Текст книги "Обман (ЛП)"

Автор книги: Наталия Джастер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 31 страниц)

14

Бриар

Дожди шли весь день. Я спала урывками, согреваемая дымящейся чашкой травяного чая, которую принесла мне Джинни. То погружаясь, то выныривая, я дрейфовала между тьмой и ясностью.

Мужской силуэт смотрел на меня из открытого дверного проема. Рука провела пальцами по моему лбу, мурлыча рифму, чтобы унять мою дрожь.

Мимолетное видение: мы с мамой уютно устроились в постели и шепчемся под одеялом.

Вспышка: отец срывается на меня, затем мое маленькое тело убегает в лес полевых цветов, затем мои глаза выглядывают из укрытия, пока он отчаянно ищет меня.

Где-то посреди ночи я проснулась и обнаружила, что соседний матрас пуст. Откинув одеяло, я встала и, прихрамывая, подошла к дверному проему. Нуждаясь в успокоении, я заглянула за угол и увидела их.

Поэта и Нику.

Они спали на полу в гостиной, переплетясь друг с другом в свете умирающего огня. Голова ребенка покоилась на плече отца, пока Поэт ровно дышал в волосы сына. На обоих были одинаковые нахмуренные выражения лиц, так что я практически могла попробовать на вкус очарование этой картины.

Я выздоравливала в комнате Нику, которую он делил с отцом, а значит, я потеснила Поэта на его кровати. Я бы разбудила их и настояла на том, чтобы они вернулись на свое законное место, и что мне будет хорошо и на полу, но они выглядели такими умиротворенными. У меня не хватило духу тревожить их, и что-то подсказывало мне, что Поэт все равно бы отказался.

Вернувшись, спотыкаясь, к его кровати, я растворилась в матрасе. В первую ночь я, возможно, была слишком в бреду, чтобы заметить это, но теперь с подушки поднимались ароматы амбры и ветивера.

Я перевернулась, но чтобы избежать этих запахов или раствориться в них – я не могла сказать. Когда я повернулась, покрывало обвило мою талию, словно пара рук, твердых и сильных.

И по мере того, как мир расплывался, падение сопровождалось сном. Я чувствовала, как его тепло заполняет эту кровать, как его тело напрягается при каждом движении, как его дыхание сбивается о мое, а наши конечности переплетаются. Я видела, как мои бедра раздвигаются, как его талия врывается в пространство между ними, как наша кожа покрывается испариной, моя спина выгибается, а рот приоткрывается в беззвучном стоне, и его имя срывается с края моих дрожащих губ.

Монтаж разворачивался, изобилуя видениями нас обнаженных. Он и я в этой тесной, темной комнате, вдали от всех, кто мог бы услышать, как я вцепляюсь в его перекатывающуюся спину и разбиваюсь под ним вдребезги, мой голос хрипнет от ускоряющегося темпа его бедер.

Затем последовали образы его глаз, с черной подводкой по краям и нарисованным ромбом, пересекающим один из них. Запретный шут, нависающий надо мной, прорывающийся сквозь меня, берущий меня. Его бедра, вбивающиеся в мои, его стоящая длина – он бы назвал это своим членом – погружающаяся в мои влажные складки, расширяющая их, распахивающая. Его зеленые радужки, вспыхивающие удовлетворением, его зрачки в огне, и мое отражение, распадающееся внутри них.

Он, пригвождающий меня к матрасу. Я, принимающая каждый толчок этого члена.

Мы одни, бросающиеся друг на друга, желающие друг друга, рвущие друг друга в клочья.

Я выгнулась от этой фантазии и с судорожным вдохом пришла в сознание. Мои глаза резко распахнулись и заметались по потолку, пока тяжелые выдохи срывались с моих губ. Мои икры запутались в одеяле, грудь ныла от необъяснимой потери, а средоточие моих бедер налилось жаром. Интимные стенки моего нутра были настолько влажными, что пропитали мое нижнее белье.

Я лежала там, измученная, ошеломленная, в постыдном беспорядке. Ткань платья натирала соски, ставшие слишком чувствительными, а душный наряд лип ко мне слишком плотно.

Вернулись фрагменты моего сна – декадентские видения, включающие влажную кожу, зубы, впивающиеся в чью-то нижнюю губу, и умелые пальцы, обрисовывающие мои колени – а затем раздвигающие их в стороны.

Я резко села, моя рука метнулась к груди, отчаянно пытаясь успокоить пульс. Желудок сжался от чего-то похожего на тоску. Но в бессознательном состоянии или нет, как я смею фабриковать подобные видения о своем заклятом враге, будучи гостьей в убежище этой семьи – и пока сплю так близко к Поэту и его сыну.

Я покачала головой, рассыпав запретные образы, как стеклянные шарики. Это была всего лишь иллюзия, не более того.

Солнечный свет просочился в комнату и позолотил мои пальцы на ногах. Облака рассеялись, уступив место новому дню.

Я спустила ноги с матраса и встала, затем потянула за края платья и поморщилась, глядя на испачканный материал. Грязь размазалась по ткани, а несколько дыр уродовали юбку. Я потела и спала в нем две ночи.

Две ночи на данный момент. Элиот, должно быть, меряет шагами комнату. Мама, должно быть, паникует, задаваясь вопросом, не потеряла ли она еще одного любимого человека в весеннем лесу.

Я зажмурилась. Мы уедем отсюда достаточно скоро, теперь, когда моя нога идет на поправку.

Смирившись, я оглядела комнату. Кто-то оставил мне подарок, сложенный на кровати Нику. Платье цвета льна с застежками спереди и рукавами до локтей. Рядом с нарядом лежала пара вязаных носков, и обе вещи пахли лавандой.

Тряпка, кусок мыла, а также таз и кувшин с водой ждали на комоде. Со вздохом благодарности я стянула с себя свое платье, вымылась и облачилась в чистую одежду, прежде чем зашнуровать ботинки.

Мне следует переплести свой пучок в новую прическу. Так будет подобающе в компании незнакомцев. По крайней мере, так было бы в Осени.

Как бы то ни было, это была Весна. К тому же, после того, как мои локоны были стянуты так долго, мысль о том, чтобы сплести их в очередной ограничивающий стиль, грозила обернуться головной болью.

Распуская и встряхивая волосы, я подумала о Семерке. Я представила, как приветствую их вот так, во всей своей потрепанной, покрытой шрамами от линикса славе, с локонами, свободно спадающими по спине.

Мои губы изогнулись в веселой улыбке. Я на цыпочках вышла из комнаты и впервые смогла толком разглядеть коттедж.

Место было причудливым, наполненным теплыми, насыщенными цветами. Под ковром с узорами стояли мягкие кресла, обращенные к потрескивающему камину. Внутри висел котел на крюке, а на каминной полке стояла ваза с сухоцветами.

Круглый стол и стулья уютно разместились в угловой кухне. Во встроенном шкафчике хранились ступка и пестик, а также банки с измельченными травами и древесной стружкой. Железные котелки и пучки сушеных цветов висели перед окном, а на полках красовались дорогие лакомства вроде меда и сахара, возможно, купленные на жалованье Поэта.

Четыре шнура из лент свисали с потолка, каждый был предназначен для того, чтобы направлять Нику в разные зоны коттеджа. Я проследила за ними, чтобы посмотреть, куда они ведут.

Оранжевый – в комнату Нику. Желтый – в комнату Джинни. Зеленый – в гостиную. Синий – в ванную на заднем дворе дома.

Затем я вышла на улицу. Деревья вонзались в небо, их стволы венчали кроны, более зеленые, чем в любом другом Сезоне. Маки и маргаритки топорщились из травы, каждый вид полевых цветов рос пучками, а не был разбросан повсюду.

Круглый коттедж был уединенным, спрятанным на небольшой поляне, где журчащий ручей прорезал траву. Поток издавал булькающий звук, а с верхушек деревьев разносилось карканье. И хотя земля все еще была мокрой от шторма, солнечный свет разлился по моему лицу.

– Любишь ягоды?

Ошеломленная, я резко повернулась к пожилой женщине, стоявшей возле загона в нескольких шагах от меня. Загон был домом для кур, клюющих землю, крапчатой лошади, смотрящей в пустоту, грядки с овощами и телеги, припаркованной на заднем плане.

Рука женщины перекинулась через пустую корзину, покоящуюся на ее бедре.

– Прости, если напугала.

У нее был голос, который поднимался из земли, так, как я представляю себе звук корня, если бы он мог говорить. Там, где большинство людей позволяли своим словам улетать, ее речь обладала крепким, основательным свойством.

– Вовсе нет, – солгала я. – Вы что-то говорили о ягодах?

– Гроздевые ягоды. – Женщина указала большим пальцем на куст, усыпанный розовыми плодами. – Лучшее, что есть в Весне. В смеси с правильными ингредиентами они хороши для выпечки, кровообращения, борьбы с недосыпанием и предотвращения нежелательной беременности. Что? – хихикнула она, когда багрянец залил мои щеки. – Это земля сексуального изобилия, милочка. Здесь так же легко размножаться, как и сводить на нет способность к зачатию. Флора и ее плоды играют в этом свою роль. Да я готова поспорить, эти ягоды могут всё, разве что не обратить твой возраст вспять. О каких еще фруктах ты можешь такое сказать?

– К тому же, они восхитительны. Мои Поэт и Нику их обожают. Насчет тебя я не уверена, поэтому спрашиваю, прежде чем положить тебе на тарелку ягодное печенье. У меня как раз есть партия горяченьких, если хочешь.

Вчера я прикончила хлебную миску и убедилась, что это осеннее зерно, которое Поэт, должно быть, принес из запасов Базила и Фатимы. Мы экспортировали его из Осени, и несколько бочонков сопровождали нас с мамой в нашем путешествии сюда. Печенье, которое предлагала Джинни, скорее всего, было того же качества.

Когда мой живот заурчал, женщина расплылась в улыбке.

– Звучит как «да». Доброе утро, Ваше Высочество.

Моему языку потребовалось мгновение, чтобы продолжить функционировать.

– О, нет нужды называть меня так. И, эм, доброе утро. Меня зовут Бриар.

– Ты уверена?

– Если только мои родители мне не врали.

– Я имела в виду, ты уверена, что разрешаешь мне обращаться к тебе по имени? Даже в резвой Весне это не подобает, Высочество.

– Я слишком устала, чтобы вести себя подобающе.

– Судя по твоим распущенным волосам, так оно и есть. Да и вообще, было бы преступлением сковывать такой огненный цвет в косу. – Она переложила корзину на другое бедро. – Посмотри на меня, забыла представиться. Мои мальчики зовут меня Старой Джинни. Полагаю, реверансы не обязательны? Мои кости этого не выдержат.

Я улыбнулась.

– Я благодарна вам за то, что вы позаботились о моей ноге. И за еду, и за одежду. О, и за принадлежности для мытья.

– Не глупи. Это не составило труда. У нас есть ванная, где ты сможешь нормально помыться позже, но я решила, что кувшин для начала лучше, особенно когда ты только проснулась. Только смотри, не намочи эти швы.

– Я буду осторожна.

– Хорошо. А это платье у меня с тех пор, как я была в твоем возрасте. И насчет твоей ноги – это не было обузой. Когда Поэт впервые появился, у меня не было денег на лекаря. Теперь у нас есть монеты, но нет целителя, которому мы могли бы доверить Нику. Мне пришлось научиться заботиться о своих мальчиках, и научиться быстро. То, что мы окружены земляными лекарствами, помогло, так что я справилась. – Она погрозила мне пальцем. – Тебе повезло, что ты не подхватила инфекцию. Крепкая ты. К завтрашнему дню будешь ходить лучше, чем Поэт.

Я подавила искушение позволить глазам блуждать.

– Где он?

– Вы как раз разминулись. Он взял Нику и Тамбла, чтобы собрать мне партию тысячелистника.

Поэт рассказывал мне о хорьке, который составлял Нику компанию. Что касается Джинни, я могла представить, сколько ухода требовал этот коттедж и его посевы. Выросшая среди полей и садов, я была знакома с такими задачами.

Я указала на ягодный куст:

– Могу я вам помочь?

Джинни нахмурилась, глубокие морщины на ее лице стали еще резче.

– Эта работа не для принцессы.

– Я предпочитаю трудиться своими руками. В Осени я принимаю участие в сборе урожая.

– Ты работаешь в полях? – спросила она, опешив.

– Чтобы править полями, нужно их знать. Кроме того, я бы с удовольствием чем-нибудь занялась вместо того, чтобы сидеть сложа руки. Я никогда раньше не собирала гроздевые ягоды.

– Тогда я научу тебя после завтрака. Только береги ногу. Сядь в траву и собирай с самого низа. Я займусь верхушками кустов.

После того как я поела и запила печенье черным чаем, Джинни показала, как срывать ягоды у самого основания их стеблей. Она даже накрыла мои руки своими увядшими ладонями.

– Дай я тебе покажу.

Мои пальцы напряглись.

– Вообще-то, я… я сама справлюсь.

Но она проигнорировала меня.

– Нужно быть нежной, чтобы они не лопнули и сок не вытек, видишь? – Она соединила наши руки вместе, ее кожа была теплее моей. – Моя мама учила меня, что всё дело в ловкости рук. Если сделать все правильно, у нас будет дар сладости.

Ее тон смягчился, стал благоговейным и заговорщическим, словно она передавала мне какой-то секрет.

Дома у меня была двоюродная бабушка, матриарх, которая мне очень нравилась, но которая редко нас навещала. Кроме нее, у нас с мамой были только мы друг у друга.

Как давно мы делили подобный момент? Как давно я позволяла этому случиться?

Ком разбух у меня в горле. Я расслабилась, поддавшись наставлениям Джинни.

Когда она отпустила меня, я нашла свой ритм. Мы работали в молчании, переходя от куста к кусту, время от времени пробуя фрукты. Хотя я оставалась сидеть, мои суставы ныли, а пот проступал пятнами на платье.

Джинни рассказывала мне о флоре Весны. Эта земля была далеко не так развита в медицине, как Зима – ни один другой Сезон не мог претендовать на это звание – но каждое королевство выращивало свою собственную магию.

В Весне природа давала основные восстанавливающие средства, от лекарств до противоядий. А также мощные галлюциногены, афродизиаки, контрацептивы и средства профилактики заболеваний, развивающихся от совокупления. Хотя, учитывая, что это Сезон возрождения, последнее заболевание встречалось редко.

Женщина не любопытствовала и не задавала мне вопросов обо мне самой. Было сюрреалистично находиться где-то, где никто не мог меня найти, вместо того чтобы сидеть взаперти в крепости, обремененной расписанием, обязанностями и этикетом.

Не то чтобы я была против всего этого. Рутина была надежной, обычаи – незыблемыми.

И все же было приятно освободиться от любопытных взглядов и взоров, поглощающих меня, куда бы я ни пошла. Тяжесть всеобщего внимания спала с моих плеч.

По правде говоря, я бы хотела, чтобы у меня было больше времени на сбор урожая дома. Мне нравилось чувствовать, как мои руки зарываются в землю, внося свой вклад в ее жизненный цикл. Чем грязнее становились мои пальцы, тем больше внутри меня прорастало некое вызывающее любопытство, щекочущее мой живот.

Джинни издала озадаченный звук.

– Никогда не думала, что доживу до дня, когда принцесса испачкает ногти в грязи. Как никогда не думала, что доживу до дня, когда Поэт созреет для королевской особы.

Я резко выпрямилась, опрокинув корзину.

– Между нами все не так.

Она должна знать, что подобное в любом случае было запрещено. Насколько бы могущественным, известным и желанным ни был Поэт, традиции перевешивали это. Наша разница в рангах разделяла нас целыми мирами, и что-либо серьезное было бы невозможно, даже если бы мы этого захотели.

Чего никто из нас не хотел.

Лицо Джинни заострилось. Очевидно, она услышала мои невысказанные мысли. Но прежде чем я успела извиниться, она сказала:

– Ему предлагали титул лорда.

Я сдержала себя, чтобы не раздавить горсть ягод и не забрызгать все соком.

– Базил и Фатима предложили Поэту титул?

– И земли тоже. По выходе на пенсию, конечно. Такое бывает, когда шут становится таким же боготворимым, как он. Мой мальчик входит в комнату, и каждая голова поворачивается. Неважно, кто занимает самый высокий пост. Либо они вожделеют его, либо затаив дыхание ждут, жаждая узнать, что он сделает или скажет.

– Значит, вы бывали при дворе.

– Не-а. Я там не бываю, но мне это и не нужно. Слава моего сына распространяется, и он сам подтверждал или опровергал мне каждую сплетню. К тому же, это нетрудно представить. – Она криво покачала головой и поставила корзину прямо. – Что касается Короля Базила и Королевы Фатимы, он их самый ценный актив. Когда у людей столько престижа, они становятся избалованными. Это не первый случай в истории.

Справедливо. Я всегда это знала, и все же.

– Поэт ничего не говорил.

– А когда он должен был это сделать? – парировала она, затем пожала плечами. – И вообще, какое это имеет значение? Поэт почтительно – и осторожно – отклонил предложение. Чтобы не оскорбить Корону, этот хитрец обставил все так, будто не мог вынести разлуки с ними, даже в будущем.

Я опешила.

– Но почему?

Женщина подняла брови и посмотрела на меня взглядом, который говорил: «А сама как думаешь?»

Ох. Какой-то узел скрутился в моей груди. Наличие титула дало бы ему больше влияния, но это также привлекло бы больше бдительных глаз, чем уже завоевала его популярность, что могло бы поставить под угрозу секреты, которые он пытался сохранить. Это означало бы рост общественных обязанностей и меньше времени с семьей.

Собственность для Нику и Джинни по выходе на пенсию не защитила бы их. Только не с толпой бестактных – и, вероятно, нетерпимых – слуг, снующих по коридорам. Более того, это означало бы разлуку с Короной, а именно там Поэту и нужно было быть, если он хотел наилучшим образом защитить Нику.

Находясь рядом со своими монархами, Поэт мог следить за ними десятилетиями, направлять их в нужную ему сторону. Но вдали от короля и королевы он потерял бы этот рычаг воздействия.

Я понимала это. Это был тонкий баланс, игра за власть, требующая такта и близости.

Шут мог бы назвать это жонглированием.

Я поймала взгляд Джинни и покраснела.

– Я ни в коем случае не хотела сказать, что мой класс слишком хорош для него, – поспешила я объясниться. – Это просто не…

– Запрещено, – заключила она. – Но то, что запрещено, и то, что происходит, не всегда одно и то же.

– Мы просто терпим друг друга.

– Дай-ка я угадаю, как это началось. Ты случайно не нашла ленту, ожидавшую тебя по прибытии в замок, а? – И поскольку мое явное изумление говорило само за себя, она хмыкнула. – Мы не храним секретов друг от друга. Я прекрасно осведомлена о том, что он делает с этими лентами. Не могу сказать, что одобряю это, но он взрослый мужчина, и я знаю, почему он это делает.

Женщина сбросила еще одну горсть ягод в свою корзину.

– Я знаю этого мерзавца с пеленок. Поэт – высокомерен, тщеславен как никто, и у него больше любовниц, чем мать хотела бы сосчитать, но у него также сильное сердце. Он боготворит своего сына, он отсечет себе конечности, чтобы уберечь этого ребенка, и он сокрушит любого, кто встанет на его пути. В этом он осторожен, всегда был таким.

– Если бы он тебя ненавидел, он бы быстренько тебя заштопал. Затем перекинул бы тебя через плечо, как мешок с ячменем, и потащил бы обратно ко двору, независимо от того, который час и сколько бы это заняло, только чтобы ты не пробыла здесь достаточно долго и не заметила Нику. – Она сделала эффектную паузу. – Но он оставил тебя здесь. Он рассказал тебе о своем побеге, и ты сама увидела этого мальца.

Поэт официально представил меня Нику вчера, после нашего разговора. Нику стал называть меня Колючим Кустом.

– Этот карапуз может выжать все соки своими объятиями из незнакомцев, – призналась Джинни. – Он может перечислить каждую траву в этих краях, но спроси его, где их найти, и он не поймет, о чем ты говоришь. Спроси его, где север, и он укажет на твои ноги. Спроси его, где я сплю, и он не сможет тебе ответить, не посмотрев на шнуры на потолке. Поэт доверяет тебе это знание. Даже уважает тебя.

Она откинулась назад в задумчивости.

– Посмотри на себя: собираешь со мной ягоды в грязи, говоришь, что я могу называть тебя по имени. – Ее взгляд испытующе вонзился в мой. – Ты королевская особа, которая мыслит иначе о людях. Я права?

Поняв, о чем она на самом деле спрашивает, я кивнула.

Она кивнула в ответ.

– И не думай, что я верю в эту чушь про тебя и Поэта. Вы терпите друг друга, говоришь? Есть такие искры, которые разрывают людей на части, а есть такие, которые притягивают людей друг к другу, как мотыльков к пламени, как бы они ни пытались этому помешать. У него сексуальные прихоти сатира, он рожден с языком, чтобы приправлять специями пироги и раздвигать ноги, но эти вещи никогда не удерживали его внимание так долго. Отрицание этого не принесет пользы ни одному из вас, так что будь осторожна.

Я отвернулась к кустам и сосредоточилась на своей задаче. Было бы грубо поправлять ее, поэтому я не стала утруждаться.

Мы работали до тех пор, пока сумерки не окрасили деревья в серо-голубой свет. Поэт и Нику, должно быть, вернулись когда-то до этого, а мы и не заметили, потому что их голоса донеслись из кухни, когда мы вошли. Ребенок сидел на столешнице и радостно хлопал в ладоши, пока его отец жонглировал нектаринами вокруг своей головы.

Джинни просияла, нежность разгладила морщины на ее лице. Она громко вытерла руки.

– Ну вот. Теперь я знаю, почему мои нектарины всегда в синяках.

Затем Нику увидел меня и радостно взвизгнул:

– Колючий Куст!

На что Поэт резко обернулся, и на его губах, без сомнения, уже была готова критика. Но затем он замер, и его глаза скользнули по моей фигуре. Унижение ошпарило мою плоть. Кусочки земли забились мне под ногти, грязь и ягодные пятна покрывали платье, которое я одолжила, а пот блестел на коже под сползшим вырезом – верхние застежки расстегнулись.

К тому же, мои волосы свободно спадали вниз. К этому времени они, должно быть, напоминали живую изгородь. Локоны рассыпались по плечам неопрятными рыжими зарослями, пряди спутались и сбились в комки.

Если бы кто-нибудь при дворе увидел меня в таком виде, мне бы всю жизнь это припоминали. Позор клеймил бы меня до конца моих дней в Весне.

Поэт был одет в кожаные штаны и жилет, который облегал его фигуру, жилет без рукавов выставлял напоказ бицепсы, которые можно было бы высечь из камня. По сравнению с ним я выглядела как ходячая катастрофа.

И все же, вместо того чтобы торжествующе ухмыльнуться, отпустить язвительный комментарий по поводу моей внешности, а затем шантажировать меня этим откровенным моментом, шут просто смотрел. Фрукт так и остался лежать в его руке, забытый. Эти зеленые радужки скользили по моему лицу, проходя по волосам так, словно он никогда прежде не видел этого цвета.

Мой живот перевернулся. Трепещущее ощущение пронеслось по телу.

Пока мы разглядывали друг друга из разных концов коттеджа, температура, казалось, поднялась – то ли от камина, то ли от кипящего внутри котла.

Пожилое горло прочистилось. Этот звук прорезал наш транс. Но даже так, лицо Джинни сморщилось от веселья.

Мы сидели за столом, ароматы говядины, моркови и лаврового листа пропитывали кухню. Поэт и Джинни бдительно следили за тем, чтобы каждый предмет – от вилок до салфеток – лежал на одних и тех же местах, как бы часто ими ни пользовались, чтобы несоответствия не сбивали Нику с толку.

Я была внимательна и делала то же самое, за что удостоилась нескольких непонятных взглядов от его отца.

Во время трапезы каждый член семьи пытался доминировать в разговоре, затопляя кухню байками, остротами и историями. В какой-то момент Джинни сказала мне:

– Мой Поэт не всегда был таким хитрым. В первый раз, когда он практиковал сальто…

Поэт закрыл лицо ладонью в глубоком отчаянии.

– Разве мы только что не говорили об этом? Я же просил тебя прекратить с этой проклятой историей.

Это только подогрело мое любопытство.

– Что случилось?

Но на середине рассказа Поэт перегнулся через стол.

– С меня хватит.

Он с размахом бросил салфетку и попытался зажать Джинни рот рукой. Это вылилось в шуточную борьбу, кучу кудахтанья с ее стороны и смех со стороны Нику.

Я улыбнулась, наблюдая за их перепалкой. Удовлетворение окутало меня, как шаль, в сочетании с завистливой болью, с которой я не могла смириться.

К тушеному мясу подали запеченную вишню. Я поднесла дымящуюся ягоду ко рту, положила ее на язык и прикусила. Сладость и терпкость смешались на моем нёбе.

Пока я жевала, я чувствовала его внимание как нечто осязаемое, таинственное. Оно было приковано к движениям моей челюсти, к мышцам моего горла, когда я глотала, и к тому, как я прижимала салфетку к губам.

Я унесла воспоминание об этом взгляде в постель, и оно поселилось в моих мыслях до глубокой ночи. Несколько часов спустя я проснулась от неприятной сухости во рту. Сонная, но страдающая от жажды, я вышла из комнаты на кухню, шаркая ногами как можно тише.

Было слишком темно, чтобы разглядеть гостиную, где спали Поэт и его сын. Тем не менее, одинокий луч лунного света пронзил маленькое окно на кухне. Этого было достаточно, чтобы найти дорогу. Ранее я видела кувшин с водой на столешнице, но рыскание среди банок с вареньем и емкостей с мукой не увенчалось успехом.

– Ищешь что-то, Принцесса? – поинтересовался вкрадчивый голос.