Текст книги "Обман (ЛП)"
Автор книги: Наталия Джастер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)
11
Бриар
Надо мной проплывали ветви, толстые сучья в коре переплетались и изгибались. Темные скопления деревьев то появлялись, то исчезали из виду, словно движущиеся тени, кроны были густыми от чешуйчатой листвы. Несколько листьев оторвались от ветвей и упали, осыпаясь на меня, как хлопья пепла.
Мои глаза отяжелели от ужасной тяжести. Ледяной сквозняк пронесся сквозь мое платье и зашуршал в волосах. Казалось, я парю в воздухе, плыву через странный лес, а небо над головой – маслянисто-черное. Обнаженные корни деревьев заплетались в косы, коренастые и прошитые нитями мха.
Они казались знакомыми.
Я попыталась вдохнуть воздух, но легкие саднило, обжигая меня изнутри. Отчаянный звук прорезал вечерний воздух. Я заскребла по горлу, чтобы прогнать жжение, а затем поняла, что безумное скуление исходило от меня.
Мое бедро пульсировало, как барабан. Агония усиливалась каждый раз, когда я шевелилась, каждый раз, когда ткань юбки терлась о мою плоть.
Когда очередной всхлип сорвался с моего горла, сильная рука обхватила мое лицо. Бархатный тембр прошептал мне дышать, все хорошо.
Я вцепилась в этот голос, мои легкие расслабились и наполнились свежим кислородом. Мои ноздри втянули землистые запахи пота и почвы, наряду с нотками амбры и ветивера.
Что-то липкое и влажное покрывало мою ногу. Должно быть, я в беде. Либо так, либо я спала.
Где был призрак отца? Был ли он здесь, вечно бродя по этому месту? Где была мама? Я хотела к ней. Я хотела домой.
Сильные руки сжали меня в своих объятиях. Мужское тепло исходило от источника и проникало в мои поры.
Мои веки дрогнули. Встревоженные глаза смотрели на меня сверху вниз, радужки поразительного цвета среди мрака. Их оттенок прорезал лесную мглу, как драгоценные камни.
– Поэт, – пробормотала я.
– Тсс, – протянул он.
Да, это был Поэт. Этот распутный шут и мой главный враг.
И там был хищник – линикс. Он напал на шута, и шут выполнил какой-то переворот, чтобы уйти с линии удара, но маневр не помог. Поэтому я ранила животное, но не раньше, чем оно успело зацепить меня.
Головокружение. Усталость. Дрожь.
Трава проплывала в нескольких футах подо мной. Я парила, мое тело было подвешено над землей. Поэт нес меня.
Шут держал одну руку у меня под коленями, другой обхватил мою спину. Его сердцебиение стучало мне в щеку, дикий ритм напомнил мне о том, как он танцевал в большом зале. Я задумалась, звучал ли его пульс таким же неровным тогда, и мне стало интересно, как он звучит, когда он смотрит на меня.
Слова срывались с моих губ. Я бормотала что-то о том, что он талантливый придурок, и как сильно я его ненавижу, и что мне жаль.
Мне следовало бы извиниться и перед линиксом тоже. Бедное создание просто было голодно.
Нанесла ли я ему смертельную рану? Выживет ли животное?
Мой спаситель прижал палец к моему рту, чтобы заставить меня замолчать. Он прошептал, что дикая кошка выживет и что мне следует беречь силы. Его шаг ускорился, его вес с глухим стуком ударялся о землю, пока он пробирался сквозь лес.
Внезапно я вскрикнула. Боль в бедре оглушила меня, возвращая в полное сознание, обжигая плоть там, где когти разорвали меня. Мои слезы пропитали рубашку Поэта, пока он, тяжело дыша, напевал мне в висок рифму, и его голос был томной лаской.
Я слушала и плакала. И после того, как он закончил чтение, шут пообещал, что мы почти пришли, почти пришли.
Почти где?
Из ниоткуда появился овал тусклого света, его золотистый блеск просачивался сквозь паутину листвы. По мере приближения в поле зрения появлялось все больше деталей.
Окно. Соломенная крыша.
Коттедж.
Поэт постучал в деревянную дверь. Она распахнулась, явив лицо с кожей из мешковины и гнездом серебряных волос. На старухе был фартук, а ее лицо выражало бурю эмоций, которая сменилась облегчением при виде Поэта.
– Ах ты ублюдок, – принялась отчитывать она его. – Где ты был? Я, черт возьми, не молодею, чтобы так волноваться.
– Да ладно вам, – сухо заметил Поэт. – Вы же знаете, как я люблю изящно опаздывать.
– Ох, просто заходи, черт бы тебя побрал.
Серией суматошных жестов она пригласила его войти. Шут поспешил в утробу дома.
Я вытянула шею и моргнула сквозь пелену. Ароматы трав и свежего древесного дыма наполнили мои чувства. Разноцветные полоски ткани были завязаны узлами, образуя шнуры, свисающие с потолка.
К моему изумлению, Поэт попытался – и безуспешно – прервать тираду старухи. Я улавливала фрагменты ее речи, пока она возилась с дверным засовом.
– Нику был в истерике…
– Даже Тамбл не мог его успокоить…
– Это был сущий кошмар – уложить мальчика спать…
– Сопротивлялся мне руками и ногами…
– Не смей больше заставлять нас так волноваться…
Внезапно она отвернулась от двери – и ее взгляд упал на меня. Морщины на ее лице умножились, собравшись в тревожные складки.
– Кто это?
Поэт широким шагом подошел к кухонному уголку, обставленному столом и стульями.
– Забавно, что вы заметили.
Она шлепнула его по плечу, семеня следом.
– Не умничай. Я уже не такая резвая, как раньше. Что значит – притащил сюда одну из своих любовниц? И что с ней такое? – Женщина прищурилась, затем ее глаза скользнули к моей ноге. – Сезоны всемогущие. Поэт…
Я застонала, когда он опустил меня на стул. В спешке он выпалил что-то невнятное и размытое, от чего женщина ахнула.
Она исчезла и вернулась с корзиной. Опустившись у моих ног на колени, она принялась торопливо рыться в ее содержимом.
После этого женщина закатала рукава и подняла мою юбку до бедер, обнажив мои голые ноги и кружевную отделку нижнего белья. Затем она размотала ткань, которая была оторвана от моего платья, чтобы сделать повязку – когда это шут успел? – и из расселины потекла кровь.
Поэту посыпались приказы.
– Принеси мне тряпку.
– Принеси еще один стул.
– Уйди с дороги.
Сквозь бред в моей голове зазвенели слова потеря крови, инфекция и швы. Я почувствовала, как краска сходит с моего лица, а ладони покрываются испариной.
В суматоху вклинился тоненький голосок:
– Папа?
Слева от меня появилось создание, похожее на фейри. Крошечная фигурка со вздернутым носом и опухшими глазами. Маленький мальчик высунул голову из коридора, его шею обвивал пушистый комок в форме бревна. Хорек уютно устроился, как шаль, на плечах фейри, его глазки-бусинки уставились на происходящее.
Тем временем пухлые губы мальчика-фейри сложились в сонную трубочку. В этот момент маленькая парочка моргнула, глядя на спектакль, разворачивающийся в гостиной.
В тот самый миг, как фейри заметил меня, его глаза засияли. Он споткнулся и шагнул вперед, вытянув руки в мою сторону.
– Ооооооо, – радостно воскликнул он.
Поэт перехватил его. Он подбежал и подхватил фейри на руки. Вернее, ребенок имел пугающее сходство с фейри, особенно с хорьком, который все еще цеплялся за его худенькие плечи.
Не то чтобы такие существа жили на этом континенте, насколько было известно. И хотя я не могла ручаться за мир за пределами Темных Сезонов, магия существовала здесь преимущественно через природу и стихии. В Осени, например, ходила легенда о мифических желудях. А в Лето распространились предания о неизведанном острове и его смертоносном тропическом лесе.
Увидев Поэта, ребенок забыл обо мне и вместо этого задушил шута в объятиях. Он и хорек подняли радостную суету, щебеча и пища от энтузиазма, пока Поэт не поцеловал мальчика в щеку и не прошептал что-то, от чего мальчик обмяк, словно разом выбился из сил. Хорек перебрался на плечо Поэта, в то время как мальчик обвил руками и ногами торс шута, впившись пальцами в спину Поэта.
Я прищурилась, узнав истрепанную ленту, повязанную на запястье мальчика.
Ребенок сказал «Папа».
Старуха упомянула о сонном зелье в шкафу и о том, что мальчик ничего не услышит. На этой ноте она посмотрела на меня.
– Тебе это тоже могло бы помочь. У тебя есть аллергия?
– Ивовая монета, – пробормотала я, назвав весеннюю траву, которая едва не убила меня, когда мне было три года.
Моя целительница обменялась с Поэтом мрачным взглядом и пожала плечами.
– Ну, значит, это отпадает.
Поэт унес ребенка и его пушистого помощника в коридор, туда, откуда они пришли. Женщина говорила со мной нежным тоном, но я страдала целую вечность, пока шут не вернулся. Он достал кувшин с открытой полки и заставил меня проглотить вино, которое я оттолкнула после двух отвратительных глотков.
Мое дыхание стало поверхностным, когда я увидела нить, иглу и ее кончик.
Целительница остановилась, держа инструмент в руке.
– Будет больно, мисс.
Моя голова дернулась в знак того, что я ее поняла. Если бы я заговорила, это прозвучало бы как стон. Это стало бессмысленным, когда она привязала мои руки и лодыжки к стулу, а затем дала мне деревянную ложку, чтобы я могла ее прикусить.
Поэт опустился на стул позади меня, положил подбородок мне на плечо и обхватил меня за талию. То ли чтобы удержать, то ли чтобы утешить – я не была уверена.
– Заходят как-то два резвых хорька в бордель, – начал он мне на ухо.
Старуха смочила тряпку в жидкости, а затем прижала ткань к ране. Я взвыла сквозь зубы. И я взвыла еще громче, когда игла вонзилась в мою плоть, и я поразилась, как этот ребенок мог спать под такие пронзительные крики.
Острие проткнуло мою плоть, за чем последовало ощущение натяжения. Еще одна жгучая боль пронзила ногу. Затем еще одна.
Склоненная голова женщины заволоклась туманом по краям. Кровь на ее руках расплылась.
Мое тело дрожало, я замерзала и пеклась одновременно. Моя конечность пульсировала, как молот.
Мне нужно было двигаться. Мне нужно было выбраться из этого кресла. Я ненавидела это кресло.
Мои ногти впились в подлокотники. Мои зубы скрежетали по ложке, давление грозило расколоть коренные зубы.
Я извивалась и выгибалась назад, вжимаясь в Поэта, мой висок задел его челюсть. Он удерживал мои бедра и шептал очередную непристойную шутку, и что-то похожее на смешок и всхлип вырвалось у меня.
Клинок вонзился мне в ногу. Гортанный звук затопил комнату.
Прямо перед тем, как я потеряла сознание.
12
Поэт
Я помню ее всхлипы у моего горла. О, как я их помню.
Она принимала боль, как воин, смеялась над моей сальной шуткой, как нимфа, а затем упала в обморок, как принцесса. Какое облегчение, ибо каждый раз, когда она срывалась и стискивала зубами ручку ложки, я сжимал ее крепче и проклинал судьбу.
Судьба была привлекательна в стихах. Но в реальности это был лишь искусный обман, в лучшем случае иллюзия, разрушающая планы быстрее, чем удар в лицо.
Глаза королевской особы закатились. Вот и все.
Старая Джинни наложила последний шов. Наконец, я перенес бессознательную женщину в свою кровать, укрыл ее и подоткнул одеяло под этот решительный подбородок. Зачастую она доказывала, что может быть божественно непредсказуемой. И поскольку мы были одни, я совершил нечто феноменальное. Я опустился на колени рядом со спящей женщиной и уставился на нее.
Действительно уставился.
И вот как я начал себя чувствовать…
Как дурак. При всем том, что я играл с людьми, я упустил из виду ее изысканный профиль и, что самое важное, не смог оценить ее честность. Я не предвидел, на что она пойдет, чтобы помочь тому, кого презирала. Эта чопорная принцесса приняла на себя удар линикса, чтобы защитить того самого шута, которого презирала, человека, которому доверяла меньше всего.
Больше не занятая порицанием самого факта моего существования, проявилась ее буйная сторона. Колючая, как ежевика, и все же по ее венам текла кровь и пульсировала смелость.
К тому же, она видела сны, от которых на ее коже проступал цвет. Спелый розовый оттенок прокрался по ее приоткрытым губам, словно она была на грани бессознательного стона.
Насколько темнее мог стать этот упрямый рот? Насколько влажнее?
Я вырвал себя из этого блядского наваждения. Как бы я ни ненавидел боль Бриар, я не успел закончить свою последнюю шутку, пока Старая Джинни зашивала ее. Трагедия, учитывая, что мне нравилось говорить на ухо королевской особе, вызывая смешки сквозь слезы.
Я ненавидел видеть, как ей больно. Но мне нравилось заставлять ее смеяться. Утешать ее не было обузой. Напротив, это было привилегией. На мгновение осознание того, что Бриар нуждается во мне, показалось таким же необыкновенным и мучительным, как и то, что во мне нуждались Джинни и Нику.
Нику.
Мои ребра туго стянуло. Поднявшись, я перевел взгляд с принцессы на маленькое тело, уютно устроившееся на соседней кровати. Его пальцы ног торчали из-под одеяла, потому что его ступням всегда было слишком жарко. Эта копна растрепанных волос всегда пахла пудрой и солнечным светом.
Я любил все это. Я любил всего своего сына.
Его грудь поднималась и опускалась, эти движения были едва уловимы. Когда он был младенцем, эта грудная клетка доводила меня до паранойи. Я не спал ночами, чтобы убедиться, что он дышит. Я подносил палец к его ноздрям, успокаиваясь от этих бесценных струек воздуха, касавшихся моих костяшек.
В данный момент Тамбл дремал в изгибе шеи Нику. Тело хорька свернулось штопором, а усы подергивались.
Усыпить Нику, пока Джинни зашивала принцессу, было необходимостью, но теперь, когда наша гостья заняла свободную кровать – ту, которую я использовал во время своих визитов, – было бы лучше не оставлять ее с моим сыном. Я не мог рисковать тем, что он проснется и нападет на Бриар с объятиями, или заберется к ней под одеяло в надежде подружиться с принцессой, и в своем энтузиазме разорвет ей швы.
А жаль. Трио людей и фауны являло собой очаровательное зрелище, наполняя эту комнату своим ровным дыханием.
Я просунул руки ему под колени и плечи, затем поднял с матраса. Тамбл резко проснулся и укусил мой плащ в сонном протесте.
– Эй, – отчитал я его. – Мы же говорили об этом. Только не одежду.
Команда была скорее рефлекторной, учитывая, что кровь свернулась на плаще. Эту одежду уже было не спасти, не говоря уже об остальном моем наряде, который весь был забрызган багрянцем.
Раздраженный, хорек спрыгнул с матраса. Он семенил рядом со мной, пока я балансировал Нику одной рукой, а другой закрывал за нами дверь. Пересек коридор и вошел в гостиную.
Джинни сидела за кухонным столом и штопала одну из моих рубашек, ее быстрый темп подтверждал, что сегодня ночью я сжег ее нервы дотла. Она сосредоточилась на ткани и заделала дыру. И сколько раз я говорил ей, что ей не обязательно делать это для меня? У меня был личный портной при дворе, но женщина настаивала.
Огонь щелкал и плевался углями на решетку. Оранжевый отблеск пламени тянулся по стенам, освещая пространство.
Джинни подождала, пока я запеленаю сына у очага. Пока Тамбл прыгнул в стоявшую рядом корзину для шитья и обернулся вокруг носка, Нику перевернулся и что-то пробормотал во сне.
Несмотря на меховой коврик и стопку одеял, это не годилось. Я жил в роскошных покоях в замке, с деревянными панелями на стенах, перьевыми подушками и шелковыми наволочками, и гардеробом, который заставил бы позавидовать любого императора. Но моей семье нужен был диван, а моему сыну – собственная спальня, а не клетушка, которую он делил со мной во время моих визитов.
Конечно, у меня были средства. Но крупные или экстравагантные доставки в этот коттедж – не говоря уже о заказах или ремонте – были бы замечены. Привлечение внимания общественности к этому месту было тем, чего никто из нас не мог себе позволить. Так что, какие бы мелкие предметы роскоши я ни привозил с собой еженедельно, этого всегда будет недостаточно.
Они заслуживали большего. Они заслуживали дворца.
Я вытер влажный лоб Нику большим пальцем, а затем, растеряв свою обычную грацию, рухнул на стул напротив женщины, которая была мне матерью с тех пор, как я научился ползать.
Джинни кивнула в сторону Нику.
– Он твой, это уж точно. Пытается очаровать девиц в ту же секунду, как их видит, – сострила она, намекая на то, как он в радостном возбуждении побрел к истекающей кровью королевской особе, прежде чем я вмешался.
На столе меня ждала кружка чая, содержимое которой разило ароматом имбиря. Это возродило во мне воспоминание о моем восьмилетнем «я», о специях, обжигающих мой язык, когда Джинни заставляла меня выпить чертову уйму этого отвара. Это было моим наказанием за то, что я использовал ее чашки для тренировок по жонглированию после того, как она запретила мне это делать.
Я поднял кружку в притворном тосте.
– Полагаю, я это заслужил.
Она непринужденно протянула нитку сквозь рубашку и обратилась к ткани, скомканной в ее руках:
– Ты заслужил жгучий перец.
Я поставил кружку и потер переносицу:
– Какого дьявола происходит?
– Это ты мне скажи.
– Это долгая и неудобная история.
– Ты мастер таких историй. Давай послушаем.
– К сожалению, я достиг своего кризисного порога несколько часов назад. Я устал, и у меня нет сил на приукрашивание.
– Ну, попытайся, – пожурила Джинни, опустив руки на колени. – И оставь свои изящные речи за воротами замка, мой мальчик.
– Предлагаю отложить неприятности до завтра, когда мы отдохнем и набьем животы таким количеством еды, что у нас просто не останется сил говорить.
– Поэт…
Я всплеснул руками:
– Почему на это предложение я получаю «Поэт»?
– Ты прав. Я все равно слишком стара, чтобы использовать это твое расфуфыренное придворное имя, Фен…
Мой палец метнулся к губам. Глаза стрельнули в сторону коридора, ведущего в комнату, где спала Бриар. Я отказывался допустить, чтобы мое настоящее имя было произнесено на расстоянии плевка от нее. Имя было личным, и произносить его дозволялось только Джинни.
– Эта женщина подстерегла меня, – стал защищаться я, понизив голос.
– Но она же не просто какая-то женщина, не так ли? Я узнаю леди, когда вижу ее.
– Она принцесса.
Старая Джинни резко повернула ко мне голову.
– Что ж, твои вкусы стали еще дороже, – ответила она, в ее голосе столкнулись изумление и тревога. – Ты хочешь сказать, это Бриар из Осени?
Джинни, может, и пряталась в этом лесу, но о Мирных Переговорах она знала. Несколько недель назад я назвал принцессу единственной наследницей королевских кровей, присутствующей на этом кутеже.
Проводя пальцами по ободку кружки, я с трудом выдавил из себя пресную версию событий, начиная с ее преследования и заканчивая линиксом. Хотя я велел принцессе бежать, она не послушалась. Совсем наоборот, она встала у меня на пути.
Она делала это в изобилии. Все в ней имело тенденцию вставать на пути.
С другой стороны, если принцесса хотела стать альфой, это был ее выбор. У меня с этим не было никаких проблем. Некоторые пресные и невзрачные мужчины при этом дворе опустили бы взгляд, чтобы убедиться, что их яйца к этому времени не отвалились, но ни моя мужественность, ни моя уверенность не пострадали. Шутовские драгоценности никуда не делись. Сомнения у меня вызывали другие жизненно важные органы, расположенные в верхних областях моего тела.
– Спасла твою шкуру, значит? – перевела Джинни. – Конечно, я поблагодарю ее за героизм, как только узнаю, что в остальном она безобидна.
– Так и есть, – сказал я, откинувшись на спинку стула и созерцая огонь, пожирающий поленья. – В крови этой королевской особы нет предрассудков. Моя отцовская интуиция в порядке, и она улавливает сострадание.
– Хм. Интересно, действительно ли за нее ручается твоя отцовская интуиция. С моего места ты кажешься весьма покрытым пятнами.
Ради всего святого. Этот ее понимающий огонек в глазах был чистейшей формой издевательства.
Протест замер на моих губах. Мне следовало бы высказать его или высмеять ситуацию, но это было бы разумным поступком, а в том, что касалось этой принцессы, я ступил на разрушительный путь со времени приветственного пира.
Доверять королевской особе было не совсем разумно. Неважно, что Бриар спасла меня, потому что капля сомнения все еще просачивалась в мой разум, с которой я разберусь, как только она проснется.
Джинни оборвала все, что я мог бы сказать:
– Она способна выдержать рану от дикой кошки, это уж точно.
– Мои мысли слово в слово.
– Она продержалась некоторое время, прежде чем свалиться в обморок. Гораздо лучше, чем ты. В тот день, когда ты переживешь занозу, я стану волшебницей.
Мои глаза сузились:
– Давайте без преувеличений.
– Напомнило мне время, когда тебе было шесть.
Я застонал. Она обожала рассказывать эту проклятую историю.
– Мы только что вернулись с фестиваля, – вспоминала Джинни. – Ты и твоя одержимость закатными карнавалами, ты всегда наблюдал за шутами, твое маленькое личико светилось от благоговения.
– Не всегда, – напомнил я ей.
Закатные карнавалы могли быть пышными, загадочными, таинственными. Они могли быть суровыми и прекрасными – мрачно-завораживающими. Но у них была и своя порочная сторона, ужасающие детали, скрытые под толстыми слоями помпы и блеска. Не требовалось много усилий, чтобы заметить это, если человек, блядь, открывал глаза и присматривался повнимательнее. Увы, большинство людей этого не делали.
– Да, конечно, – согласилась Джинни. – Но в тот день, когда мы вернулись домой, ты часами подражал этим шутам, кружась от камня к камню в траве. И когда ты упал…
– Я споткнулся.
– …и содрал кожу до мяса, я никогда не видела ничего подобного, когда прикладывала мокрую тряпку к твоим коленям. Ты орал как резаный.
Мой локоть ударился о стол, когда я указал на нее пальцем:
– Этого никогда не было.
– Давай-давай. Отрицай.
– Я меняю тему. Приношу извинения за опоздание.
– Ты достаточно умен, чтобы понимать, что и я достаточно умна. Ты напугал нас, но не извиняйся. Единственная причина, по которой ты мог бы задержаться – это если бы ты был ранен или подозревал, что за тобой следят.
Я взглянул на сына. Чувство вины рассекло мои ребра – если и бывает перманентная эмоция, то это она.
– Утром я попрошу прощения у Нику.
Отложив рубашку и нитку на стол, Джинни взяла меня за руку.
– Послушай меня. То, что произошло, было вне твоего контроля. Ты бы скорее сразился с армией линиксов, лишь бы быть здесь.
Эту историю при дворе не знал никто. У меня был сын, сияющий сын, ради которого я с готовностью положил бы голову на плаху. Его мать, черноволосая бестия, пересекала лес полевых цветов со своей кочевой семьей, когда мы встретились.
Уйдя из лагеря на том роковом рассвете, она нашла меня, когда я тренировал стойки на руках на поваленном стволе дерева. Я был с обнаженным торсом и имел весьма недурную фигуру для семнадцати лет. Именно поэтому эта бестия – как она хвасталась, восемнадцатилетняя – осталась посмотреть.
А затем она осталась и для большего, после того как мы неловко преодолели этап знакомства. Мы бросили друг другу вызов в соревновании на балансирование на этом самом бревне. К концу состязания я проиграл. Она сжульничала, задрав юбку и пожирая меня взглядом так жадно, так самодовольно, что я понял, к чему все идет.
Естественно, моя эрекция была с ней солидарна. В этом духе я обнаружил, что изо всех сил цепляюсь за бревно, в то время как женщина оседлала мой член и скакала на мне, пока мои глаза не закатились к затылку моей безмозглой головы.
Потом она проводила меня до дома, втянула мой рот в еще один поцелуй и больше не вернулась. Однако она оказалась достаточно вежливой, чтобы оставить мне знак своей благодарности на пороге дома Джинни девять месяцев спустя. О, ирония истории, повторяющей саму себя.
Эти зеленые радужки доказывали, что младенец – мой. Он еще не знал меня, но он булькающе рассмеялся и протянул пухлые ручки, требуя, чтобы его взяли на руки. С этого момента малыш владел мной.
Он издал еще один звук, что-то вроде «никуууууу» для моих ушей, так я его и назвал. Мне нравилась мысль о том, что мой сын назвал себя сам.
В самом начале было легко упустить знаки, ведь младенцы делают непонятные вещи и плачут каждый день. Они могли быть такими же капризными и суетливыми, каким был Нику. Однако его внешность – непропорциональные черты лица, словно сошедшие со страниц сказки – сразу заставила меня задуматься. Он мог бы сойти за фейри с его широкой улыбкой, с тем, как его большие глаза выделялись на лице, а нос был крошечным. Я игнорировал эти знаки, слишком встревоженный, чтобы поступать иначе.
Но лишь когда Нику приблизился к своему второму году, я заметил кое-что необычное в его поведении. У моего сына было гигантское сердце. Но я не понимал, насколько оно гигантское, пока мы не прошли мимо разносчика на дороге, к которому Нику бросился со всех ног. Он вцепился в ногу потрясенного мужчины и спросил, не хочет ли незнакомец пойти с нами домой поужинать и стать вечными друзьями.
Именно так Тамбл присоединился к нашей семье. Я купил зверька, чтобы отвлечь Нику, чтобы оторвать его от конечности мужчины.
Я цеплялся за теорию. Жизнь вдали от деревень делала моего сына жадным до внимания, каким был и я в детстве. Как таковые, Тамбл и мой сын стали неразлучны. Поскольку Нику был изолирован и огражден от других детей, Тамбл дал ему ту дружбу, которой он был лишен.
В любом случае, Нику был примерно таким же застенчивым, как и его отец. На одном полуночном фестивале он как-то ускользнул из моего поля зрения, чтобы поздороваться с незнакомцем и без разрешения забраться к нему на колени. В таких мистических местах, где изобиловала театральность, ему удавалось сливаться с толпой и избегать подозрений, а его социальная агрессия списывалась на его возраст – до поры до времени. Потому что его лицо давало проницательным людям повод присмотреться дважды.
Я мог бы предсказать, что он перерастет свою возбудимость, если бы не знал своего сына вдоль и поперек. Мое нутро начало чувствовать, что это навсегда.
Мы с Джинни внимательно наблюдали за ним. По мере того, как он становился все более крайним – случайные монологи и изобретательные, вымышленные тирады, превосходящие его годы, и полная преданность любому, кто пересекался с нами между деревушками и городами, – наши опасения укоренились.
Кто мог поручиться, что однажды Нику не споткнется и не упадет не в те руки?
Мы перестали брать его на прогулки. Это гарантировало, что местные жители полностью о нем забудут, как это бывает с людьми, когда они поглощены собственными демонами и восторгами.
Начался второй акт. Нику не только обрушивал свое дружелюбие на каждого встречного, но и легко терялся и не мог отличить свою спальню от кухни. Любые пространства, расстояния и направления ставили его в тупик.
Начался третий и последний акт, незадолго до его третьего дня рождения. Я попросил его принести ведро для Джинни, он исчез во дворе коттеджа, а затем вернулся с одной из наших кур.
– Вот, – сказал он, протягивая птицу опешившей Джинни.
Эта сцена сковала меня ужасом. Потребуется еще дюжина подобных случаев, чтобы быть уверенным, но я уже знал. В нетерпимых глазах Темных Сезонов мой сын обладал отклонением в разуме.
В то время мы не могли позволить себе врача, не говоря уже о том, чтобы доверить ему осмотреть Нику в тайне. Сдача такой скрытой добычи Короне приносила вознаграждение.
Отчаянно нуждаясь в ответах, я путешествовал по соседним деревням, чтобы заводить гипотетические, случайные разговоры с любым, кто владел искусством исцеления. Притворяясь беспечным, я выуживал из них информацию, но оставался с пустыми руками. Я не мог определить, что вызвало состояние моего сына, как это называется и что с этим делать.
Была такая поговорка: «Держи своих врагов ближе».
Через месяц после инцидента с курицей судьба бросила меня на путь монархии, когда я записался на акробатическое соревнование на полуночном фестивале. Рыцарь Весны посмотрел это зрелище и доложил обо мне Базилу и Фатиме, которые, в свою очередь, вызвали меня выступить перед ними. За несколько дней я стал новым Придворным Шутом.
Я балансировал между двумя мирами: публичным и тайным.
Если бы мои монархи узнали о Нику, он стал бы их законной собственностью. Поэтому я проводил свои дни, заботясь о том, чтобы этого никогда не случилось: ослеплял двор, втирался к ним в доверие и в их постели, и зарабатывал небольшое состояние. Моя нестабильная работа кормила и одевала мою семью. Я навещал их каждую неделю и обеспечивал Джинни припасами.
Пока Нику оставался здесь, он был защищен. Пока я щекотал чувство юмора Короны, оставался посвященным в тонкости их правления и сохранял влияние на них, я контролировал ситуацию.
При дворе я вел роскошную и влиятельную жизнь. Втайне я волновался. Нет, ужас охватывал меня с каждым проклятым вздохом, который я делал.
Я взглянул на Старую Джинни.
– Этого недостаточно.
Свободной рукой она коснулась моей щеки.
– Ни один родитель не считает, что делает достаточно. Я ведь тоже мать, не так ли?
Я расслабился, прижавшись к ее ладони.
– Я не знаю, что бы я делал без вас.
Ее глаза затуманились.
– О нет, ты знаешь.
Она настаивала на невыносимом, но неизбежном. Мы с принцессой должны были оставаться здесь, пока не минует угроза инфекции и она не сможет совершить обратный путь. Не говоря уже о том, что назревала редкая напасть – весенний шторм в самый разгар сезона цветения. Гениально.
После того как Джинни удалилась, я устроился рядом с сыном, его пальчики скомкали мою рубашку. Сон приходил и уходил, ускользая сквозь пальцы, прежде чем я успевал его поймать. Наступил дождливый рассвет, капли барабанили по крыше, а сажа покрыла очаг.
Кое-кто маленький захихикал. Кое-кто маленький вскарабкался мне на грудь и дернул за мочку уха.
Я притворился спящим и был вознагражден еще несколькими дерганьями за ухо. Не открывая глаз, я схватил Нику за ребра.
– Попался!
Мой сын радостно пискнул. Он лежал плашмя на моей груди, обхватив меня своими руками– и ногами-веточками.
– Нет, это ты попался! Ты мой пленник, Папа!
– И я сдаюсь добровольно. Ты даже не представляешь, любовь моя.
– У меня много идей. Хочешь послушать одну? Дождю я нравлюсь!
– Тсс. – Мои руки обхватили его тощую талию. – Умоляю тебя. Скажи, что прощаешь меня за то, что я вчера опоздал. Я не хотел.
Он склонил голову набок.
– Опоздал куда? Куда ты уходил?
Неважно. Он не помнил, не задумывался, почему нас разжаловали в гостиную.
Кстати говоря, Тамбла нигде не было видно. Скорее всего, хорек проснулся, гудя от энергии, и выбрался через одно из окон в поисках местной живности. Его хватит на четыре часа, прежде чем он вымотается и вернется внутрь. Такова была предприимчивая натура хорька, ведь если его регулярно не занимать, он становился сварливым.
Как и еще один маленький человек, которого я знал.
– Мы можем теперь поиграть? – спросил Нику. – Можно я сегодня покатаюсь у тебя на плечах?
– Твое желание – для меня закон.
– Ура! Я видел деву где-то в коттедже, но она пропала. Она висит вверх ногами на облаке, которое Джинни связала в небе. Волосы у девы – как солнце, когда оно злится. Ура.
