Текст книги "Обман (ЛП)"
Автор книги: Наталия Джастер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)
6
Поэт
Позвольте мне сказать вот что: я ни о чем не жалею.
Она заслужила то, что получила. Она заслужила то, что я ей дал.
Шуты не объясняют своих поступков, не проявляют милосердия, не извиняются.
На пиру эта дерзкая девчонка могла бы просто рассмеяться, и я был бы удовлетворен. Я бы не стал прерывать ее драгоценный моментик в том коридоре.
Хотя я рад, что она ввела меня в искушение. Ибо это оказалось весьма притягательным знакомством.
Увы, я еще не начал сокрушаться о каждом своем шаге, равно как и тонуть в каждой забытой богом черточке ее существа. Она еще не поглотила меня целиком.
О, еще нет. Мы только-только начали этот опасный танец…
Адский грохот чьего-то кулака, барабанящего в дверь, вторгся в мой сладкий сон.
Я зарыл свое обнаженное великолепие глубже в постель, отмахнувшись пальцами в сторону этого оскорбительного шума:
– Проваливай.
Отвратительный стук стал громче. Голос, прилагавшийся к этому стуку, выдавил из себя слова:
– Прошу прощения, Поэт. Корона требует вашего присутствия на Мирных Переговорах.
Блядь. Стон вырвался из моей груди. Лежа ничком, я накрыл затылок подушкой.
Во-первых, этот приказ означал, что я пропущу утреннюю тренировку с местной замковой труппой, которую я курировал.
Во-вторых, Переговоры требовали концентрации. И это было проблемой, учитывая, что ценная недвижимость в моей голове – теперь, когда меня разбудили, – была немедленно поглощена всей этой чушью с Элиотом и дымящейся тарелкой лошадиного дерьма, которую я сам себе вчера подал.
Я предпочитал женщин, со всей этой сочной влагой, скапливающейся под их юбками. В другие же времена я со страстью пробовал на вкус мужской рот, мускулистую тяжесть, пригвожденную подо мной, когда я вколачивал бедра в податливое мужское тело.
Признаться, в сексе я был разборчив. Я считал себя осторожным. Я редко перебирался из одной постели в другую без предусмотрительности и четкого понимания своих партнеров по играм.
Я уже однажды усвоил этот урок. Этого больше не повторится.
И Элиот мне нравился. Однако я никогда не смешивал профессионализм с удовольствием, и достаточно знал о склонности менестреля к чрезмерным реакциям. Тем более я должен был заметить перемену после того, как попробовал его губы ради забавы.
Вместо этого вчера днем я ушел от него слишком быстро. Я повел себя так, будто он был одной из моих побед, позволив ему сделать поспешные выводы.
Проклятый поцелуй. Эта вездесущая принцесса была права.
Я отбросил подушку с головы, резко перевернулся лицом к потолку и легко провел костяшками пальцев по своему животу.
Принцесса Бриар. Вот где была более запутанная головоломка.
Бриар – резкое, бескомпромиссное имя. Несмотря на отсутствие изящества, оно было уверенным без лишних усилий. Это было из тех долговечных имен, что высоко держат голову и противостоят стихиям. В самом деле, оно ей подходило.
Если бы мужчина простонал это имя, звук был бы гортанным – хриплым извержением шума.
– Поэт? – повторил стражник. – Учтите, мне велели «перекинуть твою голую задницу» через плечо, если ты задержишься.
Покрывало собралось лужей вокруг моей талии, когда я сел.
– Вот как?
Бедный, запуганный бедолага продолжил:
– Или если ты «хоть на секунду остановишься, чтобы поправить волосы».
Да ладно. Это было уже лишним – угрожать моим привычкам ухаживать за собой.
Я вздохнул – громко, драматично и некстати. Соскользнув с кровати, я размял плечи, затем потянулся руками вверх, чтобы разогнать затекшие мышцы. Вообще-то я ненавидел напряжение в теле.
Меховой коврик внутри моей гардеробной щекотал мне ступни, пока я шагнул внутрь, раздумывая, что надеть. Тронный зал может идти на хер еще как минимум минут двадцать. Я ни за что не планировал показываться там, не приведя себя в порядок хотя бы наполовину.
Будучи наделенным стандартами, я избегал традиционного костюма шута. К сожалению, остальные обученные дураки в этой стране предпочитали этот нелепый наряд, утверждая, что он подчеркивает их должность. Что ж, чем бы дитя ни тешилось. А мне нравилось выглядеть лучше их всех, как и подобает Придворному Шуту.
Я одевался внимательно, придирчиво изучая, сидит ли камзол на моей фигуре с максимальным эффектом. Во время осмотра рукавов мой взгляд скользнул к лентам, обхватывающим запястье.
Мои губы искривились, даже когда нож пронзил мою грудь. Ежедневно я жил и дышал ради этой боли, которая покрывала меня, как вторая кожа. Мне нужна была эта боль, нужно было держать ее при себе, как оружие.
Видение прошлой ночи атаковало мой разум: вспышка, как принцесса тянется, чтобы схватить браслеты, как ее пальцы напрягаются по направлению ко мне. Ее попытка выбила меня из равновесия, воздух наэлектризовался, и я почувствовал ее надвигающееся прикосновение как тиски – угрозу, которая легко могла стать дурной привычкой.
Жалким образом мои рефлексы дали сбой. Мне следовало отступить быстрее. К этой части моей жизни не прикоснется никто, и уж тем более королевская особа.
О, я всегда знал, когда за мной наблюдали. Пир был не первым разом, когда она положила на меня глаз. Еще до этого, прикрытая окном и окруженная дамами королевы, она шпионила за мной в саду орхидей.
Позже я отплатил девчонке за ее любопытство, наблюдая за ней из тени, когда она замялась на пороге большого зала. Для наследницы она была существом колючим, с язвительной дикцией без малейшей мягкости на языке и с вечно нахмуренными бровями. Казалось, это выражение лица было заготовлено у нее заранее, как будто всё и вся неизбежно заставят ее хмуриться – или доставят ей дискомфорт.
Какой позор – растрачивать такие восхитительные рыжие волосы на стервозную натуру. Что бы они там ни подмешивали в королевскую воду для купания в Осени, это вымыло легкомыслие из всех ее пор.
Я уже наслушался о Бриар от сплетников этого замка. По сути, мне ворковали в уши о ее репутации колючего кустарника вплоть до дня, предшествующего ее приезду.
Именно поэтому я и выбрал ее своей мишенью.
Принимать информацию из вторых рук означало оказывать медвежью услугу собственной точке зрения. Я верил в то, что нужно прислушиваться к слухам, а затем разбираться во всем этом дерьме самому. Но пока всё происходящее лишь доказывало, что я был прав в своем выборе.
Я вспомнил ее чопорно застеленную постель с изящным бельем и аккуратными уголками, приготовленную для своей добропорядочной, безупречной гостьи. Алая лента, которую я оставил на подушке принцессы, развернулась, как кровавый усик – пятно на безупречных простынях.
Лента была не с моего запястья, ибо те были слишком важны, чтобы их использовать. Напротив, я хранил тайник для своих получателей, для которых полоски ткани становились метками. Я выбирал тех, из кого можно было сделать показательный пример.
Иногда это был мрачный и прямой удар, направленный на социальное высмеивание или политическую критику.
В других случаях – веселая дразнилка, призванная изменить точку зрения или настроение человека.
А в другие, более конфиденциальные разы, это было соблазнение, приманка – при условии, что я видел интерес, невысказанное приглашение в их глазах.
Всегда первые мишени либо теряли свое влияние, либо смелость, чтобы нанести ответный удар. Либо так, либо они смеялись над собой и пересматривали свои взгляды, потому что мои шутки были настолько хороши, настолько проницательны, настолько уместны.
Что же касается вторых мишеней, которые роняли ключи от своих покоев мне в карман, они помалкивали о том, что я с ними делал, обожая эксклюзивность происходящего.
Принцесса не относилась ни к одной из этих категорий. Нет, она была испытанием. Одержимый желанием либо подтвердить, либо опровергнуть ее кремневую репутацию, я сделал ее своим квестом на первую ночь.
В конечном счете, она могла бы проявить чувство юмора и пренебрежительно посмеяться над собой, тем самым погасив ходящие о ней слухи. Это дало бы ей силу – зрелище, которым я бы насладился, исход, который принес бы ей всеобщее одобрение.
Но она не рассмеялась, и тем хуже. Таким образом, ее репутация осталась нетронутой.
Можно сказать, что наши пути случайно пересеклись в зеркальном коридоре. Технически, к тому времени я с ней уже закончил. Донимать одного и того же человека больше одного раза быстро надоедало.
Или можно сказать, что я смотрел, как Бриар покидает большой зал, так же, как я наблюдал за ней на протяжении всего пира. Общаясь с придворными – и пытаясь вспомнить, с кем я, черт возьми, разговариваю, – эти огнеопасные рыжие волосы и выправка, как будто она проглотила аршин, завладели моим вниманием. В тот самый миг, когда она отпустила удушающий захват на этой бедной, невинной столовой вилке и ретировалась из зала, у меня начался зуд.
Дьявол его знает почему. Только то, что она восприняла мой жест так яростно, словно я налил ей кислоты в кубок. И как же это интриговало. Ни одна уважающая себя женщина Осени не была такой едкой, не говоря уже о ее будущей правительнице.
Так что можно сказать, что я последовал за принцессой. И можно сказать, что я не смог с собой совладать.
Какая сочная сцена, когда ее силуэт пытался сымитировать мой танец. Она справилась с этим настолько жалко, что я колебался между весельем, польщенностью и раздражением.
Да. Воистину, мое эффектное появление того стоило.
Брови королевской особы взлетели к линии роста волос. Пораженная розовая вспышка пронзила ее щеки – не из застенчивости, а из некой привлекательной воинственности. Несмотря на то, как сильно я разозлил Бриар, этот вызов также подстегнул ее. Какая радикальная и первобытная реакция для этой язвительной наследницы Осени, этой ханжи из страны Не Могу, Не Должна, Не Буду.
На первый взгляд, ее напряженное лицо, сжатые губы и еще более зажатый нрав приманили возмутителя спокойствия внутри меня. Затем ее обвинения пиздец как оскорбили меня, пробудив во мне противника. Не говоря уже о ее интересе к моим браслетам.
Провоцировать искусного шута было ошибкой. Никто не нарушал правила Придворного Шута безнаказанно. Поэтому я прицелился, орудуя языком, как клинком, и выдал женщине дозу ее собственной откровенности.
Мои слова попали в цель, зажгли искру.
И дьявол меня подери. Я насладился этой частью.
Чертов стук номер три.
– Сэр?
Ради всего святого, я закатил глаза. Сэр – это скучно. Я был не Сэром, а Поэтом.
Вальяжно подойдя к туалетному столику, я обмакнул кисточку в пузырек с сурьмой и провел кончиком по нижним векам. Линия цвета доходила до самого края, под ресницами. Простая черная нить творила чудеса в плане выразительности – и маскировки.
Выйдя из комнаты, я приблизился к стражнику, который вышагивал снаружи, бормоча себе под нос жалобы. Я отпустил шутку – слишком дилетантскую, чтобы хвалить себя за нее. Не лучшая моя попытка, но у меня было оправдание, так как принцесса все еще занимала ценное пространство в моей голове.
Как бы то ни было, хмурый взгляд стражника растворился в смешке. Ценой небрежной колкости я был прощен за опоздание.
Чаще всего это было слишком легко.
Но иногда это было сложнее.
Иногда появлялся редкий вызов. И иногда этот вызов носил корону.
В круглом тронном зале витражные деревья прорезали окна с переплетами. В центре королевские особы восседали вокруг роскошного стола. Бумаги, иллюстрированные фолианты, графины с нектаром и нетронутые кувшины с вином украшали деревянную поверхность.
Сморщенные Королевы Зимы изучали меня. Правительница Осени опустила взгляд со сдержанным весельем. Смех слетал с губ моих весенних монархов. Королева Лета обмахивалась веером, в то время как ее муж обезглавливал меня взглядом.
Они обсуждали Ночь Жаворонка, ежегодный карнавал на закате, который Весна устраивала в честь завершения Мирных Переговоров. Гуляния состоятся через месяц, но приготовления шли полным ходом. В качестве грандиозного жеста единства королевские особы обсуждали возможность позволить слугам Весны и местным простолюдинам посетить это мероприятие. Новшество, поскольку обычно оно было предназначено исключительно для двора и приглашенных артистов.
Сварливый Король Лета возражал. Затем этот мудак пошел на компромисс, предложив позволить «низшим» присутствовать на последнем часе фестиваля.
На что я протянул:
– Кое-кто мог бы сказать, что это как получить приглашение на финал оргии, когда веселье закончилось и всем пора убираться.
Эта аналогия его не впечатлила.
Я еще не успел перевести дух с момента своего прибытия. Опоздав на вечеринку, я распахнул двустворчатые двери зала, пропел свои извинения, а затем принялся соглашаться с одними мудростями и безжалостно громить другие. Я притворно дрожал от гиперболизированных опасений насчет того, что определенные родословные породят преступные восстания, размахивая двойными стандартами королевских особ в отношении естественного мира прямо у них перед носами.
Четыре часа спустя я просто плюхнул свою задницу на трон Королевы Фатимы, закинул обе ноги на подлокотник и заложил руки за голову. Я уже делал это раньше, чтобы поддразнить Ее Величество и развеять одно из ее периодических приступов дурного настроения.
Фатима хихикнула, но затем прочистила горло. Это означало, что у меня есть одна минута, чтобы убраться к чертовой матери с ее кресла. Я использовал эти шестьдесят секунд для размышлений, слушая, как семь перьев скрипят по пергаменту, а столовые приборы звенят, пока слуги раскладывают жареного поросенка на буфете.
– Что это такое? Чертов званый вечер? – проворчал Король Лета, швырнув перо. – С меня хватит. Я не собираюсь делить эту комнату с паразитами.
– Это свинья, – поправил я, указав на поросенка с грушей во рту. – Если вы все еще не уверены, выньте кляп и спросите у нее.
– Утомительный кусок дерьма. Я не о свинье говорил.
Ах. Как замечательно, что он считает мое присутствие угрозой. Естественно, этот монарх предпочитал мне компанию обгоревшей фауны, учитывая, что он также был известен тем, что держал и лелеял аквариум с акулами в своем собственном тронном зале, плюс довольно капризную шиншиллу.
Король Риз снова схватил перо и постучал им по столу, как скипетром.
– Я предлагаю исправленный проект, определяющий, кто может присутствовать на этих дискуссиях, а кто нет.
Моя голова запрокинулась в его сторону.
– Вы не хотите, чтобы я здесь находился, потому что не можете стерпеть, когда над вами смеются, Ваше Величество? Странно, ведь я слышал, что короли могут справиться со многими вещами. С войной и голодом, например.
– Мы запрещаем нашим наследникам присутствовать на этих разбирательствах, и все же эта прославленная безделушка в виде шута находится здесь. – Мужчина взмахнул рукой в мою сторону. – Почему же?
О, я мог бы сказать им почему.
– Это потому, что я красивее ваших отпрысков.
Я приправил этот комментарий достаточной долей непринужденного преувеличения, чтобы заслужить порцию смешков. И правда, преемникам королевских особ не разрешалось присутствовать за этими круглыми столами. Справедливо, дочь Весны едва вышла из яслей. Но это правило также объясняло отсутствие остальных сезонных наследников и наследниц – кроме Принцессы Осени, чей хмурый взгляд засел у меня в голове и отказывался освобождать помещение.
Эти стальные глаза. Этот умный, цепкий рот. Этот своенравный язык.
Проснись, блядь.
Слишком уж соблазнительные видения болтались в моей голове, как наживка. Я заерзал на сиденье, пытаясь очиститься от них.
Весна была Сезоном обновления – благородная замена слову сексуальный, от эротики до зачатия. Мы были вечным королевством-хозяином Мирных Переговоров, что означало, что Корона могла пригласить на это собрание любых советников, каких пожелает. Король Базил и Королева Фатима ценили мое суждение по самым разным вопросам: от права до торговли, от споров до жалоб.
С момента моего назначения я стал их любимцем, единственной душой при дворе, способной отговорить моих монархов от прыжка в пропасть, вразумить Базила и Фатиму и приблизиться к ним всякий раз, когда раздражительность брала над ними верх. Они мне доверяли, полагались на меня. И мне это было нужно.
И давайте начистоту. Я не провел все это утро, изрыгая юмор. Я поддерживал дельные аргументы, когда они возникали, а они возникали. Просто не постоянно.
Лето мог сколько угодно выть по поводу моего присутствия. Корона Весны обязательно даст ему знать, когда им станет не насрать.
– Здесь не место для шуток или шутов. – Голос Короля Риза, похожий на муссон, поднялся еще на октаву. – Это место прогресса, родословной и стандартов. Мы должны гордиться своей утонченностью. Пересмотр политики принципов этого саммита решит вопрос, наделив нас неотъемлемым правом править без вмешательства, чтобы мы могли сосредоточиться или, по крайней мере, избавиться от раскалывающейся головы. Для любого, кто оспорит, – он закидал меня взглядом, – документ будет неоспоримым.
– Неоспоримым на тот случай, если вы забудете, кто здесь главный, – пояснил я. – В противном случае я могу настолько разгневаться из-за своего исключения, что устрою протест, сплотив на своей стороне артистов и куртизанок. Мы украдем кувалды из оружейной и разграбим хранилища. Но пока есть неоспоримый кусок пергамента, беспокоиться не о чем. Мое отсутствие на этих переговорах защитит вас как от стресса, так и от последующих срывов. Я склонен производить такой эффект.
Король Риз заерзал. Если он хотел словесного меряния членами, он выбрал не того противника.
Я указал на его кубок с нектаром:
– Я бы плеснул туда немного алкоголя.
– Заставьте его замолчать, – прорычал Король Лета Весне.
Базил отмахнулся от меня:
– Поэт, не соблаговолишь ли ты поднять свой зад с кресла моей жены? И дай своим мыслям отдохнуть. Съешь яблоко, – предложил он. – Это подарок от Осени.
– Вы слишком добры, Ваше Величество.
Спрыгнув с трона, я бочком подобрался к буфету, по бокам которого стояли розовощекие пажи, и который был завален безумным количеством фруктов, сыров и копченой рыбы, вдобавок к поросенку.
Определенная еда Сезонов смешивалась только в такие знаменательные времена, позволяя грушам совокупляться с ежевикой. Мы ограничивали торговлю основными ресурсами. Весенние травы, Летние веревки, Осеннее зерно и лекарства от Зимы, и это лишь некоторые из них.
За исключением экстренной помощи, все неважное исключалось. Королевства также запрещали своим людям пересекать границы или менять гражданство. Как могли, мы жили равноправно, но порознь, полные решимости поддерживать естественный порядок вещей. Ибо не дай боже чему-то быть «неестественным», что бы это, блядь, ни значило.
Выбрав три яблока, я лениво пожонглировал ими с минуту, затем оставил одно себе, а остальные отправил в полет обратно в кучу. Опустившись на возвышение, я сунул плод в карман и небрежно прислонился к столу-подставке, расположенному между тронами.
Со своего места на другом конце комнаты Королева Осени изучала меня отточенным взглядом. Судя по сплетням, вдова души не чаяла в своей дочери. Могла ли Осень после пира сделать вывод, что я выделил ее отпрыска для чего-то большего, чем просто шутка?
Жил-был шут, слишком соблазнительный, чтобы устоять. Защищая целомудрие дочери, королева под страхом публичной кастрации запретила ему приближаться к девственной плеве принцессы.
Как будто я стал бы охотиться за такой жеманной добычей. Трахать принцессу было делом опасным по стольким причинам, что не счесть. Я бы никогда не был настолько глуп.
Никаких прикосновений к королевским особам или местным артистам. Все остальные – честная добыча.
С другой стороны, я вряд ли славился рыцарством. Я не афишировал назначение лент, но слухи расходились по частным каналам, принимая форму конфиденциальных сплетен. И поскольку мои намерения часто оставались неизвестными, одни боялись моих лент, в то время как другие жаждали их, наслаждаясь выбросом адреналина.
Я склонил голову перед королевой Осени, выражая свою безмолвную благодарность за яблоко. С нейтральным выражением лица она кивнула в ответ.
Ну-ну-ну. Осмелюсь сказать, мое предположение об этой женщине было ошибочным. У нее не было занозы в заднице, в отличие от ее дочери, которая отреагировала бы иначе. Пульс на шее принцессы забился бы от презрения.
В этот момент я представил, как вдавливаю палец в изгиб горла этой девчонки. Представил, как считаю этот резкий пульс, задаваясь вопросом, сколько ударов потребуется, чтобы ее губы приоткрылись в поисках воздуха. Представил, как краем глаза взгляну на этот язык, подобный хлысту.
Как бы прозвучал ее шокированный вздох? Как бы это выглядело, если бы этот язык скользнул по этим губам, и ее рот заблестел?
– Будьте благоразумны, Лето, – пожурила Королева Фатима, вырывая меня из раздумий. – Поэт – не просто какой-то там шут.
Риз Гнилой фыркнул.
– Обученный шут – это все еще шут. Ему не место на Мирных Переговорах. На этот счет забудьте о том, что в Весне полно артистов. Для чего Вашим Величествам нужны шуты – выше моего понимания, когда у вас уже есть простаки, как и у всех нас. Вот это – настоящие идиоты. Идиоты получше. Уверен, они могут обеспечить достаточно развлечений.
Блядское осуждение. Под «идиотами получше» он имел в виду скот. Наш континент, Темные Сезоны, представлял собой природу без полного принятия естественного мира – мысль, от которой во рту оставался прогорклый привкус. Дворы считали так называемых «простаков» и тех, кто от природы «безумен», законной собственностью Короны, рассматривая такие умы как уродливые случайности при рождении, а значит, позор. Судя по всему, существование «прирожденных дураков» навлекало позор на людей, которые требовали, чтобы их отличали от них.
Королевские особы заявляли права на таких прирожденных душ и злоупотребляли ими, лишая их прав. Они заковывали безумцев в кандалы, а остальных заставляли обслуживать нужды Сезонов, пока это не было контрпродуктивно, пока те оставались способными и управляемыми.
Лето заставляло своих пленников потрошить рыбу, плести сети, пока пальцы не начинали кровоточить, и вкалывать матросами. Зима использовала их в качестве приманки для охоты и для научных экспериментов – пока они были еще живы и в сознании. Осень отправляла их на поля и в сады.
Весна использовала прирожденных душ как развлечение. Базил и Фатима передавали их бродячим выставкам и дворянам, чьи вкусы в сфере развлечений склонялись в эту сторону. Состоящий из обученных акробатов, атлетов и воздушных гимнастов вроде меня, местный ансамбль замка был единственным в Весне, куда не входили прирожденные души.
Но я был свидетелем их отношения к ним и ненавидел его. Мрачные карнавалы и вечерние фестивали накачивали их наркотиками, а затем заставляли устраивать между собой драки ради спортивного интереса. Их связывали, осыпали насмешками в колодках, издевались, пока те не падали замертво или не ломали кости, и заставляли показывать трюки, словно дрессированных животных, на потеху зрителям.
Мои челюсти сжались. Когда-нибудь это может случиться с…
Базил поднял палец.
– Мы наслаждаемся разнообразием. Шуты объединяют в себе все преимущества в одном лице – легкомыслие, мудрость и эротизм. Они могут изображать простака один час, быть проницательным советником в следующий, а к закату соблазнить полный зал. Советник на рассвете, бард в полдень, танцор в сумерках…
– И шлюха по ночам, – закончил Король Риз.
Мои губы искривились.
– Кто сказал, что я ограничиваю свои сексуальные кутежи только вечерами? За день можно многое успеть.
– И вы говорите это так, словно это что-то плохое, – Весна раскритиковал Лето. – Это бесценно.
– Это излишество, – запротестовал Риз.
– Это льстит, – уточнил я. – Быть излишеством – это амбиция всей моей жизни. Ах, какая честь, когда король оценивает меня подобным образом. Кстати об излишествах, как поживают ваши ручные акулы?
Горло мужчины залилось краской. Он крепко сжал губы.
А затем это случилось. Его усы дрогнули от неохотного веселья, что побудило его поднять кубок в притворном тосте.
– Хитрый ублюдок. Твоя взяла.
Конечно. К худу ли, к добру ли, но я мог бы подколоть короля еще. К его счастью, я почувствовал себя милосердным – до тех пор, пока он снова не открыл рот, и его слова не отравили воздух.
– Возможно, я понимаю привлекательность шутов для Весны. Соглашусь, в их, в остальном раздражающей породе, есть универсальная элегантность, тогда как простаки – совсем другое дело. Как бы выгодны они ни были для дополнительного труда, они не так гибки и физически не так привлекательны для глаз. Если бы у нас было больше места в темнице, я бы запирал их вместе с безумцами, когда они не нужны, под землей, где их не было бы ни видно, ни слышно. Да они даже плакать прилично не умеют.
Медленно мои черты лица сжались в кулак. Еще медленнее мои глаза пронзили его взглядом.
Злоба поползла по моим костяшкам. К счастью для короля, сегодня я не взял с собой клинок, иначе мог бы пустить его в ход. К черту притворство. Я почувствовал, как мои радужки темнеют до убийственного оттенка. Сравнение короля прозвучало так, словно порабощение людей в противовес найму обученного шута, одетого в кружева и кожу, было вопросом неудобства, а не варварства.
Каким словом он гордился в своем королевстве? Утонченностью?
Поскольку остальная часть этой компании поддерживала владение прирожденными душами, они пробормотали свое согласие с Летом. Единственной, кто не принимал в этом участия, была Королева Авалея, которая делала записи и держала свои мысли при себе.
Это превратилось в скользкий момент, когда нутряная реакция нанесла бы впечатляющий вред. Мне следовало бы облизать губы и вонзить зубы в короля прямо перед тем, как предложить этому человеку жестко пойти на хуй.
Проблема заключалась в том, что я не мог доверить себе говорить, не выдав себя. Не тогда, когда ленты на моем запястье цеплялись за меня ради защиты.
Я заслужил жизненно важную долю власти при этом дворе. Мои монархи не признались бы в этом, но у меня было больше социального влияния на их подданных, чем у них.
И все же они не воспринимали это всерьез. Почему? Потому что шуты принимали сторону своих правителей, а не свою собственную. Традиционно и исторически у нашего брата не было амбиций за пределами гуляний, насмешек и секса.
В их головах я олицетворял это правило. Следовательно, они предполагали, что я не представляю угрозы.
Я намеревался сохранить все как есть, по крайней мере пока. Ради того, что я задумал, я еще не мог позволить себе рисковать. Мне нужно было больше времени.
Чтобы скрыть хаос, гноящийся внутри меня, я повернул голову к окнам. Пылинки плавали в свете, льющемся сквозь переплеты. Наблюдая за ними, я уцепился за воспоминание о крошечных ручках, хватающих такие же пылинки, о маленьких пальчиках, пытающихся их поймать.
Довольно скоро мой язык будет готов пойти на еще один раунд и добиться реального прогресса. Ибо когда это мне не удавалось склонить королевскую особу на свою сторону?
Прошлой ночью, возможно.
Мысленно я выбросил эту мысль в окно, пока она не вывела меня из себя. И все же образ ее кремневых глаз и умного, праведного рта всплыл на поверхность, выжигая себя на мне клеймом, словно урок, который отказывался быть усвоенным.
7
Поэт
Гнев оказывает глубокое влияние на изобретательность человека. Оглядываясь назад, та ярость, что я испытал в тронном зале, помогла мне вновь обрести свой голос позже тем же вечером, во время интимного приема для королевских особ и их свиты. Они умоляли меня развлечь двор, и мои слова сочились в небо, где над садом орхидей мерцал холст из звезд.
Будучи в центре внимания, я превзошел самого себя.
Но затем я увидел ее…
– В Лето, – повествовал я, – солнце свирепствует жаром. В то время как среди костей Зимы каждый хрустальный звук одинок. – Я изогнул бровь, глядя на придворных детей. – И готов наложить магическое заклятие.
Щербатые рты растянулись в улыбках. Я знал еще кое-кого, кто с удовольствием послушал бы это выступление среди пышных кустов и ниш сада. Этому кому-то также понравились бы пузыри, летящие из множества палочек, которыми орудовали некоторые гости. Этот кто-то с удовольствием был бы здесь, со мной.
Я подавил боль.
– В Осень…
Я собирался указать на Королеву Авалею.
Но там стояла ее дочь.
Восхитительный свирепый взгляд Бриар заставил меня умолкнуть. На ней была парча цвета слоновой кости и янтаря, платье было разделено по центру, от лифа до самого подола. В разрезе просвечивал тот же материал, только цвета в узоре были поменяны местами, а янтарная кайма окаймляла ее зубчатые рукава до локтей.
Впечатляюще. Не тот стиль, которым стала бы щеголять леди Весны, но все равно с отменным вкусом. Если эта колючка в будущем не будет осторожна, в конце концов она перещеголяет меня в нарядах.
Она скрытно теребила свое платье. Ее пальцы пощипывали приталенные плечи, затем ладони порхали над глубоким вырезом, словно отчаянно пытаясь прикрыть обнаженную плоть. Прямо как подобает наследнице, только с хмурым взглядом вместо румянца.
Мои губы дрогнули в усмешке. Декольте соответствовало Весне, однако закрытость кожи везде в остальных местах отдавала Осенью. Тем не менее, этот наряд явно не был ее личным выбором.
Жаль, что она к тому же настояла на том, чтобы стянуть волосы. Заплетенный пучок, усыпанный жемчугом, едва ли воздавал ей должное. Каждая прядь этих великолепных рыжих волос была закована на своем месте, до такой степени, что это выглядело как мигрень, ожидающая своего часа.
Какие соблазны таились под тугими швами этого наряда? Насколько легко было бы разобрать эту косу, распутать ее, как лесной пожар, и запутаться пальцами в этом пламени? Что бы она сделала и как бы застонала, если бы я потянул за корни этого пламени?
Целенаправленно я позволил своему взгляду скользнуть по Бриар, как кончику кинжала, плавно и с намеком на опасность. Мои глаза врезались и проникали глубоко. Между нами – только между нами – я сделал это очевидным, позволив своим извращенным мыслям стать известными.
Ее глаза вцепились в мои, переводя анархию, творящуюся в моей голове. Смущенный розовый оттенок пробежал по вырезу, который ей так не нравился. Тонкая линия ее рта приоткрылась, словно сломанная задвижка, за которой таились глубокие, темные, влажные места.
Этот феномен длился одну восхитительную секунду, прежде чем уступить место явному раздражению. Она сжала свои тонкие губы, словно ее рот склеили цементом.
Очаровательно. Я никогда еще не заставлял кого-то ненавидеть себя с такой преданностью. Ее оттенки слоновой кости, янтаря и рыжего – невинность и огонь – притягивали меня, как мотылька.
Она была ежевичным кустом, которому никогда не обрезали колючки. Твердой свечой, которую никогда не зажигали и не плавили.
