил что-то гнилое.

– Фестивали – это великолепие и убожество. Именно там я открыл свою страсть и свой гнев, в этом месте, где художники процветали, а другие страдали. Я позаботился о том, чтобы не показывать Нику эти ужасы, но пока я искал его, я увидел то, что видел уже много раз. С людьми, которых этот мир называет «прирожденными дураками», обращались как с мерзостью. Их заставляли драться, а зрители делали ставки и ликовали, когда противники пробивали друг другу черепа, потому что единственным выбором у пленников было либо использовать свои кулаки, либо лишиться их на плахе.

– Пожилой мужчина, который бормотал что-то себе под нос, пока зеваки еще больше запутывали его, пока он не разволновался и не разнервничался так сильно, что обмочился. И женщина в колодках, в которую швыряли гнилой едой дети, желающие выиграть приз.

В груди защемило. Я видела эти ужасающие картины в своем воображении, как они разыгрывались одна за другой.

Поэт сглотнул.

– В то время я еще не до конца понимал состояние моего сына, но у меня были подозрения. Я представил, что такая судьба постигнет Нику. И несколько минут спустя я нашел его забирающимся на колени к ничего не подозревающей гадалке. Ярость – это слабо сказано, чтобы описать мою реакцию. – Он скрипнул зубами. – Я накричал на сына, напугал его. Он отшатнулся, потому что не понимал, потому что я был мудаком, а не отцом, и понятия не имел, что я, блядь, делаю.

Он покачал головой:

– Нику не разговаривал со мной весь оставшийся день, боясь снова меня разозлить. Признаюсь, меня не раз доводили до предела, но с тех пор я ни разу не повысил на него голос.

Шут вытянул шею в мою сторону.

– Он – мое сердцебиение. Он – мое величайшее достижение. – Он сузил глаза, превратив их в щелки, подобные лезвиям, и его голос разрезал комнату: – Он мой.

У его слов прорезались клыки, смысл которых было трудно не уловить.

Нику был его. А не Короны.

Шут заговорил с низким, смертоносным спокойствием:

– Я говорю это на полном серьезе, Ваше Высочество. Я никому не позволю забрать у меня сына. И пусть никто не смеет говорить, что он дефектный, неполноценный или недостойный только потому, что его разум устроен иначе. Он не заслуживает того, чтобы им владели или высмеивали.

– Главный вопрос заключается в следующем: кто такие дураки? Это сумасшедшие, которые калечат собственную плоть? Те, кто видит то, чего нет? Те, чьи умы блуждают в тумане? Некоторые безумцы действительно склонны к насилию, и их нужно изолировать, чтобы они не причинили вреда другим или себе. Но подземелья – едва ли гуманное решение. Точно так же те, кого наш мир называет «слабоумными» и «простаками», не заслуживают того, что получают – ни одна прирожденная душа не заслуживает. К сожалению, мы сваливаем всех в одну кучу как собственность, потому что все неестественное – это неестественно, как говорят Сезоны.

– Мое мнение? Дурак – это человек, который верит, что славу можно найти на кончике меча, а не на кончике языка. Это человек, который судит с закрытыми глазами. Это люди, которые выдумывают отклонения на основе домыслов и слухов. Это порождение невежества. В этом и заключается жестокая шутка жизни.

– Близость к моим монархам – это благословение и проклятие, понимаешь. Потому что я имею там влияние. Если Корона обожает меня, я смогу убедить их изменить закон. У меня нет претензий к королевским особам, кроме этой единственной вещи, и поэтому у меня к ним тысяча претензий. Им нужны мои истории, но не мой сын.

Его черты окаменели.

– Но когда-нибудь я заставлю их проглотить это. Когда-нибудь именно так все и закончится, ибо я – марионетка, которая держит в руках нити.

Я смотрела на него. Его выступление на пиру очаровало меня, но оно не шло ни в какое сравнение с этой реальностью.

Вопросов было в избытке. «Как», «почему» и «что» его воспитания.

– Марионетка, которая держит в руках нити, – повторила я. – У тебя есть власть, но нет свободы.

– Ты живешь в полулжи, говоришь полуправду, – согласился он.

– И хотя они хотят, чтобы ты был честен, ты не можешь говорить то, что думаешь. Им не нужен настоящий ты. Им нужен лидер, который мыслит так же, как они.

– Ты играешь роль.

– Потому что если нет, они тебя накажут.

Наши взгляды оставались прикованными друг к другу, пригвожденными. Дождь барабанил в окно, а гром раскалывал небо. Прошло немало времени, искушая меня сказать больше, потому что не сдерживаться было освобождающим чувством.

Я вернулась к обсуждаемой теме.

– Нику знает о своем состоянии?

– Ах. – Поэт откинулся на спинку стула. – Мы пытались объяснить ему некоторые вещи, например, расстояние и направление, но безрезультатно. Хотя он запоминает каждое наше слово, в конечном итоге оно теряет для него смысл. Исходя только из этого, мы подозреваем, что он не поймет и остального. Возможно, когда он станет старше, но пока мы с Джинни сосредоточены на том, чтобы дать Нику счастливую жизнь и научить его безопасности, как защитить себя в этом мире. В остальном же он пребывает в счастливом неведении.

Я думала об этом и о многом другом. Если я не видела никаких средств оспорить закон, я не могла представить, что это удастся шуту.

И все же Поэт был умен, убедителен и страстен.

Во мне зажглась искра: а что, если…

Возможно, вместе мы могли бы…

Мы ничего не могли. Не тогда, когда я покину двор в конце месяца. Если бы он был гражданином Осени, мы могли бы работать вместе.

Но это была не Осень.

Когда мой взгляд скользнул к его лентам, губы Поэта дрогнули.

– Нику сделал их для меня – ну, я помог, так, чтобы он не знал. Завязывать узлы самому для него было бы сложновато. Можно сказать, я использую их как знаки, чтобы помечать свои мишени, как символы того, что мы против них.

Мы против них. Я съежилась, не уверенная в своем месте в этом заявлении.

– Ты заметишь, что они свисают с потолка коттеджа, – продолжил он. – Мы используем их, чтобы помочь Нику ориентироваться. Пока это работает.

Как раз в этот момент в мою память вторглась тревожная деталь. Я схватила Поэта за руку.

– Лента, которую ты оставил на моей подушке. Поэт, я привязала ее к кусту на опушке леса, когда пошла за тобой. И наши следы, – заволновалась я. – Они могут привести сюда поисковый отряд.

Он напрягся, пока я его не отпустила.

– Если они найдут ленту, это направит их к одной из главных дорог, но после этого они повернут строго на запад, так как оттуда поступает больше сообщений о преступлениях. Именно так патрулирует Весна. К тому времени, как они покинут тот район, мы уже вернемся ко двору, и посланник будет отправлен в отдаленный отряд.

– Что касается наших изменнических следов, шторм позаботился о них. Мы находимся к юго-востоку от замка, поэтому этот район станет последней остановкой отряда, как из-за рутины, так и из-за суеверий. Несмотря на репутацию этого леса как места, подстрекающего к непристойному поведению, что обычно не отпугивает людей, я также убедил двор, что в этих местах водятся призраки.

Я подозрительно посмотрела на него.

– Как тебе это удалось?

– Я Поэт, – сказал он, как будто это все объясняло.

– А если отбросить монархию, откуда ты знаешь об официальных процедурах?

– Я великолепно целуюсь – и еще лучше в постели.

Скандальный смех сорвался с моих губ.

– Ты невыносим.

– Разве? – Его взгляд граничил с откровенным. Назойливым, словно он рылся в моем разуме, перебирая все тревожные мысли о нем.

Стремясь отвлечься, я сунула ложку в рот, только чтобы вспомнить, что она пуста и что я уже доела суп.

Шут ухмыльнулся, а затем рассмеялся, когда я стукнула его ложкой по руке.