Текст книги "Обман (ЛП)"

Автор книги: Наталия Джастер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

Мягкими рывками бедер он преодолел разрез моих панталон. Разбухшая длина его плоти пронеслась по моим намокшим складочкам и надавила на самый чувствительный бугорок. Острый всплеск ощущений вырвал у меня громкий крик.

Из груди Поэта вырвался измученный хрип:

– Всемогущие Сезоны, Бриар.

Должно быть, он тоже это почувствовал, потому что его член затвердел еще сильнее. С рычанием он захватил мой рот, резко толкаясь внутрь языком. Каждый волнообразный изгиб его талии совпадал с поцелуем и вызывал череду стонов с моих губ, которые Поэт жадно проглатывал.

Голова шла кругом. По телу пробегали искрящиеся разряды. Это было похоже на ласки самой себя, вот только в тысячу раз мучительнее.

Я закрутила бедрами навстречу его толчкам; моя расщелина была такой мокрой и жаждущей. Соки текли из меня, капая на ствол его члена.

Поэт снова отстранился, чтобы посмотреть на меня, и его черты исказились, став резкими, болезненными и собственническими.

И это я так на него действовала, и никто другой.

Эта мысль наполняла меня гордостью и силой, пьянящей не меньше, чем давление его члена. Каждая клеточка моего тела ожила, пока я скользила по нему. Я цеплялась за шута, двигаясь в такт его бедрам, в погоне за горячим напором, что окатывал мои ноги и бурлил в складках.

Мои стоны сорвались на крик:

– Я… Я…

– Да, моя колючка, – проскрежетал он, целуя мой приоткрытый рот. – Именно это ты сейчас и сделаешь.

И я сделала это. Удовольствие закрутилось по моим складочкам спиралью, ускоряясь все сильнее. Мои суставы напряглись, когда это чувство хлынуло между бедрами, захватило кончик клитора и, наконец, взорвалось. Я забилась в спазмах в его руках. Сила оргазма прорвалась сквозь меня, выталкивая нечленораздельные звуки с моего языка.

В глазах потемнело, когда я выгнулась навстречу ему. Я кричала и кричала, пока его рот стремительно накрывал мой, поглощая этот дикий шум, а его член покачивался в просвете моих бедер, потираясь обо меня и лаская. Его губы приглушали звуки, не давая им разнестись по комнате: он целовал меня на протяжении всего оргазма, целовал так глубоко. Мои стенки судорожно сжимались у его плоти, бедра то и дело вздрагивали, а мое удовольствие изливалось прямо на него.

Наконец я бессильно опустилась на ковер. С довольным мычанием Поэт оторвал свои губы от моих.

С моих губ срывалось тихое прерывистое дыхание, и, открыв глаза, я увидела его, нависшего надо мной, с потемневшим от удовлетворения взглядом.

Обессиленная, я потянулась вверх, чтобы обхватить его за челюсть. И он тут же замедлил свои движения; его таз и член замерли.

Недовольный вздох сорвался с моих губ, но протест длился недолго, так как Поэт просто уставился на меня. Сурьма под его ресницами слегка размазалась. Эти глаза полыхали в полумраке, и что бы он ни видел, ни чувствовал или ни думал, я не могла сказать наверняка. Но что-то в его выражении лица изменилось, пока он наблюдал за тем, как я спускаюсь с небес на землю.

В нем возобладало нечто иное – нечто живое, беспрецедентное и невероятно нежное.

Мое сбивчивое дыхание эхом разносилось по комнате и никак не хотело утихать. Впитывая этот звук, Поэт провел тыльной стороной своих черных ногтей по моей скуле.

Несмотря на то, что мы только что сделали, теперь он прикасался ко мне совсем иначе: одержимо, завороженно, почти неуверенно. Наши бедра все еще были плотно прижаты друг к другу, когда его руки очертили мои колени, поднялись к талии и скользнули по ребрам.

Мой короткий рукав сполз, окончательно обнажив корсаж, но кашемировое платье прилипло к телу, казалось слишком тесным, и я хотела снять его, избавиться от него и никогда больше не надевать.

Каждое место, которого касался Поэт, отзывалось дрожью. Все это время он изучал меня, а я – его. Каким-то образом этот взгляд казался еще более интимным и пронзительным, чем все то, что его тело только что со мной делало.

Воодушевившись, я провела по линии его плеч, обхватила сильные запястья и ухватилась за алую ленту-браслет, слегка потянув за нее.

Порочная ухмылка скользнула по его губам, прежде чем снова раствориться в восхищении, причем настолько сильном, что я усомнилась, исследовал ли он когда-нибудь кого-то в таком неспешном темпе.

Мы превратили это в провокационную игру, обмениваясь прикосновениями. Завороженный, он провел большим пальцем по моей нижней губе, по пульсирующей венке на виске и по непослушной пряди волос, выбившейся из косы, а затем аккуратно заправил ее мне за ухо, прослеживая узор плетения.

Я провела по краю его челюсти. Его указательный палец прочертил линию вниз по моей шее, а я опустила ладони на верхние изгибы его ягодиц. Он погладил под моей икрой, отчего та словно превратилась в жидкость. И когда я скользнула ниже, чтобы сжать ямочки на его заднице, его резкий вдох отозвался звоном в моих ушах.

Рядом с шутом мир отступал на задний план, и я становилась кем-то другим – кем-то импульсивным и безрассудным.

А затем я с долей разочарования кое-что осознала: он не кончил вместе со мной. В какойто момент мои ноги расцепились и соскользнули с Поэта, но я сдвинулась, чтобы обхватить его снова и вернуть то, что он мне подарил. Когда я начала тереться своим влажным лоном о его член, хриплый стон Поэта сопроводил отрицательное покачивание головой.

– Нет, милая, – прошептал он. – Только ты.

А затем он прижался губами к моим. Он завладел мной еще одним сокрушительным поцелуем; его ладони впились в мой затылок, наклоняя мою голову навстречу его настойчивому рту.

Наши отчаянные губы слились воедино. Мой язык сплелся с его – меня переполняли слова, которые хотелось произнести, но желания говорить оставалось все меньше.

Это произошло, и у меня не было никаких оправданий.

25

Бриар

О Сезоны, это продолжало происходить.

Из-за гобелена в коридоре метнулась рука, когда я проходила мимо. Она схватила меня за запястье и втащила в темную нишу. Я ахнула, когда меня поглотил мрак, а чьи-то руки обхватили за талию.

Мои кулаки сжались, готовые обрушиться на нападавшего. Но затем я узнала его запах, очертания его тела и силу его хватки.

Взглянув вверх, я столкнулась с парой зеленых глаз, подведенных размазанным черным цветом. Казалось, он забыл смыть сурьму накануне вечером. Более того, он выглядел так, будто совсем не спал – словно кто-то ворвался в его сны и разорвал их в клочья.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать. Однако слова замерли на губах, когда его взгляд выжег дорожку на моем лице. Шут дал мне меньше секунды на раздумья, прежде чем вжать меня в себя и накрыть мои губы своими.

Жаркий плен его рта довел меня до исступления; его язык проник внутрь, сплетаясь с моим. Я застонала ему в губы, и этот звук скользнул в его горло. Для моих ушей этот стон прозвучал менее хрупко, более уверенно. В то время как пальцы на моих ногах рефлекторно поджались, все остальное тело почувствовало себя сильным, защищенным.

Я зарылась пальцами в его волосы и завладела этим ртом, отвечая на поцелуй. Его твердое тело укрыло меня, словно щит. Мои пальцы скользили у корней его волос, как терновые лозы. В тот самый миг, когда кончик моего языка коснулся его, из груди Поэта вырвался глубокий рокот.

Мир закружился, когда он прижал меня к ближайшей стене. Мой позвоночник ударился о каменную кладку. Его губы неистово сминали мои, поглощая меня целиком. Наши языки сплетались в бешеном ритме, потому что время было на вес золота.

Он подхватил мое бедро под руку, закинул его себе на бедро и властно вторгся в мой рот. Плоскость его языка резко терлась о мой, пока все мысли не испарились. Его твердое тело распластало меня по стене, а его губы спустились от моих к впадинкам ключиц, где он с силой втянул кожу.

С коротким вскриком я выгнулась навстречу камню. Пока я рассыпалась на части, он поднял ко мне свое одурманенное лицо и жадно проглотил звуки, которые я издавала.

Но я подчинила его себе лишь тогда, когда выпустила его волосы, провела пальцами по его плечам и скользнула дрожащим пальцем вниз по позвоночнику. Губы Поэта дрогнули. Он со свистом втянул воздух, и его тело содрогнулось, прижимаясь ко мне.

Как же мне нравилось стирать насмешку с этого рта. Как я наслаждалась тем, что мое прикосновение могло причинить ему такой урон.

Я могла бы править нацией. И я могла бы делать это с ним. Но я не могла сказать, что из этого давало большее чувство власти.

Мы крали время. Каждая встреча была сопряжена с риском, каждый шаг на цыпочках отдавался в коридорах ураганом. Это делало спешку необходимой. И это разжигало нас.

Он был импульсивным, я – расчетливой, и при этом мы оба сохраняли осторожность.

Поэт, безусловно, был хитрецом. Всякий раз, когда он хотел меня видеть, в моей комнате появлялись послания, и было совершенно неясно, как они туда попали. Обычно в них содержались стихи, загадки или откровенный флирт.

Либо я находила ленту, привязанную к цветку в одном из садов – подсказку у тропинки, направлявшую меня в нужную сторону. Эти знаки всегда появлялись на рассвете или в сумерках, когда было легче всего незаметно проскользнуть через потайной ход из моих покоев.

Каждый раз меня пронизывал ужасающий трепет. Находя эти конверты или полоски ткани, мне становилось все труднее сдерживать улыбку.

Эти бурные ощущения казались каким-то нарушением законов природы; я совершенно не узнавала саму себя, словно просыпалась не на рассвете, а с наступлением ночи.

Это было естественно, стихийно: мое тело само знало, что и как нужно делать. Стоило его рукам коснуться меня, как я превращалась в настоящую нимфу – дерзкую, раскрепощенную, дикую.

Я наслаждалась тем, как он держал меня, и еще больше упивалась тем, как я держала его в ответ.

В промежутках между нашими встречами на поверхность всплывали тревога, раскаяние и усталость. Я постоянно оглядывалась через плечо, ожидая встретить чей-то проницательный или пристальный взгляд.

Поэт прижал мою спину к своей груди. Его конечности обхватывали меня в огромном кресле перед ревущим камином: одна нога покоилась на подушке, другая лениво вытянулась вперед. Полночь заливала комнату глубоким синим цветом, а языки пламени слизывали тени.

Он рассеянно и методично массировал мои плечи, разминая мышцы большими пальцами и снимая напряжение, пока я изливала душу. Разочарование из-за того, что меня отстранили от Мирных переговоров, взяло верх. Он слушал, отвечая на мои гневные тирады сарказмом и прямотой.

После этого я слушала его рассказы о воспитании Нику. Моим любимым стала история о том, как малыш, только начав ползать, стал одержим охотой за гонимыми ветром листьями на траве.

В этих обстоятельствах была и своя доля мрака. Признания лились из него потоком, словно Поэту до тошноты надоело сдерживаться. Его лицо исказилось, когда он признался, как это было страшно – впадать в панику от мысли, что Нику может уйти далеко от коттеджа, туда, где его кто-нибудь найдет.

Тревога за судьбу сына изматывала Поэта до такой степени, что ему хотелось кричать, и однажды он даже сбежал в лес, чтобы дать там волю эмоциям.

Я слушала, а затем шептала слова утешения и поддержки, напоминая ему о том, какого прогресса он добился в отношениях с монархией, и убеждая в том, насколько сильно его влияние на правителей Весны.

Зачастую мне не терпелось поделиться с ним любыми идеями или случайными мыслями, которые занимали мой разум, а после этого я давала объективную оценку эпической поэме, над которой он работал.

Мы спорили и размышляли, ссорились и откровенничали, тихо переговариваясь о прошедшем дне и людях, которые его наполнили.

Мысли о Матери и Отце я держала при себе – не потому, что не хотела делиться, а потому, что подозревала: Поэт увидит меня насквозь, услышит то, о чем я умолчала, и поймет страхи, которые за этим стояли.

Мы с Матерью прогуливались по коридорам в сопровождении отряда стражников, когда в противоположном конце холла появился Поэт.

Мой пульс бешено забился, когда он небрежной походкой направился ко мне в окружении свиты артистов. Танцоры, воздушные гимнасты, акробаты и музыканты шли по обе стороны от него: одни рельефные, как мрамор, и гибкие, как стебли цветов, другие – пышные и фигуристые.

Элиот шел вместе с ними; его золотистые черты лица и приветливая улыбка заливали пространство светом. Когда мы поравнялись, я быстро улыбнулась другу.

Напротив, мы с шутом даже не посмотрели друг на друга; мы проследовали мимо, словно эта встреча ничего не значила и едва ли стоила нашего внимания.

Но внутри мое тело кричало.

Ты нужен мне, я ненавижу тебя, завидую тебе, жажду тебя, скучаю по тебе и безумно тебя хочу.

За мгновение до того, как мы разминулись, наши пальцы потянулись друг к другу, соприкоснувшись на секунду – едва уловимо и мимолетно.

Поэт сопровождал семерых монархов и меня на экскурсии по оранжереям. Заложив руки за спину, шут прогуливался мимо каждого из присутствующих, бормоча комментарии, которые их забавляли. Нужно отдать должное его мастерству обмана: когда дошла моя очередь, это не показалось никому чем-то странным.

Я как раз делала глоток из кубка, когда его силуэт остановился рядом. Затем он оперся подбородком о мое плечо и нагло выдохнул мне на ухо: – Через десять минут я заставлю тебя стонать.

Я едва не поперхнулась нектаром.

А через десять минут, укрывшись в затененной нише, я запрокинула голову, пока Поэт упивался изгибом моей шеи, докрасна стирая кожу своим языком. Одной рукой он обхватил меня за талию, прижимая мою спину к своей груди, а другой скользнул под задранную юбку и накрыл мой влажный центр.

Его запястье надавило на клитор, а пальцы очертили контуры моих складочек поверх панталон. От этого прикосновения по моим венам рассыпались искры. Я потянулась рукой вверх и назад, вцепившись пальцами в его затылок, чтобы удержать равновесие – мне было необходимо, я хотела, я требовала этого.

Поэт подчинился; он втягивал мою кожу губами и растирал клитор запястьем, доводя меня до исступления, а затем зажал мне рот ладонью, чтобы заглушить стоны.

За мной кто-то следил.

Пока мои каблуки стучали по отполированному полу, по спине пробежал холодок.

На периферии зрения бесшумно мелькнуло цветовое пятно. Я остановилась в нескольких футах от двери архивной библиотеки и резко обернулась. Мой взгляд пробежался по коридору, но не обнаружил ничего, кроме железных люстр и горшков с люпинами.

Должно быть, я ошиблась, ведь была середина дня, и я находилась именно там, где меня и ожидали увидеть – очевидно, я просто слишком остро реагировала.

На вершине пустующей башни под вечерним небом руки шута обжигали мою плоть. Мои соски затвердели, отчетливо проступая сквозь корсаж; их вершинки так напряглись, что я извивалась в поисках облегчения, изнывая по плену его рта. Скромность покинула меня, и эта потребность предстала перед его проницательными глазами, которые закипали в ответ.

Поэт ждал, не передумаю ли я, желая убедиться в моей решимости, и, не отрывая от меня взгляда, принялся расшнуровывать мое платье. Каждая нить безвольно ослабевала под его пальцами, каждый рывок испытывал мой рассудок на прочность, и эта утомительная задача заставляла нас тяжело дышать, пока наряд не распахнулся.

Моя грудь дрогнула, освободившись от осевшей ткани, которая теперь едва ли меня скрывала. Робость незваной гостьей взяла надо мной верх: несмотря на все, чем мы занимались, до этого момента я всегда оставалась в одежде.

Я потянулась, чтобы прикрыть съехавшее декольте и подтянуть его повыше, но Поэт взял меня за подбородок и обрамил мой профиль свободной рукой.

– Посмотри на меня, моя сладкая колючка. – И когда я повиновалась, выражение его лица заставило мои пальцы замереть.

– Я хочу видеть твое тело. Я хочу ощутить на губах каждую твою пленительную частичку. Но больше всего… – Его дыхание скользнуло по моим губам. – Я хочу увидеть всю правду о тебе – все самое сокровенное и настоящее. Я хочу, чтобы ты уничтожила меня. – Он склонил голову, встречаясь со мной взглядом. – Покажи мне эти прекрасные секреты, и я клянусь, что буду их чтить.

Его слова коснулись моей кожи, словно перья, и мои руки безвольно опустились вдоль тела.

Приковав свой взгляд к моему, Поэт провел одним пальцем по центру корсажа, медленно отводя ткань от моего тела; створки платья разошлись, и шнуровка распустилась.

Моя грудь вырвалась из ткани и обнажилась навстречу ночи, а прохладный воздух хлынул на нее, овевая натянутую кожу.

Глаза Поэта медленно скользнули с моего лица на грудь, упруго вздымавшуюся между нами, – небольшую, увенчанную острыми сосками, которые потемнели от его внимания. Его радужки мерцали, как горящие фитили, а взгляд был поглощен жаром и благоговением.

Он взял мою грудь в ладони, и от ощущения того, как его руки взвешивают ее тяжесть, из моих легких вышибло весь кислород. Стон сорвался с моих губ, когда его большие пальцы начали вычерчивать широкие круги, постепенно сужаясь к центру. Он оглаживал округлости, скользил по соскам и пощипывал их твердые бугорки, превращая меня в дрожащий комок.

Поэт покачал головой и пробормотал:

– Чертов блядский ад.

Жизнь взорвалась, когда он наклонил голову. Первая грудь натянулась, оказавшись в горячей пещере его рта; его язык обвил тугую горошину, деликатно ее поддразнивая. Я вскрикнула и выгнулась ему навстречу, вонзив пальцы в его волосы, пока он лизал и сосал меня, даря соску полосы чистого удовольствия своим языком.

Когда я уже едва могла связать двух слов, он переключился на другую грудь. Его поцелуи покрывали каждый дюйм плоти, влажный жар его губ вбирал меня в себя. С тихим мычанием его рот сомкнулся вокруг бутона, лаская его языком, и я издала все самые откровенные и настоящие звуки, на которые только была способна.

Ожидая Поэта в одном из садов, я забрела в железную ротонду, ворота которой оказались открыты. Пространство было опутано кустами роз, чьи шипастые стебли резко контрастировали с нежностью лепестков.

Весна взращивала самые зеленые деревья на нашем континенте, а также самые ароматные цветы, чье благоухание пропитывало беседку, заглушая любые другие запахи в округе.

Плененная этим ароматом, я шагнула ближе и потянулась подушечкой пальца к одному из розовых шипов.

Чья-то рука метнулась вперед и крепко перехватила мою. Скосив глаза, я встретилась взглядом с Поэтом: наши пальцы замерли менее чем в дюйме от шипа. На лице шута мелькнула смесь паники и желания защитить, безмолвно предупреждая меня о том, что я была близка к роковой ошибке. Я совсем забыла, что цветы этого Сезона могут делать с людьми.

– А-а-а. – Поэт поднес мои костяшки к своим губам и, не отрывая от меня взгляда, проговорил прямо в них: – Только не эти.

Если я хотела исследовать крайние пределы близости, не пьянея от шипов, существовали и другие способы.

Поэт продемонстрировал это, уложив меня на свой матрас, а затем, упершись ладонью рядом с моей головой, наклонился и прошептал:

– Ты доверяешь мне, моя колючка?

Когда я кивнула, он потянулся к изголовью кровати: что-то щелкнуло, словно замок тайника, и каркас дрогнул.

Отстранившись, Поэт держал в руках ленту, свисавшую с его пальца.

– Закрой глаза.

К этому моменту мое платье бархатной лужей растеклось по полу у его двери – сегодня мы едва успели добраться до комнаты, хотя сам он все еще был полностью одет.

Тонкая сорочка оставалась единственным одеянием, скрывавшим меня от него, и он не стал бы ее снимать, пока я сама об этом не попрошу. Хотя он уже многое видел и осязал, это происходило порциями, слой за слоем, в своем собственном темпе.

Я не чувствовала себя готовой обнажиться полностью, и поэтому он проник в меня совершенно новым, иным способом.

Любопытство и тоска побудили меня сделать так, как он велел.

– Руки за подушку, – пробормотал он.

Бабочки запорхали в моем животе, когда я просунула пальцы под валик, служивший мне изголовьем.

В тот самый миг, когда меня окутала тьма, в мое ухо вплыл его голос:

– А теперь… – Его губы приникли к моим в слишком коротком поцелуе. – Посмотрим, из чего ты сделана, м-м?

Кровать прогнулась под его весом, когда он навис надо мной; моя кожа заколола, безошибочно ощущая приближение чужого присутствия.

Затем узкая полоска ткани скользнула по моему рту. Я ахнула, и мое дыхание ударилось о ленту, когда она очертила контуры моих губ, а затем, словно язык, лизнула щеку, задела внешний изгиб уха и погладила боковую часть шеи.

Дрожь следовала за маршрутом ленты, пробегая мурашками по всему моему телу.

Лента легко, словно перышко, прошлась по изгибу шеи и плеча, а затем пощекотала ключицы, отчего я заерзала, издав тихий стон. Я слышала, как он тоже дышит – размеренно и тяжело.

Ткань преследовала каждый уголок и ложбинку: легкая, как кончик кисти, она обвела кругом каждую грудь, а затем скользнула по соскам.

Я вздрогнула, захлестнутая шквалом возбуждения; искрящееся чувство танцевало на моей коже везде, где прикасалась лента – от предплечья к внутренней стороне ладони и тыльной стороне запястья.

Он призраком прошелся по моему пупку, пощекотал коленные чашечки и задел пальцы ног, вызвав у меня нечто среднее между смешком и вздохом; каждая частичка моего существа обострилась, настроившись на сверхчувствительное восприятие.

Лента исчезла, и я недовольно промычала, лишь для того, чтобы удостоиться его тихого смешка. Мгновение спустя полоска прочертила след по моим бедрам, перекатываясь от одного к другому и постоянно обходя стороной мой центр.

Сплетение моего тела сжалось, а таз дернулся, умоляя ленту скользнуть под сорочку, но Поэт лишь продолжил дразнить остальные части моего тела, пока мои зубы не впились в нижнюю губу, а спина не выгнулась дугой.

Каждая клеточка вибрировала, подобно струнам инструмента, пока, наконец, эта полоска ткани не поползла вверх по внутренней стороне моего бедра.

Я раздвинула ноги, приветствуя это безумие.

Несмотря на белье, лента заскользила по ткани и задела вход, лишь однажды пройдясь вдоль моей щелочки. Это было едва уловимое прикосновение, но каждый нерв подпрыгнул: разряд прошил меня насквозь и вырвал из моего рта дрожащий звук.

Затем лента проплыла над выступающей формой моего клитора. Я сглотнула, и вершина зажужжала, когда кончик ленты взметнулся над моим пиком, колеблясь из стороны в сторону. Каждый сантиметр пульсировал и сочился влагой, а мой центр поднимал собственную бурю.

Мои бедра приподнялись, требуя большего, и лента ответила, кружась и похлопывая мой клитор, словно перо. Я заскулила и подалась нижней частью тела ей навстречу – прикосновение было слишком легким, тогда как мне требовалась твердость. Это разочарование превратилось в отдельное ощущение, которое нарастало с каждым мазком, заставляя мое дыхание сбиваться.

Со стоном я вскинула лоно вверх, встречая ласки ткани над бутоном; туманные прикосновения заставляли мои бедра сжиматься, вытягивая возбуждение из их соединения. Я все еще тянулась к ускользающему шнуру, когда он обтерся обо меня, и это столкновение оказалось столь же сильным, как и толчок.

Я вцепилась в подушки, вонзая ногти в пух. Мой клитор напрягся, а складочки свело судорогой; возбуждение стало настолько сильным, его стало слишком много, пока моя плоть не сдалась.

Я открыла рот, и из него вырвался громкий крик. Каждый сустав и мышца сократились, когда мой центр излился разрядкой, а лента мягко била по гребню нервов, словно впитывая вытекающую из меня жидкость.

Мои кости содрогнулись, а с губ сорвалась череда дрожащих стонов.

Посреди этого Поэт хрипло произнес:

– Прекрасно.

Потеряться в этом забвении должно было казаться уязвимым, но знание того, что Поэт наблюдает за мной, лишь усиливало ощущения. Даже когда мой взор окутала тьма, я чувствовала, что он рядом со мной; лента связала нас, и я была не единственной, на кого это повлияло.

Это нужно было прекратить: я должна была взять себя в руки, сдержаться, отказать себе в этом. Нам было необходимо вернуть контроль ради его дела и наших собственных жизней.

Сегодня вечером я отстранюсь и положу этому конец, прежде чем все зайдет слишком далеко – так будет лучше, безопаснее и проще.

Мы переживем это.

В Большом зале шут танцевал с кинжалами. Его обнаженная грудь изгибалась, бугристые мышцы перекатывались под кожей, пока он подбрасывал оружие в руках – то лезвием вниз, то вверх.

Не останавливаясь для прицеливания, Поэт развернулся полукругом и одним ловким движением выбросил руку, бросив кинжал наотмашь. Лезвие просвистело в воздухе и вонзилось в движущуюся деревянную доску в форме щита, которую держала над головой танцующая женщина. Облаченная в корсет и юбку с разрезом, танцовщица делала пируэты на босых оливковых ногах, даже не вздрогнув, когда оружие точно поразило цель.

Поэт подпрыгнул, скрестив ноги в воздухе, а когда приземлился, еще один кинжал пронзил центр щита за миг до того, как его партнерша развернулась. Их движения синхронно перетекали друг в друга, отражая бесчисленные часы тренировок и абсолютное доверие.

Шут завладел вниманием каждого живого существа в зале. Жадные взгляды очерчивали его фигуру, пока упругие мышцы пресса растягивались в движении.

Сидя на возвышении, я крепко сжимала свой кубок; моя грудь горела от желания, переполнялась гордостью и колола от зависти. Другие хотели его, но этот шут был моим.

По крайней мере, сейчас.

Метнув все клинки, Поэт выпрямился и отступил назад под оглушительные овации. Он взмахнул рукой в сторону девушки, уступая ей всеобщее внимание, пока она делала реверанс – грациозная и гибкая, словно газель. Затем он взял ее за пальцы, поднял их вверх и склонил голову, когда они в унисон отвесили поклон.

После этого Поэт накинул темный камзол с серебряной отделкой, который обрамлял широкие плечи и оставался распахнутым, обнажая грудь. Раскрасневшийся и тяжело дышащий, он обошел зал, поприветствовал меня на помосте и молча поднял кружку в мою сторону.

Сохраняя нейтральное выражение лица, я кивнула, что он расценил как приглашение идти дальше, однако внезапное желание спровоцировать его ударило в меня с удвоенной силой.

– Подожди минуту, придворный шут, – окликнула я.

Поэт остановился и обернулся.

– К вашим услугам, Принцесса.

– Должный этикет требует, чтобы ты произнес несколько слов на прощание.

– И какими же они будут?

Воспользовавшись своим статусом и репутацией чопорной особы, я произнесла:

– Ты еще не пожелал своей госпоже приятной ночи.

Он изогнул бровь, а затем раскинул руки в насмешливом жесте:

– Приятной ночи.

Мои губы изогнулись, когда он снова отвернулся.

– Подожди минуту.

На этот раз Поэт обернулся медленнее, а на его лице отразились одновременно интрига и нетерпение.

Я тщательно выбрала момент, когда все были заняты каре ягненка и оживленной беседой. И хотя в этом обмене репликами не было ничего предосудительного, я почувствовала исключение – вспышку чьего-то внимания, направленного на нас.

Внешне я не флиртовала, как это делали другие, поэтому лучшим выходом было доиграть сцену так, словно мне не за что извиняться.

– Подчиненные также кланяются своим монархам перед уходом, – заявила я с видом безмятежного снобизма.

Эти порочные губы дрогнули; с преувеличенным изяществом Поэт выполнил просьбу и снова повернулся к выходу.

– Кроме того, – мой голос заставил его обутые в сапоги ноги замереть, а пальцы крепче сжать ручку кружки, – мне бы хотелось, чтобы подчиненные соблюдали стандартный протокол и обращались ко мне как к принцессе. «Ваше Высочество», как это принято. Я не требую ничего невозможного, ожидая, что ко мне будут обращаться именно так.

С грацией крадущегося льва Поэт развернулся ко мне. Одинокий, тонкий ромб пересекал его левый глаз, и этот рисунок исказился, когда его черты лица сменились с покладистых на угрожающие.

Он подошел к возвышению, его размеренные шаги притянули несколько пар глаз, и навис надо мной, отбрасывая тень, которая столкнулась с моей на столе. – Приятной ночи, Ваше Высочество, – произнес он, одновременно отвешивая еще один поклон.

До конца вечера мы вращались в разных кругах и почти не бросали друг на друга взглядов. Так продолжалось до полуночи, когда пробил замковый колокол, а свечи в канделябрах оплавились до самых оснований. Я поднялась со стула и поднесла кубок к губам, собираясь сделать последний глоток перед тем, как удалиться.

Именно тогда я почувствовала его приближение: придворный шут направлялся ко мне сквозь переполненный зал.

Когда он проходил у меня за спиной, его шелковый голос коснулся моего уха: – Оставь дверь в свои покои открытой сегодня ночью.

Его палец задел край моей короны, прежде чем он исчез в зале, словно дым. Кубок дрогнул в моих пальцах, готовый с грохотом упасть на пол, но в последнее мгновение я крепче сжала ножку.

Несколько часов спустя я закрыла дверь в свои покои, резко развернулась и прижалась лбом к дереву. В высокой пасти камина потрескивало пламя, согревая жаром спину. Горничная всегда подготавливала мои комнаты, поэтому пространство заливал бархатцевый свет дюжины свечей, однако эти маленькие удобства ничуть не снимали напряжения и не разжимали моих пальцев, судорожно вцепившихся в дверную ручку.

Я не должна впускать его; я не могла.

Мое сегодняшнее поведение было неосмотрительным. Будь я благоразумнее, я бы больше не позволяла себе такой развязности.

Это не было игрой, а двор не был нашей игровой площадкой.

Желать его было изменой, а прикасаться к нему – катастрофой.

Рано или поздно последствия нас настигнут.

Мое тело бессильно осело на дверь. Отчаянный поток воздуха вырвался из моих губ и тут же замер от шороха движения, раздавшегося в комнате.

Из-за спины сквозь темноту проскользнул мужской тембр:

– Иди сюда.