Текст книги "Обман (ЛП)"

Автор книги: Наталия Джастер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)

30

Бриар

Отец описывал мне, каков на вкус хаос. Мне было пять, но я уже проявляла к этому интерес. В замке я сталкивалась с вещами, неведомыми другим детям, и родители поклялись всегда быть со мной честными. Они относились ко мне как к взрослой девушке, даже когда я ею еще не была.

Чтобы выстоять, отец часто погружался в оцепенение. Его тело словно переставало функционировать, вся стойкость перетекала прямо в разум. Эта всепоглощающая тишина помогала ему ясно мыслить во время потрясений, превращая его разум в отточенное оружие.

– А как же правление сердцем? – спросила я тогда.

– Люби сердцем. Прави головой, – ответил он.

– Но, может быть, голова и сердце могут помогать друг другу. Они могут работать вместе. Разве они не для этого нужны?

Отец задумчиво посмотрел на меня. – Если однажды ты найдешь способ использовать и то, и другое, непременно дай мне совет. – Он посадил меня к себе на плечи и пошутил: – А пока что твой вес нести гораздо легче.

Мой вес. Тяжесть ребенка вынести было куда легче, чем бремя целой нации. Еще бы.

Всякий раз, когда на Осень обрушивались беды, я видела, как голова Матери склонялась в нерешительности, а затем поднималась с покорностью. Возможно, оцепенение стало щитом и для нее, как когда-то для Отца.

А теперь и для меня.

Прежде чем слова Джинни успели змеей вползти мне в душу, оцепенение хищной птицей рухнуло вниз и вырвало этот ужас своими когтями. И когда это произошло, в моей голове закрутилась лишь одна мысль.

Они забрали Нику.

Они забрали его.

Нику.

От тревоги и истощения ноги Джинни подкосились. Я подхватила ее прежде, чем она рухнула, словно тряпичная кукла. Тамбл следовал за мной по пятам, пока я, обхватив женщину за талию, втаскивала ее в крепость, бросая свирепый взгляд на одного из растерянных стражников.

– Помоги мне, – возмущенно скомандовала я.

Тамбл отбежал на безопасное расстояние, и хитрые маневры хорька остались незамеченными. Но брови стражника поползли вверх, когда он оглядел хлопковое платье Джинни, передник, вышитый веточками лаванды, но перепачканный грязью, и землю, забившуюся ей под ногти.

– Ваше Высочество, – осторожно начал мужчина, – не лучше ли было бы…

– Нет, не лучше, – отрезала я. – Но я прекрасно помню, что велела тебе помочь.

Растерянный стражник подхватил Джинни на руки и последовал за мной в мои покои. Я чувствовала, как ему не терпится задать вопросы, предложить отнести ее в лазарет к лекарю, настоять на том, что обморок простой крестьянки едва ли заслуживает визита в королевские палаты.

Мой свирепый взгляд пресек все его возражения. Оказавшись в комнате, стражник уложил Джинни на кровать, а я присела рядом с ней.

– Пришлите служанку, – приказала я.

Как только мужчина ушел, Тамбл проскользнул в комнату, метнулся по углам, словно разыскивая Нику, и наконец юркнул под кресло для чтения. Он моргал из-под обивки и продолжал шипеть, издавая звуки, явно свидетельствующие о тревоге.

Джинни попыталась сесть.

– Я должна… мы должны…

Я мягко уложила женщину обратно и укутала ее своим пуховым одеялом.

– Мы все сделаем, – пообещала я. – Мы вернем его. Сначала расскажите мне, как вы здесь оказались.

Она тяжело дышала, глядя на балдахин, ее глаза лихорадочно бегали, погруженные в мысли.

– Есть одни травы… они растут на поляне в стороне от главной дороги. С нашей скоростью это целое путешествие туда и обратно, но я так сильно мучилась от головных болей. Я сказала себе, что мы будем остерегаться незнакомцев, а потом запрягла нашу лошадь в повозку.

– Я-я спрятала Нику в повозке, чтобы никто его не увидел, сказала ему, что это такая игра. – Ее безумный взгляд встретился с моим, а лицо исказилось от ужаса. – Я сказала ему, что это игра, – с содроганием призналась она.

– Все хорошо, – прошептала я, сжимая ее ладони в своих. – Что было потом?

– Я собирала травы вместе с Тамблом, когда Нику исчез. Должно быть, он вышел на дорогу к дворцу и увидел карнавальные ленты. Наверное, он перепутал их с теми, что у нас дома. Когда я поняла, что его нет, я побежала. Я бежала так быстро, и увидела его у подъемного моста со стражниками. – Слезы навернулись на ее глаза, но она не позволила им пролиться. Вместо этого мгновение спустя ее челюсть сжалась, и ярость пришла на смену страху. – Они уводили его. Эти ублюдки уводили моего маленького мальчика.

Рычание вырвалось из моего горла.

– Они причинили ему вред?

– Ни единого волоска. Если бы они это сделали, я бы не стояла здесь перед тобой в целости и сохранности. Я бы содрала с них кожу живьем голыми руками, но нет. Увидев, что они его не тронули, я поняла, что мое вмешательство только подвергнет Нику еще большей опасности. Он пошел со стражниками по доброй воле, вероятно, думая, что это очередная игра. Поэт раз за разом говорил ему не бросаться на незнакомцев, но Нику не из тех детей, кто запоминает все, что ему говорят.

– Ваша повозка все еще привязана там, где вы ее оставили?

Джинни кивнула; ее рассудок постепенно к ней возвращался. – Значит, у тебя есть план?

– Сейчас придет служанка. Не говорите ей ни слова, – проинструктировала я. – Вы больны. Вы меня не знаете. Я просто проявила милосердие к незнакомке. Как только отдохнете – отправляйтесь домой. Мы с Поэтом вытащим Нику, но кто-то должен быть там, когда мы его вернем.

– Тамбл поднимет страшный шум, если мы уйдем без Нику. Обычно Поэту удается успокоить зверька, но Тамбл может не пойти со мной. А его чертовски трудно поймать, и уж тем более удержать, когда он расстроен.

– Тогда пусть остается. Здесь он в безопасности, а мы заберем его домой позже. Самое главное – чтобы вы ждали Нику.

На мгновение ее отчаяние отступило. Несмотря на невыплаканные слезы, в глазах Джинни мелькнуло что-то похожее на ироничное понимание.

– Хочешь сказать, что старуха будет только путаться у вас под ногами.

– Я хочу сказать, что не желаю рисковать вашим здоровьем.

– Звучит опасно.

– Так и есть.

– Так вот какие неприятности вы затеваете, да? Я знала, что у тебя не зря рыжие волосы. – Пока она изучала мое лицо, то, что она увидела в ответ, заставило ее челюсть упрямо сжаться и вернуло краски на ее лицо. – Ни один правитель не сможет вести за собой, если не готов к этому. Вот что он в тебе видит. В твоей душе есть боевой дух, Бриар из Осени. Я одобряю.

Я сглотнула комок в горле. – Я польщена.

– Тебе чертовски стоит быть польщенной. А теперь иди и приведи моих мальчиков. Обоих.

Вбежала служанка. Я на ходу бросила ей инструкции присмотреть за Джинни.

– Если кто-нибудь войдет – если войдет моя Мать – скажи ей, что я нашла эту женщину в саду. Она здесь по моему настоянию и поправится, если будет отдыхать и пить. Позволь ей уйти, как только она будет в состоянии это сделать. Поняла?

– Да, Ваше Высочество, – ответила служанка, а затем принялась наливать воду и разводить огонь в камине.

– А теперь отдыхайте, – прошептала я Джинни, наклонившись к ней ближе. – После этого вам нужно вернуться в коттедж с повозкой. Справитесь?

Джинни вздернула подбородок.

– Попробуй меня остановить.

В коридоре пылали факелы, их пламя извивалось. Я торопливо шла по коридору, моя юбка хлестала по ногам.

Нику может быть холодно. Он может быть голоден. Ему может быть больно.

Я ускорила шаг, игнорируя смазанные лица тех, кто приветствовал меня из разных углов. В самом низу винтовой лестницы дверь к Придворному Лекарю была приоткрыта. Я наплела мужчине с три короба о том, что мне нужно снотворное зелье, надеясь, что круги под глазами послужат достаточным доказательством моих проблем. Пальцы лекаря медлительно перебирали содержимое шкафчиков, уставленных пузырьками и настойками. Звон стекла испытывал мое терпение на прочность.

Ради всех Сезонов, он двигался медленнее ленивца. Я едва на него не накричала.

Вооружившись крошечным пузырьком с жидкостью, я покинула комнату и направилась к темнице, пробираясь по коридорам и вниз по знакомой лестнице, покрытой слизью гнойного цвета. Пряча снотворное в рукав, я спускалась в промозглый холод, не обращая внимания на призрачные тени, истощенные стоны, снующих тараканов и тошнотворный запах блевотины.

Внизу факелы освещали здоровяка, от которого разило медовухой, с грубой пористой кожей и жесткой бородой, покрывающей его лицо.

Стражник отставил в сторону свою алебарду и поднялся со скамьи.

– Миледи, – выпалил он.

Проигнорировав его неподобающее обращение, я свернула за угол от его поста. Мои глаза сканировали десятки камер и решеток, уходящих во тьму. Мой взгляд наткнулся на силуэты, одетые в грязные лохмотья, на скелетообразные конечности и покрытые струпьями тела. Кандалы и цепи волочились по камням, и этот лязг скрежетал сквозь мрак.

Кто-то тяжело кашлял. Кто-то другой непрерывно бормотал себе под нос. А затем мои уши уловили топот маленьких ножек.

Я метнулась к третьей камере, откуда из теней выбежал мальчик с внешностью фейри и вцепился в решетку. Узнав меня, он просунул свое исполненное надежды лицо в щель. Его зеленые глаза сияли отчаянием и растерянностью, они умоляли меня помочь ему – спасти его.

В глубине помещения пол был запятнан кровью. На одной из стен висело оружие и инструменты, созданные для травли и пыток, – от ножей до шипованных щипцов, ножниц, ремней и копий. Дворы жили и пировали в то время, как эти зверства творились всего в нескольких уровнях под землей.

К горлу подкатила желчь. Я сглотнула ее.

Каждая камера была настолько тесной, что человек едва мог вытянуть руки. Стражник не стал запихивать Нику к другим заключенным, что, по всей видимости, практиковалось в большинстве камер, но как смеет Весна вести себя так безжалостно по отношению к этим людям! Более того, благородная Осень никогда бы так не обошлась ни с одним ребенком!

Оцепенение рассеялось. Мое сердце ожило с новой, мстительной силой.

Стражник даже не дал Нику одеяла.

Мальчик тихонько заскулил. За спиной стражника я приложила палец к губам. Тише.

Он закусил нижнюю губу. В этот момент я не просто перешла границы своей юрисдикции. Я их безжалостно растоптала.

Обернувшись к стражнику, я вскинула властную бровь.

– Мне сообщили, что вы держите здесь ребенка.

– Приказ Короны, миледи. Этот оборванец – простак. Он должен быть закован в кандалы, пока Их Величества решают его судьбу.

– Едва ли он представляет физическую угрозу. Наверняка есть место получше для его содержания.

– Приказ Короны, – повторил мужчина, тряся обвисшими щеками.

– Я желаю его допросить. Открой камеру и оставь нас.

– Миледи…

Я резко развернулась к нему. – Прекрати обращаться ко мне как к какой-то дворянке, – прошипела я; мой голос был настолько горячим, что мог бы испепелить его плоть. – Я не «миледи». Я королевских кровей, Принцесса Осени и почетная гостья Весны. Иными словами, «Ваше Высочество». Я подозреваю, что этот ребенок вполне может оказаться контрабандной собственностью моей нации. Ваши правители предоставили мне разрешение расследовать этот вопрос, пока моя мать занята другими делами. А теперь я приказываю тебе открыть камеру!

Он торопливо загремел связкой ключей. Нику попятился, когда дверь со скрипом отворилась настежь.

Еще один мой колючий взгляд прогнал стражника. Бормоча что-то себе под нос, он запер меня внутри и вернулся на свой пост в нише.

На всякий случай я выждала секунду. Затем я бросилась вглубь камеры и опустилась на пол. С тихим криком я раскинула руки в тот самый миг, когда Нику кинулся ко мне.

Его тело била крупная дрожь. Кожа была ледяной, а пальцы почти замерзли. Я хотела осмотреть его на предмет синяков, поискать признаки жестокого обращения, но не могла его отпустить. Я укачивала его, покачиваясь из стороны в сторону, обхватив за талию и прижимая свободной рукой его голову.

Он всхлипнул мне в шею.

– Терновый Куст.

– Да, это я, – прошептала я. – Я здесь. Теперь все хорошо. Все хорошо.

– Я хочу к папе.

– Я приведу его к тебе. Обещаю.

– Я встретил короля и королеву, но они не захотели со мной дружить. И стражник не хотел со мной играть. Он кричал злые слова. Он обзывался.

Поэт убьет этого стражника. Я и сама об этом фантазировала.

Джинни говорила, что Нику пошел со стражниками добровольно. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться почему. Должно быть, он был в восторге от встречи с таким количеством людей. Наверняка он верил, что все в порядке. Без сомнения, это предположение рухнуло, как только они заперли его в этом ужасном месте.

Нику принялся рассказывать какую-то запутанную историю. Мне удалось вычленить из нее главное и сложить воедино факты: Джинни, травы, которые она собирала, и то, как Нику убрел исследовать окрестности.

На опушке леса он заметил вдалеке карнавальные ленты. Он вспомнил о доме и о том, что должен следовать за цветами, свисающими с потолка. Уставший и мечтающий уснуть в своей кровати, он поспешил к гирляндам, но затем отвлекся на возвышающееся зрелище замка с его устремленными в небо башнями. Поскольку он никогда не видел ничего подобного, Нику передумал и заспешил к крепости.

Оказавшись в толпе горожан, ребенок не знал, куда себя деть. Он скакал от одного человека к другому, сыпля объятиями и вопросами.

У ворот похожие на статуи стражники в сверкающих доспехах произвели на него впечатление. Они были как железные деревья. Их алебарды казались огромными игрушками. Нику попытался вскарабкаться по ноге одного из солдат, но тот отшвырнул его ногой, а затем внимательно разглядел лицо мальчика. Это, вкупе с чередой странных комментариев, и втянуло Нику в эти неприятности.

Он рыдал в моих объятиях. Слезы прорезали дорожки на его перепачканных грязью щеках. Он не понимал, что происходит и почему.

Я тоже этого не понимала. И никто не должен был понимать.

Когда я подозвала стражника и приказала ему принести молоко, хлеб и сыр, мужчина проворчал: – Он неправильный, Ваше Высочество. Всем известно, что слабоумные от природы неправильные. Они не могут постоять за себя. Вырастают обузой, которая и за своими-то присмотреть не может. Они ни на что не годны, а уж тем более на милость особы королевских кровей.

– Я просила твоего совета? – огрызнулась я. – Принеси мне то, что я сказала. Немедленно!

Стражник бросил на Нику брезгливый взгляд, а затем скрылся, бормоча слова «тупой недоумок» и «еще более тупая пизда».

Нику проводил его взглядом, а затем спросил:

– Что такое недоумок?

Я обхватила его лицо руками.

– Послушай меня, Нику…

– Это монстр? Он съест меня, как гром? Гром ест траву.

– С тобой ничего не случится. Клянусь. Гром тебя не съест, потому что ты фейри. В тебе есть магия. Папа дал ее тебе.

Почти. Он почти просиял, но тут же вздрогнул, когда хрупкое существо в камере через одну заверещало, и тонкий, как бумага, голос пленника сорвался на визг:

– Тревога, тревога, тревога!

Нику вжался мне в грудь.

– Не оставляй меня. Мне страшно.

Я крепко его обняла.

– Я никуда не уйду.

– Папа уходит.

– Но он возвращается. Он возвращается, потому что любит тебя. Он любит тебя больше всего на свете.

– Любовь – это солнце. У тебя в животике желтое солнце, как у Папы и Джинни. Твои волосы – это красная ленточка, а твои коричневые точки, – он коснулся веснушек на моем носу, – это пятнышки от дождя. Если ты меня оставишь, больше никогда-никогда не будет цветов. Они умрут.

– Нет, – возразила я. – Это ты – все цвета в этом мире, а не я. Ты – Весна, Лето, Осень и Зима. Твои глаза – это клевер на удачу.

– Я не хочу быть разноцветным без тебя, Терновый Куст. Ты делаешь меня счастливо-оранжевым, а Папу – влюбленно-розовым.

– На самом деле, меня зовут просто Бриар.

– Просто Бриар, – повторил Нику, поразительно точно скопировав мой голос.

Он смотрел на меня так, словно я принадлежала ему, словно он принадлежал мне, словно мы принадлежали друг другу. Словно я сделала это подземелье безопасным. Словно я сделала весь мир безопасным.

Я так долго держалась, несмотря на смерть Отца, разочарование Матери, разбитое сердце Элиота и страсть Поэта. Нику стал той самой булавкой, которая прорвала мою оболочку. После недель сопротивления две крупные слезы выкатились и побежали по моим щекам.

Нику протянул пальчик и проследил каждую мокрую дорожку.

– Ты идешь дождиком.

Я плачу, потому что нет ничего, чего бы я для тебя не сделала.

Возможно, именно это чувствовала ко мне Мать – безусловную и абсолютную любовь.

Свет одинокого факела пульсировал на закопченных стенах. Наши тени слились в единое тело. Я смотрела, как исчезаю, растворяясь в Нику.

Я любила этого мальчика.

И я любила его отца за то, что он его создал.

Служанка, балансируя тарелкой, плелась за стражником. Она поставила еду на пол камеры и сделала мне реверанс. Выпрямившись, она сморщила нос от запаха экскрементов, пропитавшего стены, и пулей метнулась наверх.

Нику жадно проглотил еду, громко чавкая с каждым куском.

Пока он опустил голову, я откупорила снотворное.

– Нику, а ты можешь есть и пить все лакомства на свете? Есть ли что-то, от чего у тебя горят губы и горло, или от чего тебя тошнит?

С набитым ртом он ответил:

– Когда Джинни ест орехи, у нее становится утиный рот.

– А с тобой от чего-нибудь такое бывает?

Он покачал головой. Я подмешала содержимое пузырька ему в молоко и смотрела, как он залпом его выпивает. Расстегнув свой шерстяной плащ, я укутала им его плечи и накинула капюшон ему на голову. Через несколько мгновений он зевнул. Я отвела его на свободное место на полу, присела, прислонившись к стене, и уложила его к себе на колени.

– Расскажи мне сказку, – попросила я. – Когда ты закончишь, Папа уже будет здесь.

Лохматая голова Нику безвольно опустилась на меня, и его ухо прижалось к моему корсажу. Я прикрыла ему второе ухо, чтобы защитить от окружающего нас шума. Заключенные ревели, хохотали или плакали сквозь прутья решеток. Силуэты бились о стены, а руки хлопали по прутьям. Напротив нас чье-то сгорбленное тело ничего не говорило и ничего не делало, лишь раскачивалось на месте.

Из Нику полилась история о муравейниках и стражниках-недоумках, которая обретала все меньше смысла по мере того, как ребенок проваливался в сон. Наконец, его слова растворились в дремоте. Я молилась, чтобы, когда он проснется, это место оказалось лишь дурным сном.

Я осторожно опустила Нику на пол и заметила знакомую красную полоску, торчащую из его кармана. Лента была испачкана в грязи, а материал был в точности таким же, как тот, что повязан вокруг его запястья.

Воспоминание прорвалось на передний план. Оно отбросило меня в то время, когда я привязала похожую ленту к кусту, преследуя Поэта. В животе все перевернулось. Меня посетило ужасное видение: Нику находит ее, когда отходит от Джинни и забредает дальше в лес, ожидая увидеть новые ленты, как это было бы в коттедже.

Потом в поле зрения появились карнавал и его гирлянды. Затем замок.

Со всем, что произошло, я напрочь забыла об этой ленте. Если бы не забыла, Нику, возможно, не оказался бы здесь. Эта вероятность проделала свой ужасный путь в моей голове, и от этой правды мой желудок сжался в комок.

Я свернула капюшон своего плаща в подушку для Нику, плотно укутала его тканью и поцеловала в щеку. – Прости меня, – прошептала я; мое горло словно состояло из соломы, хрупкой и сухой.

Я провела рукавом по глазам, избавляясь от доказательств того, что плакала. Встала, преодолела казавшуюся тысячей лье дорогу до двери камеры и велела стражнику выпустить меня. Я должна была это сделать. Чем быстрее я уйду, тем быстрее вернусь подготовленной.

Если понадобится, я сотру эту яму в порошок.

И я сделаю это не одна.

31

Поэт

К тому времени я уже усвоил этот урок. Ведь к тому времени она сама преподала его мне.

Но мне предстояло выучить этот урок еще раз.

Шут не способен предвидеть все…

Крыло художников было безлюдным, когда мы вошли в уединенную нишу, ведущую к моим покоям. Мы шли молча, и звук наших шагов эхом разносился вокруг. Мной двигали два мотива, разрывая меня на части, и чем ближе мы подходили к моим комнатам, тем острее я чувствовал этот раскол.

Элиот остановился у двери. Неуверенность скользнула по его лицу, когда он почесал затылок. – Что ж, это был долгий день. Мне пора.

Действительно, точнее и не скажешь. Ему следовало уйти, но не раньше, чем я проясню одну деталь. Поэтому я мотнул головой в сторону двери. —

Сначала пару слов?

Менестрель моргнул.

– Там?

Мои губы дрогнули в усмешке.

– Если ты не против.

– Обычно я не против. Просто…

– Элиот, возможно, у меня и репутация любителя потрахаться и поиздеваться, но это не касается тех, кто живет в этом крыле.

Он нервно рассмеялся.

– Я не это имел в виду.

– Я так и думал. Тем не менее, это стоило сказать. – Я склонил голову в сторону комнаты. – Это займет всего минуту, потому что такое нельзя произносить на публике.

– Я… да, конечно.

Я вошел следом за ним и закрыл дверь, остро осознавая каждое движение. В камине потрескивал огонь, разливая тепло по комнате. Он освещал ковер – тот самый, на который я когда-то уложил Бриар после нашего танца, где я навис над ее телом и…

Мускул на моем виске задергался. Я с усилием оторвал взгляд от ковра.

Элиот с интересом оглядывался, так как никогда раньше здесь не бывал. Я указал на кресла, стоящие перед камином, откинулся в одном из них и стал ждать, пока Элиот переминался с ноги на ногу.

Значит, я был не единственным, кого терзали противоречия. Я знал причину для нас обоих, и именно поэтому мне нужно было с ним поговорить.

На его лице отразилось напряжение, смешанное с явными признаками тоски. Было заметно, как он разрывается между желанием присесть и чувством вины за это желание. Я мог бы сказать, что его румянец – это всего лишь следствие усталости после подготовки карнавала, но тогда я бы обманывал самого себя.

Я бы также солгал, если бы стал отрицать, что чувствую себя почти разрушительно. То, что я взволновал его, доставило мне неподдельное удовлетворение, которого я не испытывал со времен архивной библиотеки.

Как бы там ни было, в этой комнате не было лишних ушей. А это было жизненно важно для нашего разговора.

Наконец, менестрель сел. При этом его взгляд скользнул по моим предплечьям, обнаженным закатанными рукавами рубашки. Оттуда его глаза поднялись к глубокому вырезу, открывавшему вид на грудь. Пылкий блеск в его зрачках напомнил мне, что следовало бы зашнуровать эту проклятую вещь.

Он спохватился и начал активно жестикулировать, оглядывая пространство. – Это просто роскошные покои. Больше, чем любой живущий здесь художник может сказать о своих комнатах. Одно только богатство твоих простыней… то есть, не то чтобы я так долго пялился на твою кровать, но это видно с первого взгляда. Подушки… эм… пышные. А иметь собственную ванную, а не общую – это, должно быть, настоящая награда. К тому же, я никогда не видел столько свечей нигде, кроме королевских покоев. Тебе повезло, что Корона так тебя ценит.

В частности, я вспомнил одну чудесную и безжалостную женщину.

– Увы, большинство сказало бы, что я избалован.

– Сомневаюсь, что кто-то ожидает меньшего для Придворного Шута.

– Это потому, что ты еще не заглядывал в мой гардероб. Некоторые назвали бы меня претенциозным.

– А, это. Да, я знаю одного человека, который сказал бы именно так. – Но теплый смешок Элиота сошел на нет, и он уставился в пол, а его черты исказила глубокая грусть. – Это из-за того, что случилось сегодня? Из-за этого я здесь?

– Это из-за нескольких вещей, – ответил я. – Но в том числе и из-за этого, да.

– Что она тебе рассказала?

– А чего ты боишься, что она мне рассказала? И почему ты решил, что она предаст твое доверие? Насколько я помню, вы были друзьями.

Татуировка лютни дернулась на его шее, когда он сглотнул. – Когда-то я так думал.

– Тогда перестань думать – и просто знай это. – Я ничего не мог поделать с тем, что мой тон стал твердым, защищающим, оберегающим. К этому моменту это уже стало неизменным рефлексом. – Не списывай ее со счетов. Ты значишь для Бриар все.

– Бриар, говоришь? – Элиот перевел взгляд на меня. – Перешел с принцессой на «ты»?

– Как ты уже заметил, я – Придворный Шут. Я не играю по правилам, если они меня не устраивают. Я со всеми на «ты».

– И все же, ты кажешься слишком заинтересованным в той, кого выбрал мишенью для сатиры – на людном пиру всего несколько недель назад.

Я приподнял бровь.

– Она рассказала тебе про ленту?

Элиот посмотрел на меня.

– Ей и не нужно было.

Значит, он сам догадался, вероятно, потому что улавливал намеки.

И действительно, каждая моя частичка была заинтересована в Бриар. Но я не собирался реагировать на его замечания, не собирался попадаться в эту ловушку.

К тому же, я не видел смысла ничего подтверждать. Судя по тому, с какой болью Элиот и Бриар смотрели друг на друга на холме, он каким-то образом узнал о нас. Мне он в перерыве ничего не говорил, но, должно быть, высказал все ей.

При мысли о том, что он сокрушил Бриар, очередной приступ желания защитить ее заставил меня сжать кулаки. Только чувство вины, сострадание и оставшаяся симпатия к Элиоту не дали моим ногтям вонзиться в подлокотники кресла.

Менестрель чувствовал себя обманутым Бриар. Проблема заключалась в том, что он винил ее и прощал меня. Это объясняло его безраздельное внимание сегодня и нашу перепалку на глазах у принцессы. Мы хотели наказать ее, и эта цель разбудила во мне ублюдка, но в итоге я лишь почувствовал себя дерьмом, выгребленным из канавы. И я сомневался, что Элиоту от этого стало легче.

Да. Я обошелся с ней так из-за Нику, а не из-за Мирных Переговоров. Я был слишком резок с Бриар по поводу последнего, но первое… Я не мог выкинуть ее слова из головы.

Я не потерявшийся ребенок, который никогда не поймет разницу между левым и правым. Я не Нику!

Эти слова раз за разом перепиливали мои чертовы ребра. И все же те же самые мучительные, полные ярости чувства охватили меня на холме, когда Авалея выставила Бриар перед толпой. Мне хотелось наброситься на любого, кто хотя бы просто посмотрит на принцессу с осуждением или враждебностью, и я был близок к тому, чтобы так и сделать.

Конечно, моя смелая и своевольная колючка не захотела бы, чтобы я бросался на ее защиту. Более того, ей это было не нужно, ведь она отказалась сдаваться и не оставила слова Каденс безнаказанными. Гордость и немыслимая потребность пригвоздили меня к месту, когда я наблюдал, как краска ярости заливает лицо Бриар, и как она сбивает эту дамочку с ее пьедестала пощечиной.

Как страстно.

Как этого мало. Этого было настолько мало, что я потерял понимание, откуда это вообще взялось.

Но поскольку я приложил руку к разрыву дружбы Бриар и Элиота, я стремился исправить причиненный мной вред. Именно поэтому я привел его сюда. Я уже говорил ему, что мои чувства не выходят за рамки дружбы, но мы так и не поставили точку, потому что он сбежал слишком быстро. Мне нужно было смягчить этот удар.

Колено Элиота коснулось моего.

– Поэт?

Я вынырнул из своих мыслей.

– Элиот, я…

– Ты видел напряжение между мной и принцессой. Это я понимаю. Но это не единственное, что тебя беспокоит.

– Нет, главная причина, по которой я попросил тебя зайти, двойственна. Можно сказать, что все взаимосвязано. А когда, черт возьми, бывает иначе?

– Значит, есть что-то еще. – Он облизал губы. – Поэт, если тебе плохо на душе, я хочу, чтобы ты знал: я твой друг. Я умею слушать так же хорошо, как и говорить. Мне было бы приятно выслушать твои тревоги – в смысле, не приятно само по себе. Не то чтобы это было приятно, когда ты в беде.

Это вызвало у меня печальную усмешку.

– Мои беды не имеют значения. Я хочу поговорить только о тебе.

В его глазах вспыхнул беспокойный свет – внезапный, импульсивный и полный надежды.

– Обо мне.

– О тебе, – протянул я. – В тот день, когда я тебе отказал, мое поведение оставляло желать лучшего. Более того, мне ненавистна мысль о том, что это тебя мучает.

– Ты думал обо мне?

– Не в том смысле, в каком ты ожидаешь.

Он подался вперед и схватил меня за руки.

– Если это правда, я этому рад.

Твою ж мать. Все выходило не так. А когда, черт возьми, у меня вообще что-то выходит так?

Я выскользнул своими пальцами из его.

– Элиот, не стоит. Все гораздо сложнее.

– Мне все равно. – С выдохом Элиот преодолел расстояние между нами, обхватил меня за шею и впился своими губами в мои.

Чертов. Блядский. Ад.

Я замер, когда его рот распластался по моему, его губы сжались и задрожали. Ошеломленный, я ждал, ждал и ждал. А потом я сделал глупость.

Мои руки скользнули к его челюсти и бережно обхватили ее. Удерживая его так, я почувствовал, как сочувствие тонкой струйкой просачивается сквозь мою грудину, смешиваясь с толикой грусти. Я сдался, мои губы расслабились и подстроились под его.

Из горла Элиота вырвался тихий, полный желания звук. Затем его рот задвигался вместе с моим, подстраиваясь и смыкаясь в медленном темпе.

Я наклонил голову и ответил на поцелуй. Это было мило – то, как он простонал в самый кончик моего языка, когда тот скользнул между его губ. Я проник внутрь, исследуя, размышляя. Его рот подался навстречу, наши языки пробовали друг друга на вкус.

Но мои губы не почувствовали искры, не нашли утешения, я не потерял ни капли контроля. Мой рот замедлился, а затем и вовсе остановился.

С менестрелем всегда было спокойнее, мягче и проще, чем с принцессой. Мы подходили друг другу во многом – во всем, кроме одного.

Он не доводил меня до ярости и отчаяния. Он не смирял меня. Он не заставлял мою кровь кипеть своими стонами. Он не вдохновлял меня на мысли, которых у меня никогда не было, на поступки, на которые я никогда не считал себя способным.

От него не пахло терпкими яблоками. У него не было волос, таких рыжих, что они сияли, как костер.

Он не собирал иллюминированные манускрипты. Он не проводил часы в библиотеке, пока чернила не въедались в его пальцы. У него не было подбородка, который морщился, когда он расстраивался.

Он не заставлял моего сына улыбаться. Он не менял скорость моего пульса – чтобы потом разбить его в чертовы дребезги.

Он не был ею. Никто и никогда не станет ею.

Что-то тяжелое и беспомощное сдавило мою грудь в лепешку. Я оторвал свои губы от губ Элиота и отстранился.

Его глаза оставались закрытыми, губы припухли. Но когда его ресницы распахнулись, туман в его зрачках рассеялся. Его сменила ясность, когда он вгляделся в мое лицо, а его собственное исказилось от смеси горя, раскаяния и отрицания. Он знал, что я собираюсь сказать, так же как я знал, что это не остановит его от новых попыток, потому что он хотел продолжать притворяться хотя бы еще несколько часов.

Увы. Разбитые сердца превращали всех нас в дураков и заставляли совершать ошибки.

Я вряд ли считал себя поверхностным мужчиной. Если бы я отпустил себя с Элиотом, я бы, возможно, никогда не пожалел об этом так, как сожалел о том хаосе, который она привнесла. Но это не изменило бы того, что я чувствовал.