Текст книги "Обман (ЛП)"
Автор книги: Наталия Джастер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц)
20
Поэт
Я должен признать свою вину и попросить прощения. Я должен назвать это ошибкой.
Судя по тому, как часто я бросался в распростертые объятия глупости, можно было бы подумать, что я заключил сделку с дьяволом.
Вот только дьяволом был я сам.
Опять же, шуты не извиняются. Скорее, я скажу так. Было бы невозможно раскаяться в грязном, сводящем с ума поцелуе, который лишает воздуха и интеллекта, в поцелуе, который превращает в насмешку любой здравый смысл.
Равно как и не вышло бы захватывающей истории, если бы я пожалел о том, что попробовал ее на вкус, поскольку раскаяние сделало бы жизнь простой. Ведь тогда я мог бы уйти с помятыми губами, но с неприкосновенной божественной троицей – моей совестью, моей хитростью и моим членом.
Вместо этого я саморазрушился. Разум, тело и черная душа…
Бриар слетела с моих колен. Она рухнула на траву, затем, пошатываясь, поднялась на ноги. Чтобы завершить драму, ее рука метнулась ко рту.
«Что я натворила?» – было написано розовым цветом на ее лице.
Сезоны всемогущие. Я вжал ладони в грязь, пытаясь унять их проклятую дрожь, и ждал, пока моя кровь остынет, а эрекция спадет. Это заняло какое-то время. Я не привык чувствовать себя неудовлетворенным после того, как все заканчивалось, мне никогда раньше не приходилось восстанавливаться.
Мои суставы дрожали от столкновения с Бриар – от потери ее. Более того, моя голова то парила, то падала на землю, словно меня выбросило из водоворота. Казалось, меня вышвырнули из эйфорической галлюцинации, которой в иных случаях можно было достичь только с помощью определенных лепестков.
Вечер полностью опустился, пробираясь на луг. Вот как долго мы устраивали друг с другом горячий хаос. Как только мне удалось успокоиться, я порылся в своих запасах. Мои мысли искали остроты или едкие замечания, но ни одно из них не подходило, все они были мусором.
Вместо этого я выбрал ролевую игру и притворно ахнул:
– Ты чудовище.
Рука принцессы упала. Ее глаза сузились в щелочки.
Я протянул пальцы, словно дева в беде, и она сыграла героя, помогая мне встать. Тем не менее, беспокойство вклинилось между нами. Мы попытались стряхнуть с себя грязь, хлопая по одежде и прочесывая волосы, хотя это мало помогло.
Среди всех испачканных мест, попавшихся мне на глаза, грязь размазалась по ее запястью. Когда я вытер его рукавом, принцесса напряглась. Ее ненависть к себе было невозможно не заметить, потому что хотя бы один из нас должен был подавать моральный пример.
Но по какой-то причине ее реакция вбила кол в мою грудь. Чтобы скрыть это, я окинул ее оценивающим взглядом.
– Ты грязнее меня.
Бриар отстранилась.
– Меня это не волнует.
Вот и все, что осталось от моего эго. Будучи вечным мудаком, я не мог понять, пытался ли я разрядить обстановку или саботировать ее еще больше, заставить ее рассмеяться или нахмуриться. Оба варианта имели свои достоинства, хотя лишь один из них ощущался как опасный рефлекс.
– Ты солгал? – спросила она.
Этот вопрос застал меня врасплох. Я встретил ее кремневые глаза и заметил, что она скрестила руки на груди. Она закрылась, как подъемный мост, словно я мог ее заразить – я или этот лес.
Чудовищная мысль пришла мне в голову, та, о которой я забыл.
Иногда после шторма элементы этого леса перемещались и проникали в разные районы. И это касалось не только принесенных ветром семян или пыльцы. Это означало, что сущность безрассудства могла мигрировать – по крайней мере, ее нити. Этого было бы достаточно, чтобы спровоцировать кого угодно отказаться от здравого смысла.
– Ты мне солгал? – повторила Бриар, ее зрачки дрожали, уязвимые так, как никогда прежде.
Я хотел исправить этот взгляд, разгладить большим пальцем морщинку между ее бровями.
– Нет, – сказал я, а затем признался: – Но я мог недооценить один крошечный факт.
Я рассказал Бриар о своих подозрениях, от чего эти платиновые глаза задрожали еще сильнее. Это длилось несколько секунд, прежде чем она взяла себя в руки, еще крепче скрестив руки.
– Значит, это было не по-настоящему.
– Разве? – возразил я.
– Полагаю, мы никогда этого не узнаем.
– Это зависит от того, что произойдет между нами, когда мы уйдем отсюда.
Принцесса прошла мимо, задев меня плечом.
– Ничего не произойдет, – пробормотала она, прежде чем скрыться в чаще.
Я упер руки в бока, и уголок моей челюсти дернулся. Возможно, она и была права, за исключением одного важного факта, о котором я ей уже говорил.
Дикая природа не развращала.
Нет, она усиливала то, что уже было внутри.
Мы вернулись в коттедж, где Нику и Тамбл уже спали. Старая Джинни промолчала о нашем перепачканном виде, потому что ей не было нужды комментировать. Она знала меня. Следовательно, она все поняла.
С уязвленным достоинством – я читал мысли принцессы – но с высоко поднятым подбородком, Бриар выдержала невысказанное осуждение так, словно принимала его от своры монархов. Она знала, что Джинни знает, и Джинни знала, что Бриар знает, и я знал, что они обе знают. И так далее, блядь.
Джинни, может, и поддразнивала меня прошлой ночью, но она посвятила годы роли моего самого сурового критика. За спиной принцессы моя драгоценная опекунша подняла на меня одну бровь.
Я перевел этот взгляд. Это было нечто вроде: «Я не для того тебя растила, чтобы ты был говнюком».
Действительно, Джинни этого не делала. Несомненно, она бы вербально содрала с меня шкуру, если бы не была занята тем, что подавала еду королевской особе.
Для всего мира принцесса хорошо маскировалась, но она могла быть импульсивной, когда природа брала свое. А я, как назло, был неотразим. Джинни имела право волноваться, поэтому я успокоил ее скрытым покачиванием головы.
В отличие от двора, в ванных комнатах в сельской местности не было воды и отопления, бегущих по трубам в стенах, если только жильцы не были дворянами, богатыми купцами или магами. Мы с Джинни установили подземную систему. Она шла от ручья и соединялась с рычагом в самой маленькой комнате коттеджа, которую мы превратили в ванную.
Имея доступ к привилегиям в замке, я смог сохранить здесь несколько удобств. Достаточно было пары капель варева, привезенного из Зимы, чтобы вода в ванне вспенилась и выбросила в воздух пар.
Когда я закончил добавлять смесь, мои плечи напряглись, уловив ее присутствие позади меня. Повернувшись, я обнаружил Бриар, переминающуюся с ноги на ногу на пороге. Ее волосы выглядели так, будто пережили тайфун – любезность моих рук. Грязь покрывала платье, пачкала ее босые пальцы на ногах и размазалась по щекам.
Матерь всех Сезонов.
Мои глаза вцепились в ее и остались там. Если я хоть мельком взгляну на ее рот, который все еще был припухшим от поцелуя, у меня не будет ни единого шанса, черт возьми, выйти из этой комнаты целым и невредимым. Как и у нее.
А так, я хотел раздеть ее, провести губкой по ее коже и сжать материал, чтобы мыльная вода хлынула по ее обнаженному телу. Я жаждал наблюдать, как ручейки бегут по ее фигуре, как крошечная капля свисает с розового кончика ее груди. Я до боли хотел вымыть ее дочиста, моим языком следуя за губкой, пока снова не превращу ее в развалину. Это желание метнулось от моего языка к моим яйцам.
Глаза Бриар скользнули к бронзовой ванне, прижатой к противоположной стене под рычагом, а затем вернулись ко мне.
– Я не хотела мешать. Джинни сказала, что ванна готова, и я подумала…
– Она была права. – Каким-то образом я заставил свои деревянные ноги двигаться. Сняв полотенце с крючка на стене, я остановился в нескольких дюймах от нее и протянул ткань. – Она вся твоя.
Рассеянно Бриар взяла полотенце. Она не была из тех, кто суетится, поэтому она просто сжала ткань, изо всех сил пытаясь остудить румянец, ползущий по ее шее. Скорее всего, она предполагала, что ванну для нее набрала Джинни.
Влага наполнила комнату. Я представил, как пар поднимается от воды у меня за спиной.
Бриар прочистила это грязное горло.
– Спасибо.
Я склонил голову.
– Осторожнее со швами. Если тебе понадобится помощь…
– Я позову Джинни.
Да. Именно это я и собирался предложить.
Я кивнул, прошел мимо нее и убрался оттуда к чертовой матери. Шагая по дому, я запустил пальцы в волосы. Безумный, чуждый вид желания разрывал меня на части. Я не только хотел помочь ей вымыться, провести пальцами по ее обнаженной, мокрой плоти. Нет, я хотел вымыть грязь из ее волос, ополаскивать ее кожу до тех пор, пока она не затрепещет от удовольствия.
Я хотел позаботиться о ней.
Следующие двадцать проклятых минут я не думал о принцессе, стягивающей с себя эту одежду. Я не думал об испачканных вещах, падающих на пол у ее ног. Я не думал о плеске воды, когда она погружалась в ванну. Я не думал о том, как она бережет эту раненую ногу, как опирает ее на край ванны, и как эта поза раздвигает ее бедра. Я не думал о том, как ванна омывает ее, как пена струится по ее животу и между ног. И я, блядь, не думал о ее вздохе удовольствия.
Вместо того чтобы ждать, пока рассеется пар после ее ванны, а затем снова наполнять ее для собственных нужд, я выскочил на улицу к ручью. Там я сорвал с себя одежду и окунулся в ледяной поток.
В ту ночь я скользнул под одеяло к сыну, смирившись с недосыпанием. Это было не так уж плохо. У меня было шесть часов в ясном сознании, чтобы слушать мелодию его разговоров во сне. Это отвлечение не давало мне заново переживать воспоминания о стонах Бриар, когда ее язык поддавался моему, и о пьянящем жаре ее киски. Будь я один, эти видения разрушили бы меня и обеспечили бы часы дрочки до изнеможения, пока бы не отвалилась кисть.
Когда солнце зацепилось за небо, его лучи зевнули сквозь лес. С затуманенными глазами я отправился в соседнюю деревню. У Джинни была лошадь, но она была ей нужна, поэтому я купил еще одну, чтобы доставить это королевское проклятие моего существования домой. Эта порода стоила больше, чем та пара, которую мы с Бриар взяли, а значит, позже мы сможем пожертвовать ее конюшням.
Как обычно, мой надвигающийся отъезд вызвал переполох. Я потратил час, пытаясь успокоить Нику. Он плакал, его сердце затапливало коттедж, а мое собственное болталось на конце петли.
Нику думал, что я провожу свои дни, зарабатывая монеты на закатных карнавалах и полуночных фестивалях. Когда-нибудь я расскажу ему правду, но сейчас не видел в этом необходимости. Он бы не понял. По правде говоря, я не мог сказать, поймет ли он это и позже.
Я попрощался с сыном, и он зарыдал. Это была наша судьба каждую неделю, потому что наш мир видел в нем преступление против природы, а я служил двору от всего сердца и с ненавистью. Такова была наша история.
На этот раз мои шутки не подействовали на Нику. Почему? Потому что принцесса тоже уезжала. Мой сын кричал, что она не может уехать, потому что она его друг, и он не хочет ее терять.
Бриар сделала неверный шаг. Ее взгляд метнулся ко мне в нерешительности, прося совета.
После сегодняшнего дня Нику ее больше не увидит. Только если я смогу этому помешать.
Так что же сделала эта женщина, чтобы еще больше сбить меня с толку? Она опустилась на колени перед моим ребенком и совершила невозможное, успокоив его нежной улыбкой и речью, рожденной из сочувствия.
– Я тоже скучаю по своему отцу. Но я должна быть смелой, – сказала она. – И я думаю, ты тоже можешь быть смелым. Давай попробуем вместе. Не успеешь оглянуться, как твой папа вернется. Он всегда так делал, правда?
– Да, – икнул Нику, сжимая ее рукава и утыкаясь профилем в изгиб ее шеи.
– Тогда тебе повезло, – признала принцесса, ее затуманенный взгляд выдавал ее.
На пыльном полу она позволила его слезам стекать по своему лифу. Никто, даже мой гениальный я, не успокаивал моего сына так быстро и с такими малыми усилиями. Принцесса обладала магией. Ее выступление требовало моего уважения, вызывало зависть и наполняло мою кровь.
Я хотел поцеловать ее снова. Я хотел сделать больше, чем просто поцеловать ее. Я хотел сделать ее своей мишенью по причинам, не имеющим ничего общего с насмешками. Я хотел затащить ее в темный угол, задрать ей юбку и брать ее, пока она не вспыхнет. Я хотел заставить ее умолять, заставить ее просить о большем. Я хотел входить в нее медленно, глубоко. Я хотел разорвать ее стоны на куски. Я хотел заставить ее кончать долго и громко, с моим именем на губах.
Я хотел показать ей, на что я действительно способен. Ибо она понятия не имела, за исключением того мимолетного вкуса на лугу.
Больше всего на свете я хотел избавиться от этого чувства. Я хотел высмеять его, свести к шутке. Я хотел ненавидеть ее за вмешательство, наказать за то, что она здесь, за то, что она делает со мной, какого бы дьявола она ни делала.
А затем я снова захотел завладеть ею целиком. Я хотел сделать ее удовольствие своей единственной целью, втиснуться в нее, пока она не заклеймит мою кожу.
Моя челюсть сжалась. Я поймал взгляд Джинни и вырвался из оцепенения.
– Расскажи деве из колючего куста сказку, – предложил я, опускаясь на колени рядом с ними. – Что-то, что она сможет забрать с собой.
Нику оживился и ослепил нас бессмысленной красотой. Принцесса обняла его, поблагодарила, а затем оторвалась от моего сына.
Отпустить его потребовало от нее видимых усилий. Я знал это чувство.
Я целовал лицо своего сына до тех пор, пока Джинни не намекнула, что мне следует уйти, прежде чем он снова начнет плакать. Я затянул ленточку на запястье Нику. Еще один поцелуй, еще одно объятие.
Я ушел. В тысячный раз я оставил его.
Лес поглотил лицо Нику, прижавшегося к Тамблу в окне, заросли скрыли коттедж из виду. Я вел лошадь сквозь кусты. При звуке тяжелого вздоха Бриар я ухмыльнулся про себя и мысленно досчитал до трех.
– Я могу идти пешком, – запротестовала она. – Лошадь была ненужной тратой.
– Я ценю бережливую принцессу, – заметил я. – Однако, не забываешь ли ты кое о чем?
Я бросил взгляд через плечо туда, где Бриар сидела верхом на животном. Полоска ткани закрывала ей глаза, а другая ткань привязывала ее запястья к луке седла, чтобы у нее не возникло мысли снять повязку. Но хотя нутром я понимал, что Бриар не выдаст местонахождение коттеджа, я не собирался рисковать, когда дело касалось моего сына.
Тем не менее, мое решение обернулось против меня. Обычно я приберегал такие инструменты для эротических развлечений, среди других безделушек в моей коллекции. Следовательно, вид ткани, натянутой на стальные глаза Бриар, вызывал видения, где она связана, где ленты удерживают ее, пока она выгибается на моей кровати, маска скрывает ее глаза, а рот приоткрыт в беззвучном, потрясенном стоне.
– Я имела в виду, я могу идти пешком, если ты снимешь эту штуку, – пояснила она. – Я никому не расскажу о коттедже.
Заминка в ее голосе прозвучала уязвленно. Я натянул поводья и отвернулся.
– Уверен, что не расскажешь. Поэтому считай меня параноидальным отцом.
Принцесса переварила это.
– Справедливо, – признала она, ее слова подкреплялись логикой. – Но лошадь все равно была слишком экстравагантной для этой поездки.
Я фыркнул.
– В отличие от всех принцесс и придворных шутов, которые прибывают ко двору верхом на муле?
– Ты знаешь, что я имела в виду. Вполне хватило бы и крепкого пони.
– Давай-давай. Лиши меня шанса побыть героем.
Последовала еще одна пауза, затем она пробормотала:
– Для этого я тебе не нужна.
Бриар не стала вдаваться в подробности, а я не стал требовать от нее объяснений. Мягко говоря, мне не хватало вербальной выносливости, так как я был сыт ею по горло. К тому же я все еще думал о ней – с завязанными глазами, обнаженной и раскинувшейся, словно пиршество, на моих простынях.
Мы продолжали путь. С учетом привалов и медленного шага нашего скакуна поездка заняла в три раза больше времени, чем должна была.
Это был тот самый перезрелый весенний день, который казался фальшивкой, воздух был насыщен ароматом душистого горошка до тошноты. Я сосредоточился на хрусте сухих веток под ногами, на жуке, закусывающем трупом своего сородича, и на землистом запахе лошадиной шерсти, бьющем в нос. Солнце кралось сквозь деревья, как предупреждение, угрожая в любой момент обрушить на нас свой слепящий свет.
Что оно и сделало, когда мы добрались до замка – моей сцены и моей клетки. Он возвышался над холмами: зубцы вдоль парапетов выстроились как зубы, жители входили и выходили через раззинутую пасть подъемного моста, стеклянные шпили пронзали небо, а плющ цеплялся за круглые башни. С башенок десятки флагов хлестали по облакам.
Я мысленно перечислил некоторые плюсы: мои просторные покои, мой гардероб и моя свита поклонников. Ничто из этого не шло ни в какое сравнение с моим сыном, но эти удобства хоть как-то притупляли боль. Внимание, которым меня часто осыпали, то, как я держал всех в ладони, было восхитительным. Для полного счастья мне нужна была еще одна ванна, растяжка до глубины души и долгий глоток хорошего вина.
Я развязал Бриар. Крепость Весны нависла над нами, когда мы миновали барбакан и въехали в шум и гам. Затрубили рога, стражники сбежались по галереям, чтобы встретить нас, а свита слуг заполонила пространство; толпа роилась вокруг нас, как овцы.
Пока нас вели в тронный зал, мы с Бриар обменялись взглядами. В дикой природе мы состряпали нашу историю за те единственные несколько минут, когда вообще разговаривали. Теперь наши взгляды встретились. Лес полевых цветов, коттедж, ручей, луг – были и прошли.
Опять же, шуты не лгут.
И опять же, не всегда и не в открытую.
Вместо этого мы обманываем, умалчивая или уклоняясь от ответа. Если, конечно, выдумка не остается единственным вариантом.
Я кивнул Бриар. Позволь мне лгать.
Она кивнула в ответ. Хорошая принцесса.
Плохой шут. Я все еще хотел взять ее, разрушить ее, заставить ее гореть.
Базил и Фатима вскочили со своих тронов. Сначала они поспешили к Бриар, выражая свое облегчение. Затем они взяли меня за руки, сияя и засыпая вопросами.
Я поклонился и выдал им историю. Принцесса отправилась из замкового комплекса, чтобы почтить память своего отца в лесу, где он, как известно, погиб. Когда я увидел из окна, как она уезжает, во мне взыграло любопытство.
Принцесса хотела уединения – вещь в принципе невозможная, а уж тем более, если бы она поехала на собственной лошади из придворных конюшен. Поэтому она одолжила скакуна из общественных стойл в нижнем городе, намереваясь позже компенсировать владельцу убытки.
Как истинный возмутитель спокойствия, я последовал за ней. Вскоре после этого мы потеряли наших лошадей и столкнулись с линиксом.
Лесная отшельница нашла нас, дала нам приют и зашила принцессе ногу. И нет, одинокая женщина не хотела ни благодарностей, ни наград.
Ее Высочество пронзила меня взглядом, уязвленная тем, что я вплел в эту ложь ее покойного отца, не говоря уже о том, что бесчестно выставил ее зачинщицей всех событий. Что ж, приношу свои извинения. Она знала, что у нее будет куда более веская причина находиться в лесу, чем у меня. Тем не менее, мы уже обсуждали это ранее, и она знала, чего ожидать.
Это была не самая моя блестящая выдумка. Но поскольку Бриар щеголяла повязкой, никто не стал задавать нам вопросов о подробностях.
Моя союзница потеряла самообладание только тогда, когда в зал влетела Авалея Осенняя. Осанка Бриар дрогнула, когда мать заключила ее в окаменелые объятия. Королева крепко прижала к себе дочь и как эхо повторяла: «Моя девочка. Моя девочка».
Даже обнимая мать, принцесса сдерживала себя, чтобы не вцепиться в нее слишком крепко. В самом деле, ей было труднее попрощаться с моим сыном, чем поприветствовать собственную плоть и кровь.
Авалея осыпала меня словами благодарности. Корона Весны настояла на праздничном пире, который состоится завтра на закате, а пока позволила нам отдохнуть. Принцессу и меня увели в противоположных направлениях, и слава милосердному хую, и будьте вы все прокляты. Я бросился в ванну, в кровать, а на следующий день – к более удачному выбору нарядов.
Мы не виделись до самого вечера, когда под мою дверь просунули записку, и ее почерк расплылся по пергаменту:
Восточная башня ловит последние лучи света.
Читая послание, я ухмыльнулся. Если она собиралась общаться таким образом, ей следовало бы отточить свои навыки.
В этой конкретной башне пахло холодным воском, и места там было больше, чем в остальных. Я поднялся по винтовой лестнице и нашел ее одетую в водопад шелка цвета корицы – богато приправленный краситель, – ее шея была обвита драгоценностями, а волосы скованы венцом из кос. Вечерний свет струился сквозь бойницы, звезды освещали ее беспокойные пальцы.
Я выбрал свободную рубашку под серым кожаным жилетом с поднятым рифленым воротником, отороченным кружевом. Одежда расходилась на талии и ниспадала двумя полами, обрамляя угольные штаны и высокие сапоги.
Закованный в броню превосходного кроя, с черными штрихами вокруг глаз, я чувствовал себя готовым к встрече с ней. Я прикрыл рот рукой, понизил голос до задумчивого баритонального шепота и подыграл ее тайному посланию:
– Но последние лучи света…
Бриар обернулась с приглушенным вскриком.
– …нас не поймают, – закончил я. – Скажи это три раза быстро, и я исполню одно твое желание.
Она прислонилась к стене.
– Возвращаешься к своему великолепию, я погляжу.
– Разве мы все не такие?
– Нет. Я не думаю, что смогу смотреть на тебя по-прежнему.
– У меня может быть похожая проблема в отношении одной королевской особы. – Я сцепил руки за спиной и остановился на ступеньку ниже нее. – Мне нравится смотреть на тебя снизу вверх. А тебе нравится смотреть на меня свысока?
– Это вопрос с подвохом?
– Любой вопрос – это вопрос с подвохом.
Она смотрела на меня глазами, которые я жаждал украсть, чтобы увидеть то, что видит она. Мои извращенные рефлексы хотели прижать ее к камням и прочертить складку ее губ своим языком. Эта женщина становилась пороком, навязчивой идеей, стимулятором – чем-то потакающе плохим для меня. А я наслаждался вещами, которые были для меня плохими.
Но больше всего я наслаждался тем, что был чем-то плохим для нее.
– Мы с тобой совершенно разные, – сказала она, ее слова на цыпочках уходили в темноту.
– Это правда здесь и ложь где-либо еще, – заметил я.
– Я приготовила речь.
Я усмехнулся:
– Речи – это оскорбление интуиции.
– Помимо прочего, они также показывают, что нам не все равно, раз мы готовы приложить усилия, – упрекнула она. – Все, что имеет значение, требует времени.
Я опешил. Она была права.
Бриар посмотрела на лестницу:
– Еще раз, я хотела заверить тебя, что мне можно доверять. Я сохраню все, что узнала, в секрете.
– Да, – констатировал я. – Так и будет.
Потому что с какими бы барьерами мы ни сталкивались, они не шли ни в какое сравнение с бедой Нику. По мере того как он будет взрослеть, его проблемы будут расти, и хуесосы этой страны заставят его заплатить за его мнимую «инаковость» гораздо дороже, чем мы с ней когда-либо заплатили бы за один поцелуй.
Находясь так близко к ней, я вдыхал аромат терпких яблок и свежей земли – остатки луга, ее запаха. Аромат дурманил мне голову, как опиат – манящий, нездоровый и вызывающий привыкание, если я к нему привыкну.
Этот эффект пройдет. Должен пройти.
Ради моего сына я не мог позволить себе оказаться в немилости у Короны. Мое близкое знакомство со стонами Принцессы Осени было равносильно тому, что я ссал на их законы, на те самые основы, которые я планировал когда-нибудь сокрушить.
– Ты виделся с Элиотом? – выпалила она.
Я изогнул бровь. Я еще не видел менестреля, потому что с момента нашего возвращения спал как убитый.
– Я займусь этим. Я поговорю с ним.
– По тебе, должно быть, скучали, – заметила Бриар. – Многие.
Ах. Выражение ее лица заявляло: «Я не буду одной из дюжины».
Эта принцесса может думать, что в ней нет ничего особенного, просто из-за лент и моей склонности ублажать покровителей. Но чего она не понимала, так это того, что ни одна из моих любовниц никогда не видела меня без цензуры так, как она.
Никто больше не был знаком с моим сыном.
С другой стороны, эта женщина меня раскусила. Безусловно, многие скучали по мне. Иначе стены и залы Весны были бы унылым местом.
Как бы то ни было, для нас с ней это было невозможно. В этом и была суть.
Когда я не стал отрицать ее комментарий, лицо принцессы помрачнело. – Значит, ты не будешь впутывать Элиота в свои интрижки. И не будешь выставлять свои победы напоказ перед ним. Иначе это может причинить ему вред.
– Забавно, – усмехнулся я. – А я-то думал, мы говорим о менестреле.
Свирепый взгляд Бриар дрогнул.
– То, что произошло с тобой, было минутной слабостью.
– Вот как? И для кого же?
– Для нас обоих. Лес…
– Ты забыла ту часть, где я сказал, что лес только усиливает то, что уже есть внутри тебя.
– Которое все еще было под воздействием, – рассудила она. – Мы отходили от ужасных обстоятельств. Мы были перегружены и искали разрядки после травмы, так что, как ни крути, наши действия были скомпрометированы. А если бы и нет, это было бы преступлением.
– Полагаю, это досадная правда.
– Но теперь мы вернулись. Мы выше этого. – Ее горло дернулось. – Это ничего не значило.
Я сделал шаг ближе, проверяя границы. Как и ожидалось, она осталась на месте. И все же ее дыхание сбилось.
Это ничего не значило.
Только два слова уместились в моем рту.
– Конечно.
– Верно, – отрезала она.
Это ничего не значило. Это было бы преступлением.
По крайней мере, я понял половину из того, что она имела в виду. Если бы наша короткая интрижка зашла дальше и стала достоянием общественности, двор усомнился бы в ее фундаменте и в том, как все началось. Это привело бы к вопросам, а те, в свою очередь, – к расследованиям.
Никто бы не задумался дважды о том, что печально известный Придворный Шут выбрал сексуальной мишенью кого-то, кого они считали чопорной невинностью. Но если эта невинность – королевская особа? И если эта чопорная мишень
– Бриар Осенняя? О, этого они бы не поняли.
Я выбирал мишенями придворных, а не будущих монархов. А она была последней женщиной в Темных Сезонах, от которой кто-либо ожидал, что она растает в моих объятиях.
Связь с этой наследницей могла бы поставить под угрозу мои тщательно срежиссированные планы. В свою очередь, это разрушило бы любой шанс повлиять на монархию, проложить для Нику путь к лучшему, более безопасному будущему.
Так что нет, дело было не только в Элиоте или потенциальном скандале. Если мы потеряем свои соответствующие силы, как я смогу получить то, что хочу? И как она вообще сможет мне помочь? Вот о чем говорила Бриар.
Последствия навредили бы не только моему сыну. Это навредило бы принцессе, разрушило бы ее сверх всякой меры. Если бы это случилось, она бы пострадала.
Желание защитить скрутило мои костяшки в кулак. Если бы кто-то ранил ее, я был бы вынужден нанести им физический урон. Причините Бриар хоть малейший вред, и я разорву вас в клочья.
Это предупреждение распространялось и на вашего покорного слугу. Быть со мной значило угрожать ослаблению ее влияния.
В кои-то веки я хотел в этом дворе то, чего не мог иметь. При всей моей власти, это было тем единственным исключением, когда мои хитрые слова не помогли бы мне этого добиться.
Даже если бы это было не так, более весомым препятствием было вот что: она меня не хотела.
Бриар наслаждалась моими прикосновениями и моим вкусом. Но, имея выбор, эта принцесса предпочла бы, чтобы это больше никогда не повторилось. И я был кем угодно, но только не хищником. Я не заманивал нежелающих партнерш в свою постель.
Последствия этого момента оставили свой след. Позже это убило мой аппетит во время пира, когда мы с принцессой сидели среди знати, ее мать – рядом с ней, а семь дам – рядом со мной. Я игнорировал ее присутствие, как Ее Высочество игнорировало мое.
Элиот наблюдал за нами из угла, где бренчал на своей лютне. Его преданные карие глаза прыгали от нее ко мне, впитывая нас с облегчением.
Жаждущая историй Корона попросила рассказать о нашем исчезновении. Я исполнил их просьбу, став тем шутом, которого они боготворили. Эффектно поднявшись под их аплодисменты, я прошествовал во главу собрания, в своей стихии, туда, где мне и было место.
Ярость и тоска питали мои действия. Отважившись на мимолетный взгляд на эти обжигающие рыжие волосы и эти стоические черты лица, я глубоко вдохнул и поклонился.
