Текст книги "Обман (ЛП)"
Автор книги: Наталия Джастер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)
29
Бриар
Когда мое наспех нацарапанное послание к нему осталось без ответа, отчаяние взяло надо мной верх. Я отказалась от позднего праздничного ужина с членами королевских семей, сославшись перед Матерью на головную боль, а затем слонялась по своим покоям, пока колокол не пробил час, и его вибрации не затопили королевство. Мой подбородок задрожал от воспоминаний об этой башне, о том, что я там сказала.
Без свечи и фонаря я пробралась по тайному ходу и отважилась на путь к крылу художников. Его комната была пуста и темна, лунный свет лужицами растекался по полу, а в воздухе витал запах воска от незажженных свечей. Я так сильно жаждала его, что вторглась на его кровать, присела на край и подтянула ноги к груди. Обхватив колени руками, я свернулась в клубок и стала ждать.
Возможно, он развлекал монархов во время их ужина. Или же составлял компанию тому единственному человеку, с которым мне было бы больно его видеть.
Вскоре Мать могла вернуться в мои комнаты и проверить, как я. Если я не успею вернуться вовремя, мне придется изобретать очередную ложь. Я отгораживалась от нее целую вечность. Став союзницей шута – и даже больше, чем просто союзницей, – я обманывала ее.
Ее и других. Хотя я никогда не пожалею о том, что разделила с Поэтом, я не простила себе лжи самым близким людям.
Принцесса не отворачивается от своих родных. Она не причиняет им боль.
Я не нашла ничего существенного в архивной библиотеке. Я не смогла восстановить справедливость ради Поэта и Нику, и теперь Сезоны могли торговать рожденными душами. Пусть я не подписывала поправку, но мое молчание способствовало ее появлению.
Дверь скрипнула. Я подняла голову. Полоска света от камина в коридоре растянулась по полу, подчеркивая его длинную тень и растрепанные волосы.
Увидев меня, он вздрогнул. Затем оглянулся назад, проверил коридор и снова моргнул, глядя в мою сторону.
– Бриар? – спросил Элиот.
– Привет, – прохрипела я.
– Что ты здесь делаешь?
– Я знаю. Мне очень жаль.
Услышав надрыв в моем голосе, он вздохнул. Это был не тот сочувственный прием, на который я надеялась. В прошлом он бы бросился ко мне, стал настаивать на том, чтобы узнать, что случилось и как мне помочь – как я без вопросов сделала бы для него.
Вместо этого мой друг замешкался. Мы никогда не встречались в его комнате. Я бывала здесь раньше, но мельком и под предлогом просьбы написать песню для какого-нибудь мероприятия. Напряжение, исказившее его лицо, не имело ничего общего со скандальностью моего пребывания здесь, когда волынщик, деливший с ним комнату, мог войти в любую секунду. Его резкий тон намекал на то, что я вторглась сюда по другим причинам.
Элиот пересек комнату и сел рядом со мной. Ни руки на плече, ни ободряющего пожатия. Мы не виделись с момента лабиринта, и все же в мое отсутствие что-то изменилось. Когда я не была с Матерью, я проводила свои тайные часы с Поэтом, делая то, что сломало бы Элиота, узнай он об этом. Я не имела права здесь находиться. Ужасно, потакая лишь себе, я пренебрегала своим другом. Я предала его.
Но он этого не знал.
На нем был свитер лазурного цвета тонкой вязки, от ткани исходил аромат дыма и шалфея. Те самые ароматы, которые всегда заставляли меня чувствовать себя как дома в этой крепости.
Элиот смотрел на свою лютню, прислоненную к стене в углу, с холодной отстраненностью – с тем выражением лица, которое означало, что он вовсе не чувствует себя отстраненным. Должно быть, он расстроился из-за того, что мне потребовалось так много времени, чтобы снова встретиться с ним. Это объясняло его несвойственное молчание.
Когда нам было четырнадцать, мы вместе написали песню. Она была о лошадях, правящих животным миром. Мой вклад был ужасен, но он все равно добавил мои слова в текст, потому что мы были друзьями.
Потому что так поступают друзья.
Вот только мы больше не были детьми.
У меня перехватило горло. Я не буду плакать.
– Меня пригласили на Мирные Переговоры. – Я уставилась на свои ноги, осознавая, что для него это было новостью. Еще недавно он стал бы первым, кто об этом узнал. – Я хотела произвести хорошее впечатление и заставить Мать гордиться мной. Я попыталась заговорить о чем-то очень важном для меня. Но все испортила. Я сидела там, пока все они смотрели на меня. Я подвела людей, которые доверились мне и ждали помощи, и я не могу этого исправить.
– Я удивлен, что ты мне это рассказываешь, – сказал Элиот после короткой паузы. – Я удивлен, что ты все еще ценишь мое мнение, учитывая, что в последнее время ты о нем не спрашивала. С тех самых недель после твоего возвращения из леса.
Я вздрогнула.
– Твое мнение всегда имеет для меня значение.
Из него вырвался сухой смех.
– Чушь собачья.
– Прошу прощения…
– Да какая разница. Ты занятая женщина, я знаю. Более занятая, чем раньше, тогда как я – скромный менестрель.
Я схватила его драгоценную руку, вцепилась в его длинные, музыкальные пальцы.
– Это неправда.
Желвак на скуле Элиота дернулся, исказив вытатуированную на шее лютню. Инструмент задрожал на его коже, когда он отстранился.
– В любом случае, я просто в тупике, почему ты решила открыться мне именно сейчас. Учитывая все остальное, что ты от меня скрываешь.
Штора хлопнула о подоконник. Его слова выбили воздух из моих легких.
Элиот выждал секунду, затем медленно повернул голову ко мне.
– Я видел вас, – резко бросил он; его гримаса бросала мне вызов попытаться это отрицать.
Земля ушла из-под ног. Раскаяние впилось когтями в ребра, а страх сдавил горло. Но я больше не могла ему лгать.
Я облизала пересохшие губы.
– Элиот, пожалуйста.
– Я видел вас вместе.
– Позволь мне объяснить.
– Прошлой ночью, когда ты дразнила его, заставляя поклониться и пожелать тебе приятного вечера. Еще задолго до этого у меня было предчувствие, когда вы оба вернулись из леса, но я игнорировал взгляды между вами. Как верный питомец, я отказывался верить, что ты так со мной поступишь. Но, ради Сезонов, ты стала носить волосы распущенными и постоянно вела себя так, словно хотела передо мной за что-то извиниться. У тебя морщится подбородок, когда ты нервничаешь, Бриар.
– Мы не хотели, чтобы это случилось.
Его глаза сузились в щелочки, сквозь которые было невозможно пробиться.
– Мы, – повторил он, как будто я испачкала его этим словом, как будто он жаждал стереть этот осадок.
– Элиот…
– Вчера за ужином я заметил, как вы благоволите друг другу. Я проследил за ним, смотрел, как он вошел в твои покои. И когда ты вернулась, я ждал. Но ты не вышвырнула его вон. – Лицо Элиота исказилось. – Дверь не была заперта.
Земля разверзлась подо мной. Унижение обожгло мои щеки.
В большом зале я почувствовала, что за нами кто-то наблюдает. Я поддразнила Поэта, затем он прокрался в мою комнату, опустился на колени, скользнул головой под мою юбку и проник языком внутрь меня.
Должно быть, на моем лице отразилась вся эта катастрофа. Это зрелище сломило Элиота; его лицо осунулось, словно от удара стенобитного орудия.
– Избавь меня от подробностей. Что бы ты там еще ни делала с Поэтом – или, точнее, что бы он ни делал с тобой, – я не хочу этого знать. После поцелуя и того перехода в твою постель я больше не мог на это смотреть. – Он встал, повернувшись ко мне спиной. – Ты была моей лучшей подругой, Бриар.
Я поднялась на ватных ногах.
– Я все еще ею являюсь.
– Ты подумала обо мне? Будучи с Поэтом, ты хоть раз подумала о том, что это сделает со мной? Насколько паршиво я буду себя чувствовать?
– Да, – взмолилась я. – Конечно, подумала. Наша дружба значит все…
– Не надо. – Он резко обернулся, его глаза были полны ярости и боли. – Не. Смей, – процедил он сквозь зубы. – Может, поначалу ты и отрицала это. О, я уверен, ты много лгала себе по этому поводу. Но в конце концов, как и всем остальным при этом дворе, тебе не терпелось переспать с ним. Ты позволила ему соблазнить себя.
– У меня не было секса с Поэтом.
– Черт возьми, я же сказал тебе! Я, блядь, не хочу этого знать!
Оглядываясь назад, это было правдой лишь отчасти. Технически мы с Поэтом сделали много всего, не доходя до завершения.
И Сезоны мне в помощь, я тоже этого хотела.
И все еще хочу. С того самого дня на лугу я хотела, чтобы он оказался внутри меня. Я хотела почувствовать его вкус – так же интимно, как он пробовал меня. Я хотела, чтобы он был надо мной, подо мной и позади меня, обнаженный и тяжело дышащий. Я хотела кончать в его объятиях, кричать с ногами, обхватившими его за талию. Я хотела всего того запретного, страстного и первобытного, что он пробудил. Я хотела этого и многого другого.
Я хотела его сердце. Я хотела отдать ему свое.
Не нужно было зеркала, чтобы понять: желания отчетливо читались на моем лице.
Элиот увидел доказательства и покачал головой.
– Из всех людей именно ты, та, кто морщит нос от мимолетных интрижек, кого никогда не касался мужчина, и кто скорее съест соль, чем будет танцевать. Но вот она ты, пускаешься во все тяжкие с кучкой бесстыдных весенних гуляк в лабиринте. Единственный раз, когда я видел тебя такой беззаботной, был в тот день, когда мы познакомились, за несколько часов до смерти твоего отца.
Я дорожил тем, кем ты стала, но мне всегда было и грустно за тебя, потому что ты никогда не была полностью собой, никогда не была счастлива. Я знал, что эта женщина где-то внутри тебя, и я видел ее проблески. – Он смотрел на меня. – Теперь я знаю причину.
И да, и нет. Поэт не извлек на свет ничего такого, чего там не было. Та женщина была погребена во мне, спала рядом с моим отцом, ожидая своего возвращения. Я воскресила ее в той же мере.
Я прерывисто вздохнула.
– Поэт важен для меня. Ты же знаешь, я бы не стала рисковать, если бы это было не так.
Элиот развел руками.
– Бриар, я уже ни черта не знаю, на что ты способна.
– Пожалуйста, Элиот. Прости. Мне так жаль, – умоляла я. – Клянусь, я думала о тебе. Я думала о тебе и о Матери. Но он стал кем-то, кто существовал в другой плоскости. – Мой голос смягчился, и меня пронзила боль. – Теперь все кончено. Это не могло продолжаться.
Элиот уставился на меня.
– Ты любишь его?
– Не так, как я люблю тебя.
– Это очевидно.
– Ты мой лучший друг.
– Я твой единственный друг. И это не ответ.
Это не было ответом. Я вспомнила печаль Поэта, когда я утаила, что он для меня значит, а затем его крушение, когда я оскорбила Нику. В своем смятении я потеряла себя и нанесла оскорбление его прекрасному сыну. Я произнесла слова, которые не имела в виду, и никогда не стала бы так думать. Я не могла наказать себя за это в достаточной мере.
Нику ворвался в мое сердце.
А его отец украл его.
Судя по мучительно сжавшемуся лицу Элиота, он догадался о моих чувствах. Он не знал прошлого Поэта. Он не знал секретов Поэта. Он не знал главных страхов, скрытых демонов или сокровенных желаний Поэта. Но это не мешало Элиоту тоже желать шута.
Многие отмахнулись бы от привязанности моего друга, назвав ее иррациональной, ошибочной и основанной исключительно на слепой страсти. Тогда как другие сочли бы ее искренней и настоящей, как и я. Потому что теперь я понимала.
Между Элиотом и Поэтом возникла своя собственная связь. Мой друг мог любить Поэта по-другому, но это все равно была любовь.
Все эти годы я ни на секунду не боялась, что кто-то третий может поставить под угрозу нашу дружбу. Это не значило, что Элиот стал значить для меня меньше. То, что я чувствовала к шуту, ничего не меняло.
С моих губ сорвался всхлип.
– Если мне придется выбирать, я всегда выберу тебя.
– Ты искренне в это веришь? – И когда я не ответила, Элиот подошел к двери, открыл ее и холодно произнес, глядя в пол: – И кроме того. Что, если я не выберу тебя?
Воспоминания о старом саде, нашем месте встреч, где мы шептались и смеялись вместе. Украденные моменты, в которые мы раньше закутывались. Они пронзили мой разум, видения вспыхивали и исчезали.
Секунды проносились перед глазами, как монтаж – быстрый и неуловимый. Мы, больше не молодые и не невинные. Он, отводящий взгляд, словно мое признание отталкивало его.
Я, молча умоляющая его посмотреть в мою сторону. Мой менестрель, безмолвно просящий меня уйти.
Мой друг, закрывающий за мной дверь.
Щелчок замка, вставшего на место.
Ежегодный карнавал на закате в честь Ночи Жаворонка знаменовал окончание Мирных Переговоров. Он начинался ранним вечером и продолжался всю ночь, а гуляния раскидывались по холмам.
В прошлом обычай ограничивал мероприятие членами королевских семей, двором и избранными артистами – местной труппой и бродячими группами Весны. Но в этом году Ночь Жаворонка принимала всех граждан, включая слуг и жителей деревень.
Первые часы предлагали множество мрачно-роскошных развлечений. Обнаженные акробаты, музыканты, не знающие цензуры, метатели ножей, рассказчики запретных историй и искусные кукловоды. Инструменты для игр, такие как повязки на глаза и хлысты.
Позже праздник набирал обороты. С наступлением сумерек карнавал превращался в событие, отмеченное тенями и кострами. Пьянящая музыка и эротические танцы. Опьянение и уединенные уголки, где пары либо скрывались, либо приглашали всех желающих посмотреть на них.
Такова была природа Весны – оживленная днем, хищная ночью. Во многом эта культура напоминала мне предания о фейри, об обществе, которое наслаждалось своей долей необузданности и чертовщины.
Базил и Фатима предвкушали гуляния с ликованием. Будучи назначенными Мастерами Проказ, Корона выбирала кого-то на роль Праздничного Дурака карнавала. Участники приказывали Дураку выполнить любой изобретательный или унизительный трюк, который им приходил в голову, а затем судили его, осыпая хвалой или критикой.
Дураком мог стать кто угодно: от судомойки до художника и члена королевской семьи. Корона планировала посоветоваться с Поэтом – который в настоящее время находился под следствием за свое поведение в тронном зале – и обсудить список кандидатов.
Мне удалось убедить монархов, что его вспышка во время заключительных Переговоров не причинила нам вреда. Шуты ведь такие легко возбудимые, утверждала я. К тому же он не оскорбил нас публично, так что делать из него пример не было необходимости.
Однако Базил и Фатима приказали Поэту встать перед нами на колени и извиниться на следующий день. Поскольку подобные вещи случались крайне редко, дискомфорт Короны был очевиден.
Поэт, напротив, подчинился блестяще и с колоссальной долей скрытого презрения. В основном он направлял его на меня, но по крайней мере его покорность избавила его от дальнейшего наказания.
Теперь, за три дня до мероприятия, строители начали обустраивать холм: возводить сцены, увитые плющом шатры и павильоны. Рабочие с железными мышцами вбивали столбы в землю, и ритмичный стук дерева разносился по окрестностям.
Обе Королевы Зимы и Семерка присоединились к нам. Пожилые монархи контролировали внутреннее убранство строений и их внешнюю планировку. Семерка собралась в кружок, плетя гирлянды и бросая похотливые взгляды на ремесленников, которые рубили, стучали, поднимали тяжести и потели неподалеку.
Мы с Матерью вызвались помочь. Балансируя на стремянках, мы крепили гирлянды – красную и золотую – к верхней мачте павильона. Соединив все площадки таким образом, ткани будут покачиваться от одного строения к другому и образовывать красивую паутину, которую можно будет увидеть издалека.
Мою грудь резко стянуло. Шнуры напомнили мне коттедж Джинни, ленты, свисающие с потолка, чтобы направлять Нику.
Мать что-то сказала, выведя меня из транса. Под палящим солнцем ее брови были нахмурены, и я заметила, как из ее льняного платья выбилась нитка.
– Простите? – переспросила я, возвращаясь к своей работе.
Но краем глаза я видела, что она продолжает на меня смотреть.
– Я сказала, ты в порядке?
– Почему вы спрашиваете?
– Ты развязала и снова завязала эту гирлянду уже несколько раз.
Я взглянула на красную веревку.
– Я перфекционистка.
– Ты слишком усердствуешь. – Мать привязала свою золотую ткань к основанию верхушки шатра. – Как монарх, я горжусь. Как мать, я обеспокоена.
– Со мной все хорошо.
Я потеряла сон. Я видела его во сне, думала о нем, тосковала по нему. Я измучила свою душу в поисках способов искупить вину, убедить его в том, что он важен. Я искала его в коридорах. Я думала о том, чтобы пойти к нему, бороться усерднее, не принимать отказ. Я жаждала проявить себя.
Иногда «он» – это был Элиот. Иногда – кто-то другой.
Я втянула жгучий воздух через ноздри.
Принцесса не страдает на публике.
Разве что только источник этих страданий не появлялся неожиданно.
Ветер вздохнул. Пробил башенный колокол.
Часто он появлялся в сопровождении какофонии звуков. На мой взгляд, эти звуки предупреждали меня слишком поздно. Я почувствовала его горечь еще до того, как набралась смелости поискать ее источник. Мой взгляд скользнул по вымпелам, вяло свисающим на траву, по зубчатым инструментам и бородатым лицам.
А затем я споткнулась о пару ядовито-зеленых радужек. Мой взгляд остановился вместе с дыханием, и оба запутались в сетях его глаз.
Поэт стоял возле наполовину возведенного шатра в компании троих артистов, которые рассеянно потягивались и перешучивались друг с другом. Рубашка холодного свинцового цвета облегала его фигуру, ее рукава были закатаны до предплечий, открывая не только браслеты, но и испачканные грязью костяшки пальцев. До этого момента он, должно быть, помогал в другой части территории.
Вырез рубашки был глубоким, а ключицы покрывала тонкая испарина. С напряженным лицом и подведенными черным глазами он напоминал презрительного фейри, если принять во внимание эти радужки, чьи цвета были резкими и зелеными, как битое стекло.
Стоявший в стороне строитель засмотрелся на шута и врезался прямо в столб. Однако Поэт этого не заметил. Эти глаза скользнули по мне с презрением, а затем отвернулись – к Элиоту.
Мой друг, стоявший среди группы, настороженно переводил взгляд с меня на шута. Зная о разрыве между нами, Элиот воспользовался случаем и потянулся, чтобы дотронуться до руки Поэта.
Продолжительное поглаживание от плеча до запястья. Жест, призванный завладеть вниманием Поэта.
Их взаимная непринужденность доказывала, что Элиот не ссорился с Поэтом из-за меня. Но сейчас Элиот что-то сказал, на что Поэт перевел взгляд на пальцы менестреля, а затем на него самого. Шут обдумывал что-то в словах моего друга.
Что бы Элиот ему ни сказал, это сработало.
Мои пальцы сжались, душа шнур, который все еще лежал в моих руках. Словно ища наказания, я наблюдала за ними. Каждую секунду, пока их взгляды оставались сцепленными, во мне ломалось еще одно ребро. Я не знала, как говорить с этим Элиотом или с этим Поэтом, ставшими теперь чужими, которые обижались на меня до такой степени, что я стала для них пустым местом.
Они могли быть вместе без каких-либо последствий. У них была эта роскошь. Я не была такой, как они. Я не была рождена, чтобы иметь кого захочу, если это противоречило моему положению.
Мое королевство владело мной. Мои желания были желаниями двора, желаниями народа. Мои радости были их радостями. Мое горе – их горем.
И все же на несколько прекрасных недель я забыла об этом.
Мир померк, превратившись в цветовые пятна и размытые голоса. Ясными оставались лишь Поэт и Элиот, которые устроились в шезлонгах на газоне и смеялись вместе, не заботясь о том, вижу ли я их. Возможно, они даже надеялись, что вижу.
Мне было больно, и я ненавидела их за это, и я сожалела об этом, и я понимала это, и я ничего из этого не понимала, и я скучала по ним, и я тосковала, и я жаждала, и я нуждалась, хотя и не должна была, но я мечтала, и я хотела, но я не могла, и все же я чувствовала, чувствовала и чувствовала.
– Ваше Высочество, – раздраженно выдохнула Мать. – Слушай меня, когда я с тобой разговариваю.
Этот голос прорезал мое сознание. Я повернулась к Матери и огрызнулась:
– Я слушаю.
– Не смей говорить со мной в таком тоне.
– Я на секунду отвлеклась. Разве я не имею на это права? Я слушаю вас уже двадцать лет. Разве этого недостаточно?
– Твои глаза в тенях. Ты стала вялой. Ты устроила переполох на Мирных Переговорах. Тебе далеко не так хорошо. Ты расстроена и не хочешь сказать мне почему.
– Я не скажу вам почему, потому что я взрослая. Дайте мне дышать.
– Я твоя мать и твоя королева, – кипела она от ярости. – Тебе стоит это помнить. Если ты настаиваешь на обратном, то ты не дочь своего отца.
– Если вам от этого станет легче.
Она судорожно вздохнула. Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить, пролетели по воздуху и разнеслись эхом, словно звук рога.
Стук молотков и разговоры прекратились. Судя по всему, тишина наступила уже какое-то время назад.
Наша публика откровенно пялилась. Королевы Зимы опешили. Рабочие и артисты бросали в нашу сторону неловкие взгляды. Семь леди наблюдали за нами с разной степенью удивления, интриги и удовлетворения, словно этих сплетен им хватит на долгие часы.
Брови Элиота нахмурились от беспокойства.
Краем глаза я заметила, как Поэт откинулся на спинку стула. Его пальцы прикрывали рот, а глаза бегали между мной и матерью.
Раскаяние иссушило мои внутренности. Я покачала головой.
– Мама, я…
Но она отвернулась и резко дернула концы своей гирлянды, завязав ее в узел.
– Уйди с глаз моих.
Я заслужила это. И все же я побледнела от того, что она прогнала меня, не дав возможности извиниться, от того, что она вообще втянула сюда Отца, и от того, что использовала память о нем, чтобы содрать с меня кожу.
Вздернув подбородок, я слетела со стремянки, чувствуя на себе взгляд Поэта, но отказываясь отвечать на него. Через час поползут слухи о том, что Осень лишилась рассудка и затеяла ссору на глазах у Зимы, Семерки, придворного шута и целой толпы слуг, строителей и художников.
И мне было все равно.
Когда я проходила мимо дам, Вейл и Пози одарили меня сочувственными взглядами. Однако Каденс понизила голос и хмыкнула:
– И кому нужен карнавал? Травить простака в колодках не может быть веселее этого.
Мать ее не слышала. Каденс об этом позаботилась.
Но я слышала. Как и Поэт.
Его взгляд метнулся к Каденс, и в его зрачках промелькнул необузданный гнев. Дай я ему еще секунду, и он уничтожил бы ее одним лишь движением языка. Я видела это по тому, как его глаза многообещающе блеснули. Он бы сказал что-нибудь, чтобы публично высмеять Каденс, поставить эту девчонку на место. Он бы сделал то, что у него получалось лучше всего, за что люди любили и боялись его больше всего. Все обожали это его умение, до тех пор, пока оно не было направлено против них.
Вот только с меня было довольно. И, по правде говоря, мне не хотелось давать ему этот шанс.
Ярость закипела под кожей и поднялась к запястьям. В приступе гнева я резко развернулась, подошла к этой женщине и с размаху ударила ее по лицу. Звук моей ладони о плоть Каденс прозвучал как пушечный выстрел. Ее голова откинулась от удара, и она вскрикнула, схватившись за пылающую щеку.
Рядом с ней остальные шесть леди застыли в ужасе.
– Бриар! – прошипела Мать.
– Это было не смешно, – процедила я Каденс сквозь зубы. – Если тебе интересно, никого не волнуют твои язвительные и мелочные замечания. От них столько же толку, сколько от твоих глупых ужимок, и я устала слушать и то, и другое. Если ты не можешь сказать ничего с должным уважением, тогда делай свою работу, веди себя как леди, которой ты должна быть, и закрой свой стервозный рот!
Игнорируя оклики Матери, я прошла мимо их компании. Тяжелый взгляд Поэта преследовал меня, пока я ураганом неслась прочь.
Моя юбка хлестала по ногам, пока я спускалась с холма. Второй спуск вел на частную дорогу, которая граничила с нижним городом и заканчивалась у цитадели, где я промчалась по подъемному мосту и ворвалась в сад орхидей.
Пересекая усаженные цветами дорожки, которые служили коротким путем к моим покоям, я сжала руку в кулак. Кожа горела от соприкосновения с полным ненависти оскалом Каденс. Да, тот прилив удовлетворения, который я испытала, шел вразрез с моими принципами. Это противоречило тому, как должна вести себя королевская особа, особенно дочь Осени, известная повсюду как женщина, собранная до безумия.
То, что я была расстроена, вряд ли служило оправданием. Ударив одну из фрейлин Весны, я проявила неуважение к Королеве Фатиме и обесчестила свою мать. Я подала ужасный пример и должна буду загладить свою вину перед двором.
Самодовольная ухмылка поползла по моему лицу.
Чья-то рука метнулась вперед и втащила меня в ближайший куст. Я приоткрыла губы, чтобы закричать, но тут заметила седые волосы, морщинистую, как мешковина, кожу и обезумевшие глаза.
– Джинни, – ахнула я, налетев на нее.
Дрожащая женщина вцепилась мне в локти. Отчаяние было написано на ее обветренном лице.
– Бриар. Слава Сезонам, это ты.
– Что такое… как вы здесь оказались?
– Я не могу найти Поэта. Я искала, но я никогда раньше здесь не была. Я заблудилась и… о, Сезоны.
– Он помогает готовиться к Ночи Жаворонка. Что случилось?
Лицо Джинни осунулось, а в глазах заблестели слезы.
– Я должна была догадаться. Я-я не подумала.
Нет, она не просто не подумала. Она паниковала.
С запозданием я обнаружила взволнованное существо, снующее у моих пяток. Тамбл выскочил из кустов и теперь носился между мной и Джинни, издавая череду низких, отрывистых шипений.
– Это Нику, – выпалила Джинни. – Я думаю, все из-за лент. Тех, что на карнавале. Он, должно быть, увидел их, и – я-я не знаю.
– Расскажите мне, что случилось, – настаивала я.
– Я думаю, это из-за лент. Я спешила, я пыталась, но я опоздала. Они добрались до него.
– Джинни, – потребовала я, отрывая ее руки от лица. – Сосредоточьтесь. Кто до него добрался?
– Стражники. Корона. – Она покачнулась, а затем без сил осела в моих руках. – Он у них. Они забрали Нику.
