Текст книги "Обман (ЛП)"
Автор книги: Наталия Джастер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 31 страниц)
Близкая дружба, например.
Естественно, люди нарушали это правило за закрытыми дверями. Но поскольку я принцесса, подающая пример своей стране, никто и не подозревал, что я могу быть одной из таких нарушителей. И тем не менее, я позволяла себе эту единственную слабость. Это стоило риска, и так будет всегда.
– Бриар, – пробормотал он мне в плечо.
– Элиот, – ответила я.
Наши настоящие имена. Гораздо лучше. И гораздо хуже.
Я так мечтала о брате. Если бы только мы с ним были одной крови, жили при одном дворе, нам бы не пришлось так прятаться.
Элиот попытался отстраниться, но я крепко держала его.
– Еще нет.
– Какой же я счастливчик. – Он подчинился, прижимая меня к себе. – Это мой личный долг – сохранять рассудок принцессы Осени в здравии среди этого распутного сброда. Как тебе такие объятия? Я тренировался. То есть, я не тренировался на других наследницах. Не то чтобы были другие, на ком можно тренироваться, а даже если бы и были, они бы выбили из меня все дерьмо, дотронься я до них. Не то чтобы я стал до них дотрагиваться, потому что, ну, девицы не в моем вкусе – кроме тебя. Но я хочу сказать, что прошло много времени, поэтому я хочу, чтобы момент был правильным. Он правильный?
Элиот имел склонность болтать без умолку. Когда мы были младше, я пыталась укротить его отступления, но в конце концов поняла, что проще вычерпать ров половником.
– Твои объятия бесподобны, – ответила я, а затем с раскаянием осознала, что не стала оспаривать его замечание о том, что он помогает мне сохранять самообладание в лапах Весны. Элиот был для меня чем-то большим, чем просто опорой.
– Не все в Весне распутны, – признала я. – Только большая ее часть.
– Все такая же упрямая, да? Ты ведешь себя так, будто никогда здесь не была. Как будто боишься, что стены тебя сожрут, чего не случится, если только тебе не снится чертов кошмар, или если мы не говорим фигурально, или если у тебя нет кинков, о которых я не знаю.
Пока он снова не отклонился от темы, я отстранилась.
– Дай мне хорошенько на тебя посмотреть.
Мы осмотрели друг друга. Он вытянулся и стал статным, в то время как мои ноги так и не удлинились. В остальном Элиот выглядел так же. Золотистые локоны. Очаровательные ямочки на щеках. Задумчивые глаза. В его двадцать лет, как и мне, его фигура прекрасно смотрелась в элегантном наряде музыканта – черном клетчатом камзоле, расшитом бронзой.
Начало татуировки в виде лютни покрывало боковую часть его шеи, а остальная часть скрытого рисунка обвивала край плеча. Его баллады были немного вычурными в плане текстов, с идеями куртуазного соблазнения и тому подобной болтовней, но мелодии были красивыми.
– Одобряю, – сказала я. – Ты в любой день затмишь королевскую особу.
Он ухмыльнулся.
– Сколько у нас времени?
– Около пятнадцати минут, прежде чем мне придется бежать обратно. Вскоре после этого постучит мой эскорт.
– Я бы сказал, что, наверное, это здорово – иметь набор здоровенных мужчин, размахивающих оружием и регулярно зажимающих тебя с двух сторон, как сэндвич. Но судя по твоей кислой мине, сомневаюсь, что ты со мной согласишься.
Я скрестила руки на груди и поддразнила:
– С чего ты взял, что это все мужчины? Это могут быть и женщины.
– Верно. Я фантазировал. Бывает. – Элиот окинул взглядом косу, венчающую мою голову. – Никогда не пойму Осень. Что ты хочешь сказать этим стилем? Ты гостья Весны, вообще-то. Здесь дамы волосы распускают.
– Я не дама.
Он рассмеялся слишком громко. Я шикнула на него, стараясь не рассмеяться в ответ, что было трудно. Я год не слышала его заразительного смеха, и мне его не хватало. Элиот был из тех людей, которые заставляют других хихикать, просто слушая его веселье. Не имело значения, действительно ли шутка или комментарий были смешными. Я могла отпустить язвительное замечание, а он находил его уморительным, и вскоре я уже смеялась вместе с ним.
Однажды мы хохотали целую минуту напролет. Я никогда этого не забывала.
Знакомые запахи древесного дыма и шалфея исходили от его кожи, смешиваясь с новыми ароматами. Я уловила нотки амбры и ветивера, которые не были его естественным запахом.
Нет, они исходили от кого-то другого.
Его раскрасневшаяся кожа. Его припухшие губы. Его одурманенные глаза.
– За тобой ухаживали, – выпалила я, и это откровение сорвалось с моего языка.
Усмешка Элиота стала шире.
– Ухаживали? Какое благородное слово для секса. Не то чтобы дошло до секса – пока что.
– Дошло до чего? И с кем?
Смутившись, он взглянул на свои сапоги и нехарактерно для себя умолк. Между нами не было никакой романтики. Элиот предпочитал мужчин, а я предпочитала что угодно, только не романтику.
– Не оскорбляй меня, притворяясь застенчивым, – допытывалась я. – Расскажи мне о нем сию же минуту.
– Ни единого чертова шанса. Я не смогу описать его по достоинству. Я все перепутаю в деталях.
– Не перепутаешь.
– Потому что ты так сказала?
– У королевского статуса есть свои привилегии.
Элиот прислонился к стене, и страсть проложила нецензурный путь по его лицу.
– С чего бы начать? Он великолепен. Он вдохновляет меня. Когда мы выступаем…
– Он музыкант?
– Это я музыкант. Поэт – нечто большее.
Снова Поэт. Тот самый фантом, который ласкал женщину всего за несколько часов до – или, возможно, после – того, как вкусил губы Элиота. Казалось, многие были одурманены этим кобелем, что не предвещало ничего хорошего для моего друга.
– Нечто большее, – процитировала я Элиота. – Насколько большее?
– О черт, не заставляй меня отвечать, – взмолился он. – Я не хочу все испортить. В любом случае, ты сама все увидишь на пиру.
Мой лоб сморщился, как бумага. С каких это пор Элиот воздерживается от того, чтобы в подробностях излагать свои мысли?
– Он мне понравится? – спросила я, уже зная ответ. – Дам ли я свое благословение?
– Абсолютно нет. – Он разгладил свой наряд. – Так я выгляжу иначе? Говорят, так бывает, когда подпадаешь под чьи-то чары, но я не смотрелся в отражение, чтобы проверить. Я выгляжу более мускулистым? Я слышал, что желание такой силы имеет подобный эффект, но нельзя верить всему, что говорят сплетники. Большую часть времени они в стельку пьяны. Многое из того, что они мне рассказывают, – полная херня, и это разочаровывает.
Вот это больше на него похоже. И тем не менее…
– Проклятье, Бриар. Не хмурься на меня так, – простонал он. – Ты наверняка будешь единственной, кто его презирает. Все, от аристократов и смотрителей фауны до артистов, находятся во власти Поэта. Если они не пускают слюни на его лицо, они пялятся на его чл… неважно, – Элиот пошел на попятную, заметив укоризненный взгляд на моем лице. – И если они не фетишизируют его тело, одни только слова Поэта заставят их нагнуться и раздвинуть…
Я хлопнула его по руке и перебила его вскрик:
– Ради Сезонов. Жители Весны и их грязный лексикон.
– Ладно-ладно, но нет причин распускать руки, – пожаловался он, потирая предплечье. – Тебя долго не было, а мой язык все стареет.
– Хватит о твоем языке. Ты говорил?..
– Я говорил, чтобы ты не волновалась. Твое благословение не понадобится. Поэт вряд ли станет связывать себя обязательствами, этот двор – его игровая площадка, и да помогут Сезоны тому, кто привлечет его внимание.
– Его игровая площадка.
– Мягко сказано. Поэт – не только особое оружие двора, он еще и их величайшее искушение: знаменитость королевства и придворный распутник. У него с этим нет никаких проблем, и он этого не скрывает, а значит, я дурак из дураков.
– В смысле?
– В том смысле, что одержимость – моя судьба. Я официально у него на крючке. Хотел бы я иметь твою силу воли. – Элиот почесал затылок и натянуто рассмеялся. – Может, ты бы научила меня, как сопротивляться сексуальному мастерству мужчины? Этому можно научить?
Откуда мне знать. Ни один мужчина еще не был настолько груб, чтобы сделать мне непристойное предложение.
Отчаяние Элиота было осязаемым, под шутливым тоном скрывался тонкий слой печали. Этот плотоядный тип по имени Поэт соблазнил моего друга, не ответив на его чувства.
Я знала, что происходило с духом Элиота всякий раз, когда его кто-то обманывал. Во время прошлогодних Мирных Переговоров отвратительный рыцарь лишил Элиота девственности, а затем без раздумий отшвырнул в сторону. Я жаждала с обжигающей силой инферно впечатать свой кулак в лицо этого рыцаря за пренебрежение к моему другу. В любом случае, этого человека здесь давно не было: он патрулировал отдаленное поместье по причинам, на которые мне было абсолютно плевать.
У меня не было опыта, на который я могла бы опереться, но я знала достаточно, чтобы сделать вывод: к соитию следует относиться со значимостью. Оно должно иметь большую ценность. Как пример, я никогда не пойму вкус этого двора к бродячей распущенности. Она ничем не защитила Элиота, несмотря на то, что он здесь вырос.
То, чему я стала свидетельницей в саду орхидей, давило на мой разум пудовыми гирями. Элиот пытался держать лицо, но у него была открытая душа, и все его эмоции были написаны на лбу, в отличие от остальных его сородичей. Связи на одну ночь в его голове не существовали. Оставив в стороне его весенние корни – у него не было брони против отвержения.
Я взяла его за руку и сжала ее.
– Ты бесценен. И однажды твоя идеальная пара это увидит. А до тех пор, если ты одержим так сильно, как утверждаешь, то это потому, что ты сам так решил. Чувства можно контролировать. В твоей власти возвыситься над ними.
Элиот выглянул из-за своих светлых волн:
– Думаешь?
Я это знала. Или, ради него, надеялась на это, потому что боялась снова увидеть, как ему причинят боль.
Как бы мне хотелось, чтобы все знали, что Элиот значит для меня. Но хотя я ненавидела держать наши отношения в секрете, я делала это добровольно. Он был моим единственным исключением из правил. Ни с кем, кроме него, я бы не стала бросать вызов этому миру. Никто другой не стоил такого риска. Никто другой больше не смог бы ввести меня в искушение.
В большом зале свечи разливали мягкий свет по всему пространству, а гости передвигались шумными порывами и вспышками. Стеклянные панели сводчатого потолка открывали вид на ночное небо, в то время как мелодия флейты Пана пробивалась сквозь суматоху.
Впрочем, не все разговаривали. Один мужчина в маске лисы прижал другого к стене и провел языком вверх по шее своей жертвы.
Несколько присутствующих надели другие маски животных, от черных перьев ворона до морды льва.
В другом углу женщина постарше опустила лепесток на язык молодого человека. Когда он сглотнул, его глаза остекленели от эйфории, что сигнализировало о том, что это был не просто лепесток.
На пороге я отвернулась от этой сцены, только чтобы наткнуться еще на несколько раскованных эпизодов. Пара кормила друг друга дольками косточковых фруктов, не сводя глаз друг с друга во время каждого затяжного укуса. Другая пара возилась с одеждой друг друга, их руки ласкали каждую отделку ткани в пределах досягаемости, до такой степени, что верхняя часть груди вывалилась из выреза, и в поле зрения появился дерзкий сосок. Тем временем какой-то мужчина провел большим пальцем по губам рыцаря, смахивая капельку вина из уголка губ, а затем слизнул ее своим собственным языком.
Так много Весны в одном месте. И от этого никуда не деться.
Тревога просочилась сквозь меня. Ладони покрылись испариной. Но, к счастью, мое сердце надежно пряталось в груди, пока стучало, стучало, стучало.
К этому времени я уже знала, чего ожидать от этого двора. Это было ничто по сравнению с теми дерзостями, что произойдут позже. Каждое действие было лишь дразнилкой, аперитивом, обещанием того, что грядет, когда часы станут глубже и темнее.
Но почему на этот раз меня удивляли эти зрелища? Почему моя осанка дрогнула?
Неужели с прошлого года я просто забыла – или заблокировала в памяти – отсутствие добродетели в этой культуре? Или во время моих прошлых визитов я была слишком молода, чтобы замечать или придавать значение этим тонкостям, не говоря уже о том, чтобы позволять им обжигать кончики моих ушей?
Я придала своему лицу невозмутимое выражение и подавила желание втянуть голову в плечи. Никто здесь не оценил бы подобной сдержанности. Любой, кто увидел бы мои попытки, лишь ухмыльнулся бы за своим веером.
Туман окутал воздух и поплыл к стропилам. Зал наполнился спелым ароматом ягод.
Пара придворных целовалась с открытыми ртами через стол, кончики их языков скользили друг по другу. На мгновение они оторвались друг от друга и тяжело задышали. Затем зубы женщины прикусили нижнюю губу мужчины, прежде чем они снова погрузились в поцелуй. Рты, сцепленные под углом, двигались в извилистом ритме.
Да, должно быть, в прошлом я вычеркивала эти образы из памяти. Иначе я бы запомнила рты, целующиеся вот так – так жестко и так долго.
В Осени так не делали. По крайней мере, на публике. Более того, я всегда отказывалась слушать подробности опыта Элиота.
Я стояла на пороге и пялилась на эту парочку.
Именно тогда на меня навалилась тяжесть чьего-то взгляда. Словно невидимый шнур, он скользнул вокруг моей талии и дернул – не как приманка, а как вызов.
Я оторвала взгляд от этого похотливого зрелища и нахмуренно оглядела зал, но обнаружила лишь, что гости поглощены друг другом. Честно говоря, эта тяжесть могла исходить откуда угодно. Ее присутствие прокралось вверх по моей шее, словно пальцы, вынуждая меня содрогнуться.
Я проигнорировала этот импульс и гордо вздернула подбородок. Тем не менее, моя плоть предательски покрылась мурашками. Раздраженная, я довольно резко дернулась, борясь с беспокойством.
– Ее Королевское Высочество, Принцесса Осени.
Полный зал лиц повернулся в мою сторону. К счастью, никто не заметил, как я пялилась на ту парочку. Никто, кроме источника этой невидимой тяжести.
Принцесса не отступает.
Принцесса адаптируется, куда бы она ни пошла.
Я сжала губы и шагнула вперед, слои соснового шелка гладили мои икры. Фигуры кланялись и делали реверансы, пока я шествовала в это лисье логово.
Стоило мне сделать несколько шагов, как суета возобновилась. Когда это произошло, та анонимная тяжесть исчезла, и ее отступление вытянуло из моих легких долго сдерживаемый вздох.
Семерка щебетала слева от меня. Вейл и Пози сплели пальцы и клевали друг друга в щеки, а Каденс ласково их поддразнивала. Дамы кормили друг друга клубникой, истекающей сливками. На них были шелковые платья всех цветов призмы, со спущенными плечами, обнажающими округлости декольте, а цветочные бутоны украшали их свободно распущенные локоны.
Я похлопала по косе в своих волосах.
О чем эти девушки говорили по секрету? Сказали бы они мне, если бы я спросила? Или солгали бы, потому что я будущая правительница, и у них нет иного выбора, кроме как быть приветливыми?
Королевские особы Сезонов восседали на возвышении.
Сильвия и Дория из Зимы. Старшие из монархов. Очки сидели на их носах, белые волосы пенились на головах, а десятилетия королевской власти изрезали морщинами лица женщин.
Риз и Жизель из Лета. Союз жизненной энергии. Крепкий муж, которому было под сорок, и жена, на десять лет младше него. У Риза вместо усов росли джунгли, а у Жизель был голос, похожий на свист, из-за чего казалось, будто она постоянно удивлена.
Базил и Фатима из Весны. В свои двадцать шесть лет они были веселой парой монархов, которым нравилось заканчивать предложения друг за друга, смеяться от души и тереться носами.
Авалея из Осени. Овдовевшая Королева.
Один лишь вид моей матери сжал мое сердце. Конечно, она хотела, чтобы я была здесь, с ней. У нее больше никого не было: ее лишили мужа, когда мне было двенадцать.
Моя вина. Навсегда.
В глубине души я жаждала оказаться дома, где моим мыслям некогда было бы отклоняться от курса, и все время уходило бы на рутину.
На публике же я поприветствовала Королевские семьи и заняла свое место рядом с мамой. Усаживаясь, я смирилась с необходимостью вежливо страдать до полуночи, как и подобает хорошей наследнице.
На этом пиру гостям гарантировались три вещи. Первая – передозировка весенней едой, чтобы пробудить вкусовые рецепторы. Абрикосы в рифленых блюдах. Спаржа, залитая соусом. Пироги, раздутые от свинины. Я жевала, отвлекаясь на вид бесчисленных ртов, которые пили, глотали и занимались куда более вопиющими вещами.
Вторая гарантия – чувственность. Именно так это любили называть в Весне.
Хотя я уже видела эту грань, масштаб происходящего возрастал с каждой минутой. Троица курила на всех длинную трубку, тонкую, как тростник, из которой струился дым с цветочным ароматом; ласкающая друг друга пара, что была здесь ранее, теперь обнажила обе груди из лифа женщины; а последняя парочка так и не оторвалась от своих поцелуев.
Третьей гарантией была музыка. Появился Элиот с лютней в руках. Это была вотчина менестреля, где слова лились из него вволю, а все остальные слушали. Однажды он признался мне, что хотел бы умереть поющим.
Я ему в этом позавидовала. Я не знала, как хочу умереть и чем хочу заниматься, когда это случится.
Да и мне не хотелось размышлять о смерти. Мой отец уже сделал достаточно этого дела, которое называют умиранием.
Элиот начал играть, его пальцы ловко перебирали струны. Он пел, как мед – густой, сладкий, льющийся в зал. Мне стоило огромных усилий не податься вперед, не опереться локтями о стол и не положить подбородок на руки, к черту эти правильные манеры за столом.
Песня описывала запретное свидание любовников из противоположных социальных слоев. Я обращала меньше внимания на слова, чем на тенор моего друга.
Когда песня закончилась, я начала аплодировать первой. Это была наша традиция, деталь, замаскированная под всеобщее веселье, мое обещание прославлять его раньше, чем это сделает кто-либо другой. Мы обменялись коротким, заговорщическим взглядом. Я хлопала, хлопала и хлопала.
А затем остановилась.
Слуги потушили все настенные факелы и подсвечники, окутав нас темнотой. Сумерки прокрались сквозь стеклянный купол, освещая место, где только что стоял Элиот, а теперь его сменила завеса тумана, поднимавшаяся из двух котлов, установленных на противоположных концах площадки для выступлений.
В дымке стоял мужской силуэт. Фигура была высокой, ее очертания лоснились в полумраке. Насколько я могла судить, на фантоме были темные обтягивающие штаны, прошитые металлической нитью, и никакой рубашки – его обнаженный торс был скульптурно вылеплен из мускулов.
Он поклонился, раскинув руки, глянцевая черная краска блеснула на его ногтях. Что-то в этой позе казалось одновременно незаконным и насмешливым.
Мои глаза скользнули по этому высеченному мужскому телу, которое двигалось подобно дыму – текучее, неприкасаемое, способное застать человека врасплох. Змеиные движения. Подтянутое телосложение. С такими данными он, вероятно, мог бы вращаться вокруг своей оси, балансируя стопкой кирпичей.
К тому же, эти движения в точности совпадали с теми провокационными па из сада.
Мое дыхание перехватило. Я мгновенно поняла.
Я поняла, кто он такой.
Из невидимого угла аккорды лютни Элиота снова вплелись в комнату. Фигура в тумане начала танцевать, медленно, но без какой-либо последовательности. Запрокинув голову, он превратился в пар – извивающийся и хаотичный.
Пока незнакомец изгибался, мелькали кожа и сухожилия. Выступы его лопаток разрезали миазмы, а рельеф предплечий напрягался; свет свечей полировал каждую сокращающуюся часть его тела. Гладкая сетка плоти сжималась и расслаблялась, натягиваясь как струна, а затем подаваясь с каждым поворотом.
Гости затихли. Я же угодила в ловушку иного рода – ту, что захлестнула меня беспокойством. Я никогда так не двигалась и не видела, чтобы кто-то другой делал нечто подобное.
Чего это стоило, на какую жертву шло тело, чтобы стать такой безграничной сущностью? Возможно ли было телу так сильно слететь с петель, чтобы вырваться на свободу и улететь прочь?
Должно быть, требуется невероятная выносливость, чтобы продолжать в том же духе, почти без пауз для передышки, не вдыхая воздух полной грудью. И все же он делал это так, будто это не стоило ему никаких усилий, словно кислород был чем-то второстепенным.
Мне было интересно, что нужно сделать, чтобы лишить его воздуха. Чтобы довести его до предела, пока он не выдохнется и не рухнет, задыхаясь и теряя силы.
Линия его челюсти то мелькала, то исчезала из виду. Я сглотнула, мой язык внезапно пересох, жажда охватила мое нёбо.
К моему стыду, я не была в меньшинстве. Гуляки пристально смотрели на него, а выражения их лиц напоминали кукурузные зерна, готовые вот-вот лопнуть.
Каждый смертный с бьющимся сердцем, парой глаз и набором гениталий смаковал этот вид жилистого тела. Мужчины подались вперед, один из них при этом опрокинул свою кружку. Женщины смотрели в оцепенении, словно околдованные темной магией. Кто-то вздохнул, а кто-то другой провел пальцем по линии декольте, будто температура в комнате резко подскочила.
Мышцы живота танцора растягивались и сжимались, жгуты рельефной плоти блестели от испарины. На мгновение эти мышцы наконец втянули воздух. Они расширились и сдулись, тяжело и горячо, пока тонкий слой влаги покрывал его грудину.
Под юбками мои колени прижались друг к другу. Они сжались до боли, заперев внутри необъяснимый прилив влаги.
Другие физические процессы происходили под моим платьем. Сбивающие с толку процессы, которые ошеломили и ужаснули меня. Ложбинка между моих ног потеплела, кровь прилила к вершине моих бедер, и странная, но нежная тягучая боль наполнила интимный шов.
В знак протеста я прикусила нижнюю губу. В отчаянии заерзала на сиденье.
К счастью, унизительное напряжение в моем центре отступило, даже если жар, изнуряющий мои внутренние складки, остался. Я схватила свой кубок и начала жадно глотать воду, мое горло пульсировало, а жидкость охлаждала нутро. Я осторожно поставила сосуд на место.
Ради Сезонов, что на меня нашло? Когда-то давно я была впечатлительной девочкой, в те времена, когда была слишком молода, чтобы понимать разницу между страстью и благоразумием. То есть, пока не поплатилась за это.
Так что больше никогда.
Темная фигура остановилась, как и музыка.
Это дало мне шанс вспомнить, что я ненавидела его из преданности Элиоту. Моему другу, который не мог разглядеть ничего за чарами, чтобы выбирать своих любовников с умом.
Этот повеса. Ошибочный выбор.
В лучах купола мужчина прижал палец к губам. «Тсс», – мог бы он сказать.
Кто-то из слуг, должно быть, получил сигнал, потому что ему бросили маленькую сферу. Когда фигура поймала шар, начался новый виток музыки: лютня Элиота и флейта Пана объединили усилия, а вместе с ними кто-то забил в барабан. В такт их ритму незнакомец пустил шар катиться вниз по своей руке.
Затем обе его руки качнулись, сплетаясь и расходясь быстрыми волнами, прокладывая замысловатый путь для шара. От ладони к ладони, от локтя к локтю, от плеча к плечу.
Он подбросил сферу вбок, за спину. Когда противоположная рука поймала ее, один шар превратился в два. Пока он ими жонглировал, пара умножилась до трех шаров. Затем четыре, затем пять, затем шесть. Мужчина бросал их в самых непредсказуемых направлениях, вокруг талии, петлями над головой. И все это время он танцевал и перекатывался по полу.
Он ловил сферы кончиками босых пальцев ног, на затылок, во впадину на пояснице. Он использовал все свое тело.
Все закончилось слишком быстро. Один за другим, когда шары оказывались в его руках, он бросал свой реквизит гостям, чтобы те ловили.
А когда в зале стало поспокойнее, фантом щелкнул запястьем, материализовав тонкую свечу. Он дунул на нее, зажигая фитиль, и пламя вспыхнуло из ниоткуда. Туман и его ловкие пальцы, должно быть, не позволили нам заметить огниво и кресало, потому что он никак не мог…
Гуляки ахнули. Мужчина перепрыгнул в серию сальто на одной руке через весь зал, унося с собой горящую свечу. Его бицепсы и пресс напряглись, когда он прорвался сквозь туман, а его тело хлестнуло, как веревка.
Направляясь прямо ко мне.
Мое сердце пустилось вскачь. Я отшатнулась, впечатавшись спиной в стул.
Кружки слетели со стола и со звоном упали на пол. Блюда скользнули на край банкета, рискуя разбиться.
Потрясенная, я опустила взгляд и поняла, что скатерть задыхается в моей мертвой хватке. Я бессознательно дернула ее, приведя все в беспорядок.
Гибкий мужчина приземлился на одну руку и оба колена. Он опустился на колени не передо мной, как я ожидала. Вместо этого он предстал перед моей матерью, которой и протянул мерцающую свечу со склоненной головой.
Король Весны Базил поднялся на ноги.
– Мои собратья, монархи Сезонов, – торжественно произнес он. – Представляю вам Поэта, Придворного Шута Весны.
Дворяне разразились аплодисментами и улюлюканьем, рыцари, мужчины и женщины, забарабанили костяшками пальцев по столам, а Семерка запищала, как возбужденные мыши. От этого гвалта задрожала земля.
Фигура подняла голову, являя себя в теплом золотистом свете зала.
И я отпустила скатерть. Я бы, возможно, выронила свой кубок с нектаром, если бы держала его в руках.
Я ожидала увидеть приятное лицо.
Но встретило меня совсем не оно.
4
Бриар
Я увидела хищные зеленые радужки. Я увидела порочные губы и колоссальную проблему.
Длинный черный ромб пересекал один насмешливый глаз. Простая линия сурьмы подчеркивала другой.
Он был старше меня, возможно, на год или два.
Поэт. Шут. Прекрасный шут.
Как я не поняла, кто он такой, в ту же секунду, как его конечности пришли в движение?
Должно быть, из-за отсутствия костюма. Его внешний вид бросал вызов традициям: не было ни типичного пестрого ансамбля с лоскутами, ни колпака с бубенцами, ни шутовского жезла.
Вместо этого он облачился в темные обтягивающие штаны, расшитые завитками тонкой нити – настоящей, дорогой золотой нити, – и больше ни во что. Точеные плоскости его торса вздымались и опадали; его достоинства были выставлены напоказ и занимали непозволительно много места в комнате.
Он проигнорировал меня. Вместо этого шут сосредоточился на моей матери: он протянул руку, предлагая ей свечу в забавной имитации рыцарства. Добродушно рассмеявшись, она приняла огонь и втиснула его в ближайшую колонну.
Пока гости неистовствовали от восторга, Поэт поднялся на ноги, широко раскинул руки и отвесил серию экстравагантных поклонов каждому столу. В его ухмылке мелькнул слегка кривоватый верхний зуб – озорной клык, выглядывающий из-за остальных зубов.
Честно говоря, у меня не было ни одной личной причины испытывать к нему неприязнь. Уж точно не тогда, когда я его едва знала.
Это из-за Элиота, – сказала я себе. Абсолютно точно из-за Элиота, который стоял в углу с остальными менестрелями, и его взгляд растекался по Поэту, словно талое масло. Все потому, что этот повеса-шут использовал моего друга.
Кто-то из слуг бросил Поэту мешочек. Выудив оттуда еще шесть свечей, он раздал их монархам в знак приветствия. Используя свечу моей матери, они зажгли свои собственные, вновь частично осветив зал.
Сделав последний поклон, шут отвернулся, исключив меня из этого ритуала. Я притворилась, что мне все равно. Я даже зашла так далеко, что демонстративно и громко хмыкнула.
Мне следовало держать рот на замке.
Поэт замер на полушаге, уловив этот звук.
Мгновение повисло в воздухе, как задержанное дыхание. Затем он развернулся – в буквальном смысле закружился на месте – и ленты на его запястье взметнулись. После этого он оглядел зал, словно вспомнил нечто важное.
«Хм, – говорило это коварное выражение лица. – Я кем-то пренебрег. Кто бы это мог быть?»
Его глаза скользнули по залу, эти печально известные радужки обыскивали толпу. Семерка захихикала, а я подавила желание одарить их свирепым взглядом.
Взгляд шута проплыл по собравшимся, а затем приковался ко мне. Эти необузданные глаза блеснули угрожающим озорством – и фамильярностью, словно он уже выучил мои черты лица, словно он заметил меня задолго до того, как я заметила его. Тяжесть его взгляда вдавила меня в стул, и это давление было похоже на ту невидимую тяжесть, что я чувствовала ранее.
В моей голове зазвенел тревожный колокол, пока бесконечное количество глаз фокусировалось на нас. Отказываясь съеживаться, я вздернула подбородок. Наша аудитория наблюдала, как шут неспешным шагом направляется ко мне, попутно засовывая руку в мешочек. Пусть это и было по-детски раздражительно, но я приму эту дурацкую свечу, а затем нарочито оставлю ее незажженной. Это послужит сигналом, что я считаю его выходки жалкими и недостойными похвалы.
Моя ладонь раскрылась в ожидании свечи. Поэт порылся в мешочке, затем пантомимой изобразил, как проверяет кучу карманов, которых у него не было, затем взглянул себе под ноги. Он оказался с пустыми руками. В насмешливом жесте он пожал плечами, глядя на бедную маленькую меня, и отвернулся от моей жалкой протянутой ладони. Она так и зависла в воздухе – открытая, но отвергнутая.
Публичный приговор. Прямое оскорбление.
Зал взорвался хохотом. Элиот, предатель, прижал кулак ко рту, чтобы скрыть смешки. Моя мать одарила меня веселой, но примирительной улыбкой.
Я задумалась о ленте в своем ящике. Ее можно было использовать для многих вещей, помимо выражения восхищения кем-либо. Например, чтобы задушить его. Чтобы связать ему запястья и перекрыть кровообращение.
В зал вкатилась пара босых акробатов, балансирующих на огромных обручах. На мужчине и женщине были только обтягивающие штаны, плотно прилегающие к их конечностям, а грудь и розовые соски женщины были выставлены напоказ точно так же, как и торс ее партнера.
По сигналу Поэта они скользнули на пол и принялись вращать обручи над головами. Пока фоновое представление и музыка продолжались, гости начали разбредаться, бросая еду в погоне за легкомыслием.
Свечи потускнели, их мягкий свет позолотил огромное пространство и создал затененные углы. По мере того как темных ниш становилось все больше, пир превращался в вакханалию. Несколько гуляк играли в кости: проигравшая дула губы и расшнуровывала свой лиф. Томная парочка сплелась, как змеи, их бедра сцепились и медленно вращались в танце. Два рыцаря, казалось, позабыли о своем оружии, вжимаясь друг в друга, слившись губами воедино и толкаясь бедрами об колонну на глазах у небольшой толпы.
Не оглядываясь, Поэт покинул зал. В ту секунду, как он ушел, гравитация восстановилась, и втягивать воздух стало легче. Со временем мое дыхание успокоилось. Без сомнения, я видела его в последний раз.
То, что я продолжала вытягивать шею и поглядывать на главные двери, не имело никакого смысла, как и мое ожидание, которое сдувалось с каждой секундой его отсутствия. Хотя мои выдохи становились все ровнее, плечи опустились. По какой-то причине обстановка потеряла ту крошечную привлекательность, которой обладала, словно он украл ее, похитил еще до того, как я успела осознать ее наличие.
