Текст книги "Обман (ЛП)"

Автор книги: Наталия Джастер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

Неважно. Я должна быть безмерно благодарна.

Однако дьявол вернулся меньше чем через час.

Мои плечи напряглись в ту самую секунду, как он вошел. Он переоделся: теперь на нем были кожаные штаны цвета воронова крыла, приталенный камзол, украшенный красными заклепками, и черные сапоги.

Магнетическое присутствие Поэта притягивало гуляк, как наркотик – такой же сильнодействующий и вредный, как порочное удовольствие. Но вместо непростительного восхищения я испытала мотивирующий трепет, искру соперничества, зашипевшую внутри меня. Чем больше возможностей наблюдать за ним, тем больше шансов выявить его слабые места.

Этот хитрец поплатится за то, что унизил меня. Возможно, не сегодня вечером, но скоро.

Головы всех гостей поворачивались, следя за его продвижением сквозь толпу. Одни вздыхали по нему и пытались добиться его благосклонности знойными взглядами или остроумными беседами. Другие отступали, словно боялись привлечь его безраздельное внимание.

В Темных Сезонах термин «прирожденный дурак» был общепринятым при всех дворах. И хотя я ненавидела вешать на кого-либо подобные ярлыки, такие люди делились на два класса: «безумцы» и «простаки», и все они принадлежали Короне.

Людей, которых этот мир называл безумцами, считали опасными для общества. Их запирали в подземельях и каменных мешках – камерах, расположенных либо внутри каждого замка, либо разбросанных по землям.

Людей, которых этот мир называл простаками, принуждали к различного рода службе, в зависимости от королевства. Весна использовала этих рожденных душ для развлечения. Базил и Фатима распределяли их по всей стране между бродячими труппами или отдавали дворянам, которые предпочитали такого рода развлечения в своих уединенных поместьях. По этой причине в самом дворце Весны такие люди не жили.

Но в этом Сезоне существовал третий вид так называемых «дураков». Профессиональный.

Шут.

Лицензированная фигура и продукт долгих тренировок. В отличие от прирожденных душ, шуты не являлись собственностью своих государей. Это были высокопоставленные игроки, специализирующиеся на искусстве откровенности, перформанса и изящной словесности. В качестве своего ремесла они путешествовали с закатными карнавалами и полуночными фестивалями, царившими по всей Весне.

Все, кроме Придворного Шута. Будучи самым ценным представителем своего ремесла, он жил при дворе, где был назначен развлекать Корону, имея дополнительную свободу консультировать монархию и влиять на нее.

Именно это имел в виду Элиот, когда назвал шута особым оружием Короны. То, что Поэт был самым популярным человеком в зале, давало ему власть. Это делало его выдающейся фигурой на политической и социальной шахматной доске.

Я схватила вилку, крепко сжав ее за черенок. Мужчина должен быть либо доверенным советником королевской особы, либо артистом, но никак не тем и другим одновременно.

В одном из писем Элиот как-то упомянул, что предыдущий шут умер от лихорадки вскоре после прошлых Мирных Переговоров. Судя по всему, Поэт занял его место.

Игра моего друга сбилась, когда его внимание отвлеклось на Поэта, который непринужденно уселся на край стола Семерки. Пози, казалось, о чем-то его умоляла, жеманно улыбаясь, пока он качал головой, украл клубнику с тарелки Вейл и закинул ее себе в рот. Все еще жуя, он ушел, оставив хищных дам глазеть ему вслед взглядами, истекающими похотью.

Не просто политический и социальный авторитет, но еще и всеобщий объект вожделения.

Мой нож пронзил кусок глазированной ветчины. Каким-то чудом я стала свидетельницей этой сцены и умудрилась удержать еду в желудке.

– Ты в порядке? – спросила мама, изучая меня.

– Да, – процедила я.

– Мне сказали, что завтра он планирует очаровать нас прозой. Кажется, он имеет огромное влияние на свою аудиторию.

– Передай соль, пожалуйста.

– Я вижу, как твои глаза препарируют его.

– Его – это кого?

– И твой подбородок морщится, как пергамент, когда ты злишься, дорогая. Не позволяй нескольким безобидным свечам сделать это с тобой. Посмейся над этим. – Она заерзала на сиденье, придвигаясь ко мне. – Вот, давай я покажу тебе, как нужно смеяться.

Я отложила салфетку, прежде чем она успела сделать что-либо подобное.

– Если ты меня извинишь, я закончила.

Лицо матери вытянулось. Она напряглась в кресле.

– Отлично. Иди.

Ее резкий тон заставил меня содрогнуться от сожаления. Я открыла рот, чтобы извиниться, но она отвернулась и встряла в разговор с королевой Лета.

В то же самое время представилось окно возможностей. Общающиеся, танцующие и опьяненные гости создали плотную толпу – отсюда было легко ускользнуть. Я поджала губы, но ухватилась за этот шанс: отодвинула стул, склонила голову перед возвышением с занятыми королевскими особами и спустилась с платформы. Оглядевшись, я смешалась с толпой и двинулась вдоль периметра к выходу.

Я прибыла на пир с несколькими сопровождающими. Если не считать тайных вылазок по секретному проходу из моих покоев ради встреч с Элиотом, я жила и дышала в окружении стражи, свит и компаньонов. Зачастую было чудом, что они не преследовали меня даже в ванную.

Но на этот раз меня не волновали приличия. Я поспешила прочь, даже не попрощавшись с Элиотом тайным знаком. По пути мое плечо задело чье-то еще. Дворянин в маске лошади повернулся в мою сторону и подмигнул из-под козырька.

– Принцесса, – проворковал он, склонив голову в не самой скромной манере.

Я стиснула челюсти, протиснулась мимо него, затем втиснулась за спину еще одной лапающей друг друга парочки и выскользнула через щель в главных дверях.

Оказавшись за порогом, я подавила вздох облегчения. При всем том количестве жителей, обитавших в замке, по ночам здесь становилось тихо. Нужно было напрячь слух, чтобы услышать лязг доспехов, приглушенные разговоры и прерывистые стоны – все это звучало так отдаленно, словно было спрятано за шкафами.

И тем не менее, я совершенно не хотела, чтобы меня подслушали и поймали. Я хотела сохранить этот момент, эту редкую свободу от чужих глаз.

Я подхватила несколько слоев юбок и бросилась бежать. Мое дыхание выбивало стаккато, а ткань платья скользила по полу. На стенах косо висели факелы, пламя плясало в воздухе, высекая узоры в коридорах. Я брела, сгорая от стыда из-за своего отношения к незнакомцу, тревожась за сердце моего друга и испытывая чувство вины за грубость к матери.

Мои каблуки стучали по полу. Должно быть, прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем я поняла, что свернула в незнакомую часть дворца – в коридор сверкающих зеркал и окованных железом люстр. Если встать под правильным углом, можно было увидеть бесконечное множество собственных отражений.

Я критично осмотрела свой образ. Мама была права. Мой подбородок действительно морщился, когда кто-то действовал мне на нервы.

Вспомнив стиль танца шута, я попыталась сделать шимми, а затем сдалась. Уперев руки в бока, я покачала головой и отругала себя:

– Ты ведешь себя как шут, Бриар.

– Напротив, Принцесса. Это моя работа.

Мои глаза метнулись к краю зеркала. Я замерла, когда шелковый мужской голос произнес:

– Покинут трон.

Оставлен дом.

Она блуждает в тьме тайком.

Весь этот мрак – ее закон.

Увы, принцесса.

Мы здесь вдвоем.

5

Бриар

Доказательство того, что мне не следует танцевать, даже в одиночестве. Я стояла как вкопанная, мои щеки горели от унижения. В зеркале я наблюдала, как он материализовался позади меня.

Дело было не столько в том, что он появился из тени, сколько в том, что он шагнул на свет, словно комната только его и ждала.

Сначала балкон. Затем большой зал. И вот теперь здесь.

Поэт небрежно прислонился к ближайшей стене и согнул одну ногу, заложив ее за другую так, что мысок сапога упирался в пол.

Поза одновременно ленивая и преднамеренная, зловещая и греховная. Дьявол, который держался как танцор.

В любую секунду он мог сменить позу или сократить расстояние между нами. Сделав это, шут мог превратить этот момент в нечто аморальное.

Зеленые глаза блуждали по мне вдоль, поперек и вглубь. Какие бы выводы он оттуда ни извлек, нарисованный ромб, затмевающий половину его лица, казалось, скрывал его мысли. Он вздернул подбородок, и возле его рта образовалась крошечная ямочка.

Его грубость не знала границ, раз он счел приемлемым высмеять королевскую особу на глазах у равных ей, а затем пойти за ней по пятам в недра этого комплекса. Я сцепила руки перед собой и одарила его свирепым взглядом.

Этому повесе нужно было напомнить о его месте и о том, с кем он имеет дело.

Елейным тоном шут произнес:

– Высочество.

– Любезный, – сухо отрезала я, намеренно выбрав обращение, подчеркивающее его низкий статус.

Ответная ухмылка проползла по его лицу, его кривоватый клык высунулся, словно издевка. При виде этого в моей груди произошла тысяча странных вещей. Мой пульс замер, а затем снова забился – и это лишь одна из опасностей.

Он крадучись шагнул вперед. Я вовремя опомнилась, отпрянув от зеркала, чтобы повернуться к нему лицом. Близость подчеркнула его рост и познакомила меня с его ароматом амбры и ветивера.

Я шагнула в сторону, пытаясь увеличить расстояние между нами. Но Поэт продолжал наступать, повторяя каждое мое движение, пока мы не начали кружить друг вокруг друга.

– Желаете, я покажу вам, как это делается? – предложил он.

– Как делается что? – спросила я.

– Как кружиться, извиваться, вертеться. Вы весьма интересно начали.

– Нет, спасибо.

Шут тихо цокнул языком:

– Какая вежливая, чистокровная юная леди. Поблагодаришь меня, когда я с тобой закончу, сладость. Это было бы мне в удовольствие – шут и принцесса, слившиеся в движении, наши тела кружатся и кружатся.

– Меня не интересуют танцы.

– О, поверь мне. Судя по тому, что я видел, никто и не посмел бы предположить, что ты часто вращаешь бедрами.

– А я не терплю, когда за мной шпионят, – огрызнулась я.

– Смею заверить, шуты не шпионят. Им это ни к чему, ибо им нечего скрывать и нечего искать. Люди выдают себя сами, ибо они не так скрытны, как думают. А мы, шуты, тем временем слышим и видим всё, ведь это наше ремесло.

– Я знаю, что ты делаешь. Избавь меня от красивых слов.

– Но я приберег их специально для тебя.

– Ты зря старался. Впрочем, если ты задыхаешься от нехватки внимания, я могу назвать семь дам, которые с радостью проглотят твою прозу.

– Вот как? Я действительно ценю женское общество. Но только семь? Это даже обидно. И раз уж мы заговорили о шпионаже, – закинул он удочку, – полагаю, ты имеешь в виду тех девиц, что пускали слюни из твоего окна, пока ты наблюдала за мной.

Моя правая нога споткнулась. Я представила, как плашмя валюсь на пол, присосавшись к нему, словно морская звезда. Проворный шут протянул руку, чтобы смягчить мое падение, но я восстановила равновесие до того, как его пальцы коснулись моего локтя.

Мы продолжили красться друг вокруг друга. Наши черты множились в зеркалах.

– Принцесса не шпионит, – заявила я. – Она наблюдает.

– Да? Тогда просвети меня, – подбил он. – Что же ты наблюдала из окна?

– Не припомню. Пейзаж отвлек меня.

– Какой пейзаж? Мой или сельский? – сверкнув глазами, плут прикрыл рот рукой и прошептал: – Тщательно выбирай ответ, сладость. Я запоминаю всё, что ты говоришь, на случай, если тебе интересно.

– Мне не интересно.

Словно по отрепетированной хореографии, он остановился. Я замерла на месте, раздосадованная тем, что вообще позволила ему перехватить инициативу.

– Кстати говоря, это, – он покрутил указательным пальцем между нами, – был танец.

– Это не считается. Я не была сосредоточена.

– Именно. И поэтому он удался. – Он склонил голову, и слои темных взъерошенных волос скользнули вслед за этим движением. – Меня зовут Поэт.

– Почему? – спросила я обвинительным тоном.

Он ухмыльнулся. Возникла пауза, во время которой он смотрел на меня, а я ждала. Затем я потеряла терпение:

– Предполагалось, что на вопрос будет дан ответ.

– Я уверен, что так оно и было.

– Я знаю, кто ты.

– Все знают, кто я, – возвестил он, пренебрежительно махнув рукой. – Ужас в том, что Король Базил и Королева Фатима редко представляют меня должным образом на этих гуляниях. Никаких колесниц. Никаких ревущих труб. Никакой помпы и торжественности.

– Никаких фейерверков, – сыронизировала я, притворяясь, будто сокрушаюсь вместе с ним. – Никакого голого эскорта.

Его губы дрогнули.

– Уже теплее.

Я разразилась то ли смешком, то ли насмешкой.

– Ты – подданный Короны. Тебе повезло, что тебя вообще удостаивают представления.

Позже я попытаюсь простить себя за эту бестактность. Моему воспитанию и совести следовало бы знать, что не стоит принижать его положение.

Его взгляд сузился, залитый горячим медно-рыжим светом от пламени факелов. Его ответ растоптал то самое место, где должны были быть мои извинения:

– И с удовольствием, и с мастерством, – он украл мою руку и склонил голову, его дыхание скользнуло по костяшкам моих пальцев, – я решительно больше, чем просто это.

Прикосновение спровоцировало страннейшую реакцию, подхватив меня на океанскую волну. У меня закружилась голова, а внутренности перевернулись.

Поэт, должно быть, заметил эту перемену. Когда его взгляд скользнул с моей руки на мое лицо, обманчивая тень вырезала его черты – истинный портрет темного и лукавого шута. Его пальцы сжались на моих, словно предложение или сделка. Если бы я позволила, эти пальцы могли бы сжать меня и притянуть ближе, и этот танец преобразился бы, и та океанская волна поглотила бы меня.

Я замерла, разрываясь между тем, чтобы отдернуть руку, и тем, чтобы погрузить ее глубже в его ладонь – не для того, чтобы позволить этому незнакомцу втянуть меня в себя, а чтобы втянуть его в себя. От этой мысли я оцепенела. И в то же мгновение волна разбилась.

Хватка шута ослабла, и он выпрямился.

– Ах. Что это такое? Слова покинули тебя, сладость?

Я вырвала пальцы.

– Тебе нельзя обращаться ко мне в подобном тоне.

– Избавь боже. Но, согласен, нужно что-то более подходящее. Сладкая Колючка, возможно? Это лучшее, что я могу придумать так быстро.

– Держись подальше от Элиота.

Ресницы Поэта дрогнули от удивления. Я высказалась слишком вольно. Назвать одного из придворных артистов по имени означало рискнуть раскрыть мою близость с Элиотом. Да будет так, если это необходимо, чтобы защитить его.

Мой противник быстро пришел в себя.

– Ах, Элиот. Создатель мелодий, игрок на лютне, певец судеб. – Поэт изогнул бровь. – Держись от него подальше в каком смысле?

– Он… мой друг.

– Нашла того, кто достоин этого слова, не так ли?

В последующие десятилетия я буду поздравлять себя с тем, что выстояла против такой дерзости. Ему рассказали о моей отчужденности, и он решил проявить по этому поводу наглость.

Что ж. Ну и что?

С другой стороны, как он смеет! Судя по тому, как шут вглядывался в меня, боль, которую я почувствовала, должно быть, раскрылась перед ним, выползая где-то между моими сжатыми кулаками и сжатыми губами. То, что он увидел, стерло веселье с его лица.

– Твоя просьба была серьезной, – произнес он в замешательстве.

– Конечно, она была серьезной, – прошипела я. – Неважно, насколько ты популярен, сколькими предметами можешь жонглировать, сколькими сальто можешь вскружить нам голову, насколько Элиот тобой заворожен или что он знает о твоих распутных прихотях. Ты – бездушный, высокомерный мерзавец, который думает, что может делать все, что захочет и с кем захочет, и верит в свою неуязвимость, потому что его слова покрыты кричащим слоем позолоты. Сердце Элиота бесценно. Он не станет участником бессмысленного соблазнения, иначе я расскажу твоим монархам, как ты приставал ко мне в этом коридоре. Я сама упеку тебя в темницу, а для пущей уверенности найду свою собственную свечу и засуну ее тебе в глотку. Помяни мое слово.

Поэт смотрел на меня, спокойный и задумчивый.

– Хм. Вот теперь мы к чему-то пришли.

– Простите? – требовательно спросила я.

– Какая вспышка от столь непревзойденного идеала утонченности. Я едва ли ожидал обещания отсечь мне яйца, но все же. Ты слышала о смехе? Это была всего лишь забава – то, что я исключил тебя из этой пустяковой любезности на пиру. Если это тебя оскорбило…

– Меня это не волнует. Меня волнует лишь то, чтобы ты оставил моего друга в покое.

– Невозможно, раз уж мы работаем вместе.

– Этим все и ограничится. Ты будешь с ним работать, а не ласкать его. Мы друг друга поняли?

– Как пожелаешь, – признал он. – За исключением одного. Как бы заманчиво это ни было, я не соблазнял прелестного Элиота.

Я опешила.

– Я тебе не верю.

– Мне это совершенно безразлично, Сладкая Колючка.

– Перестань меня так называть. Я запрещаю.

– Нам предстояло развлекать восьмерых монархов, и наш бедолага-менестрель нервничал, как созревший вишневый девственник в свою брачную ночь. Мои шуточки не помогали, поэтому я поцеловал его, чтобы успокоить ему нервы. Врать не буду: его язык был восхитителен на вкус, но в этом вряд ли было что-то сексуальное.

Чопорно я отмахнулась от слов «созревший», «девственник» и «сексуальное». И подумывала проделать то же самое с «вишневым».

– Нервы, – повторила я. – Должно быть, ты шутишь.

Поэт положил ладонь на грудь:

– Кто, я?

– Элиот бренчит для королевских особ с самой юности. Он не нервничает.

– Нервничает, когда выступает бок о бок с придворным шутом Весны перед каждой королевской особой Темных Сезонов. Вы все столь уважаемы, а я сделал себе недурное имя за этот прошедший год. Так много завышенных ожиданий. – Он притворно вздохнул. – Жизнь тяжела. Но во время поцелуя мой член таковым не был.

– Придержи язык, – сказала я, и мои щеки вспыхнули. – Очевидно, шуты видят далеко не всё, если ты не заметил реакции Элиота на тебя.

– Очевидно, ты не знаешь своего друга. Раз уж ты приняла близко к сердцу всё, что он тебе рассказал, а затем поспешно предположила, что он раздвигал передо мной ноги. Я мог бы сказать тебе, что он преувеличивает, этот ходячий романс.

– Тогда тебе следовало бы знать, что он романтизирует поцелуй, – парировала я, выведенная из себя.

– Пустяковый поцелуй, – поправил Поэт, затем пожал плечами. – Моя ошибка.

Это пожатие плечами. Это легкомысленное движение тела, как будто в этом не было ничего важного.

Когда я встретила Элиота в коридоре перед пиром, я подумала, что Поэт сотворил с моим другом какие-то роковые интимные вещи, что он использовал его ради удовольствия. Сомнение проскользнуло мне в голову. Конечно, Элиот неверно истолковал поцелуй и позволил чувствам взять верх. Но мысль о том, что он беспокоился из-за выступления перед королевскими особами вместе со знаменитым Поэтом, не казалась притянутой за уши.

Я знала своего друга. Эмоции овладевали им от одного мгновения к другому. Эпизод с тем рыцарем и потерей Элиотом девственности был тому доказательством.

Но я не знала Поэта. Я не знала, кто он, только кем он был – шутом – и на что это делало его способным.

Он мог лгать. И делать это превосходно.

И, возможно, он обладал способностью читать мысли. В ту же секунду, как мои размышления всплыли на поверхность, он двинулся с места, прогулочным шагом направляясь ко мне, пока моя спина не ударилась о стену.

В один голос мои чувства обострились и растворились. Коридор позади нас померк до кромешной тьмы, и все же мне удавалось слышать, как наши выдохи убегают по его пути. Мои юбки шуршали о его ноги, и все же я не могла точно вспомнить, какое именно платье на мне было.

Поэт опустил голову и ухмыльнулся, словно проницательной маленькой принцессе следовало бы знать лучше:

– Шут не загоняет женщину в угол. Он ловит ее в ловушку посреди комнаты, где ей и самое место.

Сплетя мои пальцы со своими, он вернул нас на прежнюю позицию в центре коридора. Только на этот раз он связал нас, крепко сжав мои ладони своими сильными руками, вытянув наши руки в стороны и продолжив кружиться.

Я повторяла его шаги, слишком ошеломленная, чтобы сопротивляться. Пока мы двигались, эта лживая ухмылка исказилась в нечто куда более порочное.

– Мои вкусы в отношении обоих полов вряд ли являются секретом, – проинформировал он меня. – Но я не жадный ублюдок. У меня есть мораль – по крайней мере, в большинстве случаев. Можно сказать, что я делюсь собой избирательно.

Он повернул нас в обратную сторону. Его плечи подстроились, плавно вращаясь.

– Иными словами, я не трахаю тех, кто носит свой пыл словно солнце, открыто сияя во все стороны. Пользоваться невинными – это то, что я называю коварной, грязной похотью. – Его взгляд оплел мой, словно паутина. – Нет, я лучше буду трахать тех, кто сможет со мной справиться.

Я вырвала свои руки из его хватки.

– Тебе не следует употреблять вульгарные слова в моем присутствии.

– Ты в Весне, – сказал он, как будто это должно было все объяснить.

– Я из Осени, – парировала я, потому что это тоже должно было все объяснить. – Мы ведем себя по-другому, на случай, если тебя этому не учили.

– Что именно ты имеешь против слова «трахать»? Очаровательное слово. У меня вообще фетиш на очаровательные слова.

– Я тебе не доверяю.

– Не припомню, чтобы мне было не насрать, – заметил он. – Но чисто из любопытства, какой у тебя повод сомневаться во мне? Шуты не лгут. Да и зачем нам пытаться? Если я захочу поиметь кого-то, я сделаю это откровенно. Мне нечего скрывать и некому меня остановить.

– Ты маскируешься за стихами. Ты едва знаешь меня, но это не помешало тебе публично высмеять мой характер. Это не вызывает доверия.

Очередная ухмылка, снова этот кривой зуб.

– Опять эти свечи. Ты не хочешь быть здесь, в этом королевстве, с этими людьми. И все же моя шутка заставила тебя почувствовать себя ущемленной. О, но я верю, что ты это заслужила. Мне рассказывали о тебе – правильная принцесса, которую ее осенние подданные уважают, но не обожают. А что до остального, то я видел все своими глазами. Я вижу это прямо сейчас: праведный бунт веснушек, раз за разом умножающийся в стеклянных панелях.

– Зеркала – это просто поверхности. Ты меня не знаешь.

Словно приняв вызов, он прогулочным шагом двинулся вперед. Мой беспокойный пульс подскочил. Я отступила – на один шаг.

Этого было недостаточно. Он попросту проглотил расстояние, словно его и не существовало, словно между ним и тем, за чем он гнался, ничего подобного и быть не могло. Наша одежда соприкоснулась, и этот звук зашипел в моих ушах.

– Дозволь шуту прояснить ситуацию, – прошептал Поэт. – Жила-была принцесса, сотканная из непробиваемых узлов и непроницаемых шипов. Была она тонка, словно перо, с глазами, полными дождя, из страха боли… нет, я перестану рифмовать, ибо это тебе не к лицу.

– Как насчет слащавой дозы вот этого. Принцесса жила среди медных и багровых листьев. Они процветали за пределами ее опрятной спальни, где она хранила свое сердце – непоколебимым, одиноким и в безопасности.

– Ах, но затем, на изобильном пиру в Королевстве Весны, она наблюдала за целующейся парой любовников. Их языки хлестали и красовались. И принцесса хмурилась, несмотря на то, что под ее платьем кипела такая печальная тоска. Ибо под поверхностью она задавалась вопросом: каково это – осмелиться, танцевать и действовать.

Его тембр скользнул вверх по моему позвоночнику. Нити его дыхания зашевелились у моего горла, вызывая рябь по коже. Моя грудь набухла, шелк моего лифа заскользил по жестким заклепкам его куртки. Трение нашей одежды играло на нервах, грубое, но странно возбуждающее – ощущение, от которого я могла либо отстраниться, либо податься ему навстречу.

Взгляд Поэта был той самой тяжестью, которую я почувствовала в большом зале, когда наблюдала за парой, слившейся ртами. Он видел меня.

Когда я сглотнула, эти дьявольские глаза скользнули вниз по моей шее, проследив за судорожным движением, прежде чем подняться к моему лицу.

– Ну-ну. Я заставил тебя разволноваться. – Шут склонил голову ближе ко мне, так что наше дыхание смешалось. – Так знаю ли я тебя? Я близок к истине?

Горячий камень зашипел внизу моего живота.

– То, что ты заставляешь свою речь звучать красиво, еще не делает ее правдивой.

– А то, что ты ответила, еще не делает это ответом. – Я собиралась устроить ему очередную выволочку за эту дерзость, когда шут поинтересовался: – Ты когда-нибудь теряла контроль с кем-то? – Он придвинулся еще ближе, его тон упал на октаву. – Тебе когда-нибудь этого хотелось?

Его интонации просачивались в мои поры. И я не могла вымолвить ни слова.

– Ты когда-нибудь фантазировала о том, чтобы броситься в огонь? – прошептал шут; его зрачки блестели интригой позади ромба, пересекающего его левый глаз. – Ты когда-нибудь представляла себя обнаженной и задыхающейся, сжимающей кого-то столь же необузданного, как и ты? Когда-нибудь раскрывалась для мужчины или женщины, раздвигала себя так широко, чтобы они могли добраться до каждой глубокой, тесной и стонущей части тебя?

Его голос сузился до мурлыканья:

– Желала бы ты познать такой переворот тела? – И когда я могла лишь смотреть на него во все глаза, эта лукавая интонация истончилась, превратившись в едва слышный шепот: – Ты бы позволила себе такое удовольствие?

Эти вопросы погладили мои внутренности. Странное давление запульсировало в моем пупке.

Непроизвольно мои пальцы потянулись, чтобы коснуться лент на его запястье. Я хотела распутать их, почувствовать потертые края подушечками больших пальцев, ослабить узлы и посмотреть, как долго они будут болтаться, прежде чем упасть на пол.

Зрачки Поэта вспыхнули. Черные колодцы расширились и поглотили его радужки за секунду до того, как эти сферы потускнели, словно задутая свеча. И в этот момент защитная тень омрачила его лицо.

Он резко отдернул запястье, уклонившись от моего прикосновения в самый последний момент. Его внешний лоск упал, как занавес, сменившись ядовитым искажением черт. Это выражение лица обещало возмездие, если я перейду эту черту.

– Невежливо трогать то, что тебе не принадлежит, – предостерег он. – Ленты, что я тебе дал, было недостаточно? Хочешь большего от меня? – Его шепот стал глубже, шурша по моим губам, как черный шелк. – Осторожнее с желаниями, Принцесса.

Снова за эту ночь моя рука повисла в воздухе, пустая и отвергнутая в том, что этот незнакомец отказался дать. Жар унижения обжег мою плоть. Этот шут обладал опасным талантом выбивать меня из одной эмоции в другую. Осознание этого погасило любой остаточный порыв к ленте.

Взбешенная, я сдавила ткань своей юбки и протиснулась мимо него. Зеленый подол платья захлестал меня по ногам и зашипел по полу, когда я зашагала прочь. С каждым моим отступающим шагом тяжесть его взгляда продолжала ощущаться на моей спине.

Конечно, единственное, что Поэт хотел мне дать, – это насмешки и обман. Я уже давно знала, что алая лента – от него. И мне хватило ума догадаться о ее назначении.

Любой, кто привлекал внимание Придворного Шута, становился его мишенью. Если принцесса думала, что она является исключением, ей стоило бы подумать еще раз. Эта полоска ткани пометила меня. Это был способ шута выделить прославленную, чопорную принцессу.

Что ж, я не доставлю ему удовольствия думать, будто меня волнуют его выходки или что меня можно пометить. Тем более шуту.

– Доброй ночи, – прошептал дьявольский голос. – Сладкая Колючка.

Я резко затормозила. Впившись каблуками в пол, я бросила взгляд через плечо туда, где шут вальяжно прислонился одним небрежным плечом к стене. Люстры рисовали его силуэт золотым и черным. Панели тьмы закрывали половину его лица, словно на нем была маска, но эти озорные глаза светились сквозь мрак.

Уголок его губ дрогнул. И там, среди сотни зеркал, шут послал мне тысячу дьявольских поцелуев.