Текст книги "Обман (ЛП)"
Автор книги: Наталия Джастер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц)
8
Бриар
Зеркало над туалетным столиком бросило мне в лицо мое же отражение. Ночная сорочка свисала с моего тела слоями перламутрового льна, а вырез небрежно сполз с одного плеча. Пучок на затылке съехал к самой шее, выбившиеся пряди свисали рыжими лозами. Я выглядела такой же помятой, как и незаправленная кровать на другой стороне комнаты.
Однако потрескивающий камин высвечивал и другие откровенные детали, а именно персиковый румянец, пятнами покрывавший мое лицо. Разве моя кожа когда-нибудь выглядела такой живой? Виной всему, должно быть, был стресс. Либо так, либо я просто перегрелась от огня.
За моей спиной пламя плевалось углями и заливало комнату оранжевым светом. Я провела указательным пальцем по раскрасневшейся линии подбородка, а затем резко одернула руку. Что я делаю? Это просто лихорадочный румянец, ничего больше, и не стоит тратить на это время.
Рядом с баночкой бальзама для губ и набором гребней, разложенных словно столовые приборы, на столе покоилась стопка пергамента. Я взяла перо, постучала кончиком по виску, а затем опустила руку. Чернила капнули на страницу, оставив черную кляксу. Я планировала поразмыслить над текущими финансами Осени, включая список вопросов и проблем, которые нам с матерью следовало изучить позже.
Но мои мысли блуждали, как и все эти три дня с момента празднества в саду. Воспоминания о конфронтации всплывали на поверхность, заполняя голову непрошеными видениями. Клевер его глаз, сверкающий обидой, воинственностью и чем-то еще – чем-то чуждым и еще более разрушительным. Узоры, обвивающие эти сферы, похожие на железные ворота, закрытые для посторонних. Эта своенравная ухмылка, играющая в уголках его губ.
Я, желающая протянуть руку и стереть эту ухмылку, превратив ее в хмурый взгляд.
Он, делающий шаг ближе, бросающий мне вызов попробовать.
А затем мы, отстраняющиеся друг от друга и возвращающиеся на главную лужайку порознь, чтобы придворные не сделали ложных выводов. Моя попытка завести беседу с Королевами Зимы. Взгляд моей матери, поймавшей меня на том, что я разглядываю профиль Поэта, пока он переходил от одного гостя к другому.
Элиот в окружении Семерки. Мой друг, декламирующий слова старой баллады – как он обычно делал, когда его охватывала неуверенность – и затем украдкой поглядывающий на Поэта.
Поэт, наблюдающий за мной с другого конца лужайки. Я, изо всех сил пытающаяся оставаться невозмутимой.
Я прикоснулась к нему. Намеренно.
Никогда прежде я не прижималась ни к кому подобным образом. Мне это не понравилось. На самом деле, слово «понравилось» казалось слишком блеклым и неадекватным для того смятения, которое я испытала.
Сокрушительное давление в легких. Зуд по всей коже.
В этом мире женщины могли наследовать троны, не выходя замуж, или мы могли выбрать связать себя с кем-то навеки. Мы могли быть рыцарями или швеями. Могли быть воительницами, матерями или и теми, и другими одновременно. Это был наш выбор, но в то же время и нет.
Классовое разделение все еще царило. Ожидалось, что люди будут знать свое место в иерархии.
И тем не менее, компания шута выбила меня из колеи. Я чувствовала головокружение и подавленность, уверенность и ярость. Статус и иерархия перестали существовать.
Снимите шелуху с принцессы, и там окажется женщина. Снимите шелуху с женщины, и вы обнаружите сердце, которое либо ускоряет бег, либо замирает, в зависимости от того, что сказал или сделал мужчина. Независимо от моей власти, шут мог обезоружить меня. Он мог заставить меня делать то, чего я обычно не делаю, абсурдные вещи, вроде того, чтобы прикоснуться к нему в ответ.
Я использовала дерзкую тактику, чтобы заставить Поэта замолчать. Я бросила ему вызов своим прерывистым шепотом и слишком близким расстоянием.
Ощущения от близости с ним вернулись, принеся с собой неохотные проблески любопытства. Тянущая боль свила гнездо внизу моего тела, в том месте, о котором я позволяла себе думать лишь в редкие минуты беспомощности и разочарования.
Словно привязанное к моим мыслям, это самое интимное место сжалось. Внезапно обитый тканью стул показался слишком гладким, недостаточно жестким, чтобы облегчить эту пульсацию. Я заерзала, пока мое естество не потерлось о твердый край, угол, который, казалось, вцепился в ответ. Трение высекло искру, которая пронеслась вверх по бедрам.
Я замерла, что только усилило потребность. И когда я снова подалась бедрами к мебели, ощущение вернулось, на этот раз ярче и горячее. Дрожащий выдох сорвался с моих губ, так что я едва не вцепилась в стол. Это было ужасно и прекрасно, плохо и хорошо, жадно и жизненно необходимо.
Ложбинка между бедер жаждала повторения. Я вонзила зубы в нижнюю губу, потому что не должна была этого делать, потому что в этом не было смысла, потому что ни один нормальный человек не стал бы делать подобное о мебель.
Или стали бы? Любой в Весне знал бы ответ.
Он знал бы ответ.
Камин извивался и бросал обжигающие цвета на ковер. Я снова подалась вперед на сиденье, тихий звук сорвался с моих губ – и я уронила перо. Оно стукнулось о бумагу и скатилось за край.
Ахнув, я замерла. Затем вскочила со стула. Сгорая от стыда, я отошла на безопасное расстояние от пламени. Ни одна уважающая себя уроженка Осени не стала бы так унижаться.
Что на меня нашло? Зачем я это сделала?
И почему мне хочется сделать это снова?
Это, должно быть, проделки Весны. Этот Сезон испытывал меня. Пребывание здесь разрушало мое самообладание и здравый смысл.
Спустя несколько мгновений моя кожа остыла, пульсация в теле улеглась, и благословенное здравомыслие вернулось. А вместе с ним всплыло другое воспоминание, с которым я могла справиться.
Вы делаете дураками так называемых дураков.
Я опустилась в кресло. Слова Поэта оказались еще более могущественными, чем его физическое присутствие. И он был прав. То пятно смущения, которое я испытала во время пира, не шло ни в какое сравнение с тем, как мы позволяем обращаться с другими.
Другими. В этом тоже была проблема – в том, что мы позволяем себе думать о ком-то как о «других».
Я могла бы легко исписать страницы, оспаривая наши манифесты о равенстве и человечности. Я могла бы писать без остановки. Я могла это сделать.
Отец посоветовал бы мне думать, не зацикливаясь, а затем писать, не критикуя. Его наставления ставили меня в тупик, хотя мне так их не хватало. В мыслях я видела его лицо, морщинки вокруг его платиновых глаз, кривоватый наклон бороды, когда он улыбался, и Y-образный шрам от битвы на щеке.
Ком подступил к горлу. В отличие от деталей его лица, время затмило его голос. Годы растворили воспоминания о его баритоне, как вода поглощает капли крови.
Слезы защипали уголки глаз. Как бы я хотела, чтобы ты был здесь.
Дверь в прихожую со скрипом приоткрылась. Я быстро смахнула слезы и расправила плечи.
Мама вплыла в спальню. Полосы баклажанового атласа облегали ее изгибы, а ноги были босыми. Иногда придворные Весны делали так – бегали по замку босиком. От гостящей королевы ожидали соблюдения их обычаев.
Мама остановилась позади меня.
– Все в порядке? – спросила она мое отражение. – Не могу понять, ты светишься или у тебя температура.
Я выдавила печальную, но отстраненную улыбку:
– Это был долгий день.
– Тогда тебе нужно отдохнуть. Я пришла пожелать тебе спокойной ночи.
Неужели уже так поздно? Я взглянула на свечу, мерцающую на столе. Двенадцать линий, вырезанных на воске, указывали на прохождение каждого часа. И в самом деле, пламя догорело до следующей отметки.
– Как моя дорогая? – поинтересовалась мама.
– Дорогая, – ответила я ее двойнику в зеркале.
– Ты хорошо себя вела в мое отсутствие? Держалась подальше от поклонников? Избегала скандалов?
– Да. Да. Да.
– Значит, мне следовало воспитать тебя лучше, – съязвила она, хотя в ее словах скользнула доля правды. Она положила руки мне на плечи и посмотрела на меня в зеркало. Иногда я боялась, что она видит там лицо отца, ту жизнь, которую я у нее отняла.
Пребывание в Весне еще больше душило наши отношения. После того первого вечера она перестала советовать мне, что надеть и как себя вести. Более того, она перестала намекать на то, чтобы мы делили одни покои, проводили время наедине, делились секретами.
Я прикоснулась к Придворному Шуту. Я ему не доверяю. Я скучаю по отцу. Я скучаю по дому. Я скучаю по тебе.
– Дорогая. – Мама убрала руки с моих плеч, взялась за спинку моего стула и наклонилась вперед, ее профиль завис рядом с моим. – Я лишь хочу, чтобы ты радовалась этим дням. Ты могла бы завести здесь друзей. Или, возможно, есть что-то конкретное, о чем ты хотела бы поговорить?
– Я не могу понять, с чего начать этот анализ, – сказала я, указывая на чистый пергамент.
Это было не совсем правдой. Я знала, с чего начать. Просто я не смогла нацарапать ни единой стоящей мысли.
Ее лицо просветлело. Она двинулась, чтобы взять табурет у камина.
– Хочешь, я помогу?
– Я устала, – сказала я, останавливая ее движения. – Может, завтра?
Это обнадеживающее выражение дрогнуло.
– Понимаю. Ну что ж. Завтра, – согласилась она. – Не забудь…
– Задуть свечи, – закончила я.
Мы обменялись неловкими улыбками. Она протянула руку, ее пальцы разгладили мои волосы и поправили пучок. Клянусь, это прикосновение ощущалось как пробуждение и засыпание, как защита и одиночество.
Замок был таким формальным, церемониальным местом. Но рядом с ней он смягчался, превращаясь в дом, с разбросанными повсюду уютными мелочами. Подушки и одеяла. Пар от чайника. Расческа.
Интересно, что бы она сделала, если бы я схватила со стола платок и в шутку хлестнула ее по запястью, или если бы я высунула язык, а затем подразнила ее, или если бы я открыла баночку с бальзамом для губ и размазала его по ее подбородку, или если бы я взяла перо и написала свои секреты на пергаменте, чтобы она их увидела – действия, в которые я бы с радостью сыграла годы назад.
Вместо этого мама ушла. И я позволила ей уйти.
Весенний ветерок скользнул сквозь щели в окне, ароматы сумерек и природы ударили мне в нос. Поднявшись, я подошла к стеклу и открыла створку, вдыхая флору всей панорамы.
У каждого королевства была своя Корона, свой двор, свои воины, свои слуги, свои крестьяне и свои жнецы. Но у королевств также были разные ландшафты, менталитеты и специализации.
Скромная, милосердная Осень. Край практичности и спокойствия. Наш замок, возвышающийся над полями кукурузы и пшеницы, и сады, усыпанные грушами. Ароматы влажной земли и мокрой шерсти. Хруст листьев. Строители, фермеры и мельники.
Задумчивая, стоическая Зима. Ледяной край мудрости. Белый мир с крепостью, острой как клинок, окруженной замерзшим озером, гладкая поверхность которого переворачивала мир с ног на голову. Утопленные в снегу жилища, библиотеки и университеты, медицинские залы. Ученые, писцы и охотники.
Неутомимое и темпераментное Лето. Гневный край пламени, безжалостных океанов и соленого воздуха. Крепость, высеченная в скале рядом с волнами. Пещерные крики павлинов, коридоры, уставленные аквариумами, и водопады внутри помещений. Рыбаки и рыбачки. Создатели сетей, канатов и парусов. И песчаные странники – исследователи, бороздящие неизведанные моря королевства.
И наконец, искусная, греховная Весна с ее дворцом, увитым плющом, и витражными фресками. Сводчатые потолки, круглые башни и овальные залы. Бесчисленные сады, включая тот, где я схлестнулась с Поэтом, цветущие руины, где я встречалась с Элиотом, извилистый лабиринт, просторы беседок с глицинией, пруды с лотосами и слишком много других, чтобы их перечислять. Хранители флоры и фауны. Художники всех мастей и куртизанки.
У каждой нации был свой собственный природный цикл. Сезоны внутри Сезонов.
Зима проходила через разные стадии в году. Месяцы инея, затем снег, затем лед.
Лето усиливалось от солнечного света до жары, которая испепеляла людей.
В Осени деревья взрывались красками часть года. В последующие месяцы листья высыхали. После этого они опадали, потрескавшиеся и хрупкие. Затем все начиналось заново. Земля сбрасывала свое пальто и со временем отращивала его вновь.
В Весне были дожди и облака, затем голубое небо, затем рост, когда природа расцветала, а затем очередное похолодание и нашествие сорняков.
Сейчас в Весне был сезон цветения.
Чувственное веселье жизни. Дикая, непредсказуемая полная луна. Спиральное свободное падение.
Время терять контроль. Время быть дерзким.
Я подумала о ленте, которую оставил мне шут, сделав меня своей очередной жертвой. Закрыв окно, я направилась к гардеробу и достала шерстяное платье цвета красного дерева, а к нему – подходящий плащ. Капюшон скроет мое лицо от узнавания во время ночного патруля.
Из ящика комода я извлекла его маленький знак внимания. Мне следовало разобраться с этим раньше.
Комната шута должна находиться где-то недалеко от комнаты Элиота. Я воспользовалась потайным ходом, ведущим из моих покоев в мезонин, украшенный лилиями в горшках, затем выглянула из дверного проема, чтобы убедиться, что соседние галереи пусты. Силуэт стражника исчез за углом, и я отсчитала несколько минут, прежде чем продолжить путь.
В свете настенного факела я проскользнула мимо пульсирующего огня, затем прошмыгнула мимо мерцающей люстры. Из восточного крыла я, схватившись за юбки, перебегала от ниши к нише, пряталась за колоннами и спешила по коридорам, то и дело оглядываясь через плечо.
Добравшись до нужной лестницы и поднявшись на три пролета, я оказалась в крыле артистов. Оттуда не составило труда найти дверь, принадлежавшую Поэту. Будучи самым вычурным входом из всех, она красовалась в отдельном алькове.
На ней также висела табличка, гласящая: Придворный Шут.
А под ней: Подари мне рифму, и я подарю тебе время.
Я закатила глаза. Выпендрежник.
Оставить ленту у себя значило бы послать неверный сигнал и дать этому человеку лицензию на то, чтобы и дальше донимать меня. В ту же секунду, как он откроет дверь, я брошу ее ему в ладонь и уйду – с расправленными плечами и определенно до того, как он успеет открыть рот.
Откинувшись назад, я повернула голову влево и вправо, проверяя коридор. Слухи были врагом. Отчужденная, непорочная Принцесса Осени, слоняющаяся у логова порока Придворного Шута, выглядела бы не лучшим образом.
Поскольку стук дверного молотка разнесся бы эхом, я вместо этого тихонько постучала костяшками пальцев по деревянной поверхности. Я подождала, затем попробовала еще раз.
Ничего. Никакого ответа.
Из-под двери сочилась темнота. Поэт не казался из тех, кто ложится спать так рано. Он мог быть где угодно, занимаясь бог знает чем, кутя где-нибудь в этих залах или в городской таверне, очаровав стражников, чтобы они подняли решетку и пропустили его через ворота.
Он мог отправиться в один из местных борделей. Возможно, он взял с собой Элиота, намереваясь нанести еще больший ущерб моему другу.
Каждый день в сумерках я выкраивала свободную минутку из своих светских обязанностей, чтобы встретиться с Элиотом в руинах. Из множества тем, которые мы могли бы обсудить, он сосредоточился только на одной. Вместо того чтобы рассказывать мне о том, как поживает его семья, или о своих последних музыкальных начинаниях, он размышлял о Поэте и спрашивал моего совета.
До сих пор я давала нейтральные ответы. Я хотела ошибаться насчет Поэта. Он мог говорить правду о том, что планировал исправить ситуацию с Элиотом до того, как я прервала их в тот вечер.
Но это было три дня назад. Чем Поэт занимался все это время? Если он в ближайшее время ничего не скажет Элиоту, это сделаю я.
Я снова стукнула костяшками по фасаду. Дверь приоткрылась, щелчок защелки оглушил мои уши. Расчетливый шут не мог забыть запереть дверь, но по какой еще причине он оставил бы комнату незапертой?
Нерешительность и чувство вины остановили меня. В своей жизни я делала много вещей, но вторжение в чужую частную жизнь в их число не входило. Однако, если шут мог пробраться в мои покои с лентой, я сделаю то же самое.
Приказав себе быть быстрой, я толкнула дверь, шагнула в его покои и закрыла ее за собой. Лунный свет лился сквозь эркерные окна, бросая на пол синюю пленку.
Это было просторное помещение, содержащееся в идеальном порядке и украшенное в богатых оттенках и текстурах – прихожая, ведущая в спальню; темные деревянные панели; витражные стекла, изображающие свечи, которые гармонировали с настоящими свечами в настенных бра; обитые гобеленом стулья и пуфики, стоящие перед камином, достаточно широким и высоким, чтобы его хозяин мог встать в нем в полный рост.
Я задержалась, пораженная. Этот роскошный набор комнат не был похож на резиденцию человека с низким статусом.
На буфете стояла чаша на ножке, наполненная виноградом. Угловой книжный шкаф достигал потолка, его полки ломились от томов по истории, поэзии и порнографических романов. Туалетный столик был заставлен тонкими кисточками, пузырьками с пигментом и закрытыми баночками.
Один проход вел в ванную комнату с латунной ванной и стеклянной стеной, выходящей в сад, в то время как другой проход вел в просторную гардеробную, доверху забитую тканями, оттенки которых варьировались от черного до гранатового.
Пряный запах, исходивший от него, наполнил мои легкие.
Тяжелый сундук стоял открытым, наполненный реквизитом для его ремесла. Среди булав, сфер и колец с шипами на перевязи висел ряд кинжалов. Мои пальцы скользнули по рукояти одного из ножей, а затем резко отдернулись.
В гардеробную были встроены шкафы. На верхних полках в строгом порядке лежали вязаные вещи, сапоги и… я даже не знала, как это назвать.
Нахмурившись, я подошла ближе, чтобы осмотреть одну из каминных полок, где бок о бок стояли несколько контейнеров, обитых бархатом. В отделениях лежали: хлыст с бахромой на конце, богато украшенный стек для верховой езды, толстый шелковый шнур, элегантная красная маска с золотой отделкой и черная повязка на глаза.
Все это лежало там, изящно разложенное, как драгоценности.
Ошеломленная, я прищурилась. Три секунды спустя мое лицо расслабилось в понимании.
Это была Весна. Он был печально известным шутом.
Я знала, для чего нужны эти интимные предметы.
Я поспешно отвернулась от гардероба и отступила к спальне. Жар залил мое лицо. Я не могла сказать, было ли это вызвано скромностью или раскаянием.
Скорее всего, и тем, и другим. Я не имела права вот так вторгаться в его личное пространство.
Возвращаясь в спальню, мои глаза наткнулись на оконные портьеры с кисточками – и остановились на его кровати. Изысканная мебель стояла на центральном возвышении, матрас был застелен темно-зеленым покрывалом с горой подходящих подушек, каждый элемент был подчеркнут черным и золотым.
Это зрелище притянуло меня, мой пульс подскакивал с каждым шагом вторжения. Я ожидала увидеть рубиновую парчу, занавески с бахромой, четыре колонны фаллической формы и обнаженный автопортрет над изголовьем. Напротив, единственной деталью, оправдавшей мои ожидания, был темный шелковый халат. Он небрежно лежал на матрасе, его манжеты были расшиты перьями.
Я поймала себя на том, что мои губы дрогнули в улыбке, и тут же сжала их.
Хотя кровать и была заправлена, простыни были слегка помяты, словно прошлой ночью у него были гости.
Какие мужчины и женщины удостоились этой привилегии? И как часто?
Я представила себе шута, обнаженного и склонившегося над своей последней жертвой, его тело, вколачивающееся в их тела. По какой-то непостижимой причине этот образ заставил мои зубы сжаться.
Затем я подумала о Поэте, спящем в одиночестве, с обнаженной грудью, рельефными мышцами, сокращающимися в такт его дыханию, и рукой, небрежно закинутой за голову. Если он спал на спине, простыни могли сползти достаточно низко, чтобы обнажить изгибы его бедер и основание его…
Сезоны, простите меня. Я судорожно втянула воздух, сунула пальцы в мешочек и выхватила ленту. Если шут намеревался сделать меня своей мишенью, я нанесу ответный удар. Я наклонилась вперед, намереваясь стратегически правильно разместить алую полоску на подушках.
Щелкнула задвижка двери. Я резко выпрямилась, затем замерла, когда дверь содрогнулась. Ужас и странный трепет хлынули по моим венам. Я спрыгнула с возвышения, метнулась за ширму для переодевания и присела на корточки.
Шаги бесшумно скользнули в спальню. Шут мог жить громко, но двигался он тихо.
Сглотнув, я выглянула в щель в ширме. Появился профиль Поэта, его тело было закутано в длинный плащ с капюшоном, под которым виднелись простая рубашка и штаны. Никаких рисунков или макияжа, подчеркивающих его черты. По крайней мере, ничего, что я могла бы разглядеть, кроме сурьмы, подводящей глаза, и ногтей, покрытых лаком ей в тон.
Он сделал три шага, его сапоги глухо стукнули по полу. Затем он остановился, словно что-то заметив.
Тени изрезали его лицо. Эти зеленые глаза блеснули осознанием, а затем скользнули по комнате.
Я вжалась в укрытие и затаила дыхание. Спустя несколько бешеных ударов сердца плечи Поэта расслабились, и он направился к гардеробу.
Через несколько мгновений он вернулся, натягивая замшевые перчатки и вгоняя сверкающий предмет в ножны на поясе. Я изо всех сил пыталась распознать этот предмет, а когда мне это удалось, пожалела об этом: тревога и замешательство тугим узлом свернулись в животе.
Шут накинул капюшон плаща на голову и стремительно вышел из комнаты.
Я вскочила на ноги. Лента может подождать.
Я следовала за темной фигурой, пока он огибал углы и спускался по лестницам, подол его плаща хлестал его по ногам. Раз, другой шут поворачивал голову, чтобы проверить периметр.
Каждый раз я отпрыгивала из поля зрения. Он шел вперед, выбирая пустынные коридоры, которые прорезали замок, словно глухие переулки, безлюдные и неохраняемые.
В конце концов Поэт нажал на камень под подоконником, отчего соседняя стена раздвинулась. Мое лицо напряглось. Помимо тайных артерий, примыкающих к комнатам королевских особ, в этой крепости была сеть замаскированных коридоров, предназначенных для вывода людей из цитадели во время вторжения. То же самое было и в каждом Сезоне, однако подробные знания об этих выходах были доступны лишь солдатам и самым высокопоставленным членам дворов.
Поэт проскользнул в щель и растворился в туннеле. Я метнулась за ним. Шахта была подобна зрачку, лишенному света, заставляя меня вести рукой по сырым стенам, пока я шла по его следам.
В самом конце полоски лунного света проникли в проход и осветили силуэт Поэта. Он остановился перед зарешеченными воротами и вставил ключ в замок. Железо со стоном поддалось и распахнулось в сад трав, заросший розмарином.
Поэт крадучись двинулся вперед. Я досчитала до десяти, прежде чем выйти и броситься за ним через кусты.
Пройдя через еще одни ворота, я оказалась в нижнем городе и юркнула за зияющую дверь общественных конюшен. Лошади фыркали, в нос ударили запахи ячменя и навоза. Поэт вывел одного из жеребцов к выходу и спокойно заговорил с ним.
Перенеся вес на стремя, шут перекинул ногу через обсидиановую спину лошади, а затем пустил ее умеренным шагом.
Корона доверяла ему. Дворы Сезонов жили в мире, но это не гарантировало, что так будет вечно. В каждом из них были свои анархисты и убийцы. Люди могли быть озлобленными или жадными, охваченными обидами или жаждой власти.
Поэт носил оружие и крался по замковому комплексу. Несомненно, Корона подарила бы ему собственного жеребца, судя по его покоям и гардеробу. И все же он предпочел взять животное из общественных конюшен под покровом ночи.
Он мог быть шпионом неизвестной группы повстанцев. Он мог быть опасен.
Первым делом я украла копытный крючок – единственный доступный портативный и острый предмет – из сбруйной. Моя собственная лошадь сопровождала меня из Осени, но она была устроена в придворных конюшнях. Вместо этого я выбрала одну из лошадей, кобылу, способную догнать шута и наименее пугливую из всех возможных вариантов.
Поспешно седлая ее, я провела ладонью по спине животного и зашептала, как учил меня отец.
– Тсс. Все хорошо. Мы друзья, ты и я. Даю тебе слово.
Кобыла расслабилась. Может, я и была чопорной королевской особой, но я находила общий язык с этими созданиями, и они, как правило, отвечали взаимностью.
Я забралась в седло и направила ее вперед. Мы покинули конюшню и поехали по узкой улочке, втиснутой за зданием, которая провела нас через город. Из таверны доносились непристойный смех и звуки скрипки, в то время как дрожащие стоны и звон скрещивающихся клинков эхом отдавались от других заведений.
Я крепче сжала копытный крючок и заставила кобылу пойти быстрее.
Сквозь щель в главных городских воротах скакун Поэта поднялся на пологие холмы. На гребне он растворился в лесу полевых цветов – средоточии безрассудства, где скрытые рощицы пробуждали в людях импульсивную натуру.
Уж мне ли не знать.
Подумав об этом, я остановила лошадь. Наша свита проезжала через этот лес из Осени, хотя мы двигались по самым безопасным общественным дорогам. Находясь в Весне, я изо всех сил старалась избегать этого места.
Где-то там умер мой отец.
К счастью, я не могла вспомнить, где именно это произошло.
Взяв себя в руки, я вонзила каблуки в бока кобылы, и мы ринулись в погоню за шутом. Ветер путался в моих волосах и облизывал щеки. На опушке леса я снова заколебалась, но затем приняла решение. Смирившись, я привязала ленту Поэта к кусту на случай, если позже поисковому отряду понадобится меня найти. Они не свяжут эту вещь со мной, но свяжут ее с шутом.
Маршрут петлял, то появляясь, то исчезая в пепельном свете луны. В конце концов Поэт свернул с главной дороги и углубился в чащу. Я держалась достаточно далеко, но достаточно близко, чтобы не упускать из виду блестящую шерсть лошади. Лес становился все гуще, ветви сплетались в гнезда, а папоротник устилал землю.
Тревога пропитала мои ладони. У меня не было плана. Я понятия не имела, куда или к кому он направлялся. Если бы я пользовалась мозгами, я бы оторвала полоски от своего платья, чтобы пометить тропу.
Мы продолжали двигаться в том же духе, направляясь к отдаленным деревням. Однако этот глухой район был отрезан от поселений. Я оглянулась назад, затем снова повернулась вперед, только чтобы резко натянуть поводья.
Поэт исчез.
Я направила кобылу глубже в сплетение растительности, прежде чем снова остановить нас. Животное, должно быть, заметило напряжение в моих суставах, потому что она прижала хвост и фыркнула. Она беспокойно переступала с ноги на ногу, поэтому я соскользнула на землю и провела ладонью по ее шерсти.
Неподалеку бурлил ручей, подмывая свой берег. Откуда-то сверху ухнула сова.
Пора бы уже это признать. Я упустила свою добычу. Должно быть, была уже полночь, а это значило, что мне придется ждать до утра, прежде чем возвращаться домой.
Мой пульс зашкаливал.
– Не паникуй, – сказала я себе и лошади. – Все будет хорошо.
– Ух. Ух, – подал голос хищник с невидимого насеста.
– Тихо, – прошипела я.
– Ух-ух-ууууууууух.
Я замерла. Это точно была не сова.
Обсидиановый скакун рысцой выбежал из тени, без своего всадника, и принялся жевать листву. Я потянулась к уздечке животного.
– Я бы не стал этого делать на вашем месте, – предупредил мужской голос. – Он пугливый.
Резко обернувшись, мой взгляд встретился с парой глаз, готовых перерезать глотку.
9
Поэт
Насколько я помню, тот исторический момент был далеко не самым эффектным моим появлением. Так уж вышло, что я висел вверх тормашками, зацепившись ногами за ветку дерева, словно какой-то адский новичок, потому что у меня не было более быстрых вариантов. Принцесса и я медлили в свете звезд. Каждый из нас прятал оружие, но мое покоилось в ножнах, а ее я еще не обнаружил. Это произойдет чуть позже.
Владение смертоносными инструментами всегда было для меня делом привычным. Метание кинжалов на потеху публике, например. И я никогда не покидал замок без клинка. Безлюдные дороги. Обманчивые ночи. Мудаки-наемники, мудаки-политики и пьяные мудаки. Сами понимаете.
Но помилуйте. Я жесток к смертельным врагам и наивным мишеням, а не к упрямым наследницам. Неважно, что тогда она вздыбила мне шерсть на загривке больше раз, чем я мог сосчитать.
И все же, как дергалась моя челюсть. Она выследила меня, подобралась слишком близко, прежде чем я обнаружил ее присутствие, и я был чертовски взбешен этим фактом.
В ту ночь я хотел сделать с ней многое. Что-то разумное, что-то нет.
Звучит так, будто я замышлял нечто зловещее? Слушайте внимательно и все узнаете…
Глаза Бриар расширились в ту же секунду, как она резко обернулась ко мне. Плетеный пучок на ее голове одичал и начал распадаться, рыжие пряди задрожали на ее плечах. Это зрелище дернуло за какую-то спящую струну в моей груди. Лучше было проигнорировать это и сосредоточиться на том, чтобы быть злым.
На моем веку хватало незваных гостей, обычно заявлявшихся в мои покои под покровом ночи. Мой статус принес мне не только обожание, но и зависть. Таким образом, люди омрачали порог Придворного Шута по-разному. Либо они предлагали удовольствие – от извращенного до чувственного – против чего я не возражал, либо угрожали вспороть мне живот, либо предлагали дерзкие взятки, и против двух последних пунктов я, блядь, очень даже возражал.
Но еще никогда меня не преследовали, когда я тайком куда-то направлялся.
Настойчивый свет мерцал в ее зрачках. Смелая и упрямая женщина, воистину.
А еще безрассудная. Прийти сюда было с ее стороны дерзостью, и хотя этот потворствующий порокам лес был идеальным местом для подобного поведения, это также было проявлением халатности. Она могла пострадать, попасть в засаду или того хуже.
Еще миля, и королевская диверсантка могла бы увидеть то, чего ей видеть не следовало.
Схватившись за ветку, я перевернулся в нормальное положение и приземлился на ноги. Я заметил принцессу, как только мы вошли в лес, и это было слишком поздно. Ибо мне следовало обратить внимание на преследователя гораздо раньше.
Я проглотил разделявшие нас дюймы и возвысился над Бриар.
– Ты хороша, – признал я, затем указал на себя. – Но не настолько.
Она ощетинилась.
– Ты сбежал.
– Ты бы так это назвала? Насколько я помню, я вроде как взрослый мужчина.
– Ты сбежал, опоясанный и вооруженный.
Раздражающая женщина. Значит, она принюхивалась к моим следам уже какое-то время.
– Тебе стоило бы последовать последнему моему примеру. Одно дело – выслеживать меня в крепости, но переулки нижнего города? – Я цокнул языком. – Никто не прогуливается там по ночам, если только не хочет быть ограбленным, зарезанным или выебанным.
– Или если не хочет быть замеченным.
Я захлопал в ладоши.
– Браво. Следишь за мной после отбоя, или, возможно, ты увидела меня случайно. В любом случае, я здесь без особой причины. Серебристая ночь. Повод для радости…
