Текст книги "Обман (ЛП)"

Автор книги: Наталия Джастер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

– Остановитесь!

Шут замешкался, пораженный тем, что я бросилась на него, как живой щит.

Все уставились на нас. На меня и Поэта, защищающих друг друга, пока стражник барахтался.

– Мы пойдем, – поклялась я, хватая Поэта и разворачивая его наполовину. – Поэт, мы пойдем.

Моя мольба усмирила его выражение, приглушив яростный блеск. Он убрал колено с горла рыцаря и вздохнул, предлагая свои запястья нашим тюремщикам.

Напомнив о том, на что был способен Придворный Шут даже в оковах, полдюжины свежих солдат были назначены к нам в качестве дополнительной меры предосторожности. В башне, предназначенной для королевских и высокопоставленных заключенных, нас бросили в соседние камеры, разделенные решетками. Камыш покрывал пол кубиков, а решетки пересекали единственное окно, хотя ни одно из этих удобств не скрывало затхлого воздуха или вони плесени.

Железные двери с визгом закрылись за нами. В тот момент, когда отряд ушел, мы с Поэтом бросились друг к другу, прижимаясь через решетку. Мои закованные в кандалы запястья прильнули к его груди, и он обхватил мою голову, когда мы вдыхали друг друга. Наши рты соприкасались, обмениваясь тяжелым дыханием.

– Он в безопасности? – спросил Поэт.

– Да, – прошептала я, затем снова подалась вперед, чтобы обхватить его раненую челюсть. – Ты мог бы сломать ему шею.

– Если бы он повредил хоть дюйм твоей плоти, я бы сломал. Была долгая ночь, и мой порог терпения на рекордно низком уровне. Не то чтобы он когда-либо был высок, когда дело касалось тебя и моего потомства.

– А ты ранен.

– Я доставлен неудобства.

– Кто это сделал? – прошипела я. – Я прикажу их выпороть.

– Будь уверена, рыцарям из леса досталось больше. Я отвлек этих засранцев, у нас была небольшая стычка, а потом я понял, что одного не хватает. Я знал, что третий отправился за моей леди. Я пытался найти тебя вовремя, но проклятый дротик женщины нашел меня первым.

– Он нашел и меня.

– Отчаявшийся отец во мне забыл забрать свои метательные ножи, прежде чем помчаться из туннеля. Я использовал их на глазах у двора, что делает их узнаваемыми. Возможно, помогло бы не оставлять улик, к тому же иметь хоть какие-то средства защиты. Я слышал, именно так поступают умные люди. Я провалился невероятно хорошо, если могу так сказать.

– Я нашла твой потерянный клинок, с той ночи, когда был линикс. Я стояла на коленях на траве и держала нож, и не могла пошевелиться. Просто не могла. Вот так солдат меня и поймал.

Поэт склонил голову.

– Такая сентиментальная женщина.

Слезы хлынули из моих глаз.

– Мой отец умер там.

Он напрягся, затем жестом пригласил меня на землю, где мы сгрудились вместе. Поскольку он не мог обнять меня, Поэт просунул руки сквозь прутья, перебрал мои волосы и заплел их спереди на плечо. Пока я плакала, он перевязал косу одной из своих лент для запястий, затем набросил ладони на мои бедра, притягивая меня ближе к себе.

Уголки моих глаз увлажнились.

– На обратном пути от Джинни я нашла его. То место, где видела, как он умирает. Я никогда не думала, что увижу его снова, и тут оно. Я забыла, как оно выглядело. Странно, как это бывает, правда? Забываешь, как что-то выглядит, пахнет, на вкус или звук.

– Пока оно внезапно не появится снова, – согласился он.

– Словно его никогда и не было.

– У меня было такое чувство пару раз.

– Мы с Отцом любили исследовать наш дом, когда я была маленькой, – начала я, утешенная. – Он будил меня и брал куда угодно. Мы притворялись странниками. Я вела путь.

Мой рассказ продолжался шепотом.

Мать часто говорила, что у меня авантюрная, импульсивная жилка, как у отца. Она предсказывала, что я вырасту дерзкой женщиной, готовой рисковать и отбрасывать социальные правила. Ребенком мне нравилось находиться в обществе любого сословия, даже когда это не было моей обязанностью.

Вечно склонные к приступам смеха, мои эмоции оставляли след позади меня. Часто я говорила «нет» и спрашивала «почему». Я плакала в руках Матери и бегала кругами вокруг ног Отца. Я говорила поверх них, вокруг них, прямо сквозь них.

Я была непредсказуемой, слишком яркой для Осени. Я не сдерживалась ни с ними, ни с кем-либо еще. Мои родители отпускали шутки, что аист сбился с пути и доставил меня из Весны.

Когда мне было двенадцать, мы отправились к этому озорному двору, и там я встретила Элиота. Я была так взволнована тем, что нашла нового друга, что не могла спать от восторга. В ту же ночь я прокралась в смежную спальню моих родителей и прыгала между ними в кровати, требуя, чтобы они выслушали все об Элиоте.

В то время я не думала хранить свои отношения с менестрелем в секрете. Впрочем, это было неважно, потому что я так и не успела рассказать об этом родителям.

Темперамент Отца был на пределе во время первой встречи Мирных Переговоров. Он был в таком скверном настроении, что оборвал меня и рявкнул идти спать, его голос гремел, как большой Летний рог. Он никогда раньше не повышал на меня голос.

Я кричала в ответ. Я выбежала из их покоев, достаточно худая, чтобы проскочить мимо ворот, вниз по холму замка, через город и в лес полевых цветов. Я бежала вечно.

Хотя в Весне была пора цветения, облака затянули небо, и жирные листы дождя обрушились на ландшафт. Отец искал меня в залах суда. Он обыскал места, которые мы исследовали вместе, затем догадался, что я убежала на улицу. Он догнал меня на лошади, зная, что я любила эти леса.

Я спряталась за узлом обнаженных корней дерева, проросших подушками мха, красивое место, чтобы скрыться. Я думала наказать его, поиграть с ним – обида и проделка. Я думала о том, как Отец будет сожалеть, когда не сможет меня найти, как прекрасно будет, когда он наконец меня найдет, потому что отцы должны находить своих детей. Он был королем, таким же непобедимым и вечным, как наш дом. Он был моей собственной цитаделью.

Почему он не мог меня найти?

Шторм обрушился, создавая оползень на соседнем склоне. Отец спрыгнул с лошади и крикнул, в ужасе, что меня могло унести селевым потоком.

– Бриар! – проревел он, изворачиваясь то туда, то сюда. – Бриар!

Я думала, каким подарком будет, когда он увидит меня живой. Каким счастливым подарком я одарю отца, выскочив у него из-за спины.

Многие гигантские трагедии убивали людей. Войны и убийства, болезни и яды, и проклятия из старых легенд.

Люди редко задумывались о стихиях, несмотря на то, как мы поклонялись Сезонам по всему континенту, несмотря на их силу и магию. В то время как он мчался к оползню, нога Отца зацепилась под одним из обнаженных корней дерева. Его голова ударилась о камень, когда он упал, хруст кости прорезал мои уши.

И все же я смеялась. Я думала, что это шутка или глупое, безобидное падение. Я думала, что он поднимется, но он не поднялся. И я смеялась над ним.

Проползши через корни и пошатываясь к нему, я плюхнулась на колени. – Я здесь, Папа! Я тебя разыграла!

Жидкость скопилась у него в черепе и сочилась, как рубиновые чернила, на мою ночную рубашку. Его ошеломленные глаза нашли меня и блеснули облегчением, затем чем-то мягким и абсолютным – тем, что позже я признаю как любовь.

Быстро его выражение лица стало отдаленным, зрачки превратились в туман.

И я перестала хихикать.

Когда я это сделала, его веки затрепетали и закрылись, больше не видя меня, больше не зная, как сильно я любила его в ответ.

Короткая потеря самообладания. Своенравный дух. Трюк.

Неосторожный ребенок, которым я была, потеряла отца, потому что играла. Она не убила его, но могла бы спасти. Она не годилась в дочери или еще что-то – уж точно не в будущие лидеры.

Вот тогда я изменилась. Я сложилась вдвое и заперла себя в ящике. Восемь лет я отвергала веселье – танцы, смех и развлечения. Я была должна, иначе я бы вернулась и стала кем-то непростительным.

Мы с Матерью разделяли тот же страх потери друг друга. Поэтому она держала меня рядом, пока я держалась на расстоянии.

Поэт оставался молчалив, обнимая меня. Когда я закончила, он провел большим пальцем по краю моего уха.

– Это сработало? – напевал он. – Возведение этой стены? Держать всех на расстоянии?

Я прочертила невидимый узор на его бедре.

– Это принесло обратный эффект.

– Ты была ребенком, милая. Ты не знала лучшего.

– Я была глупой.

– Ты глупа сейчас, если думаешь, что это твоя вина.

– Если бы я не была той безрассудной девочкой —

– Если, если, если, – мягко громыхал он. – Если многое.

– Я давно не чувствовала его рядом, но почувствовала сегодня. Это было как будто мне нужно было снова стать тем бурным ребенком, чтобы почувствовать его рядом, почувствовать его присутствие. Когда я это сделала, я была горда, а не виновата или грустна. – Я прильнула к Поэту, насколько могла, прижавшись головой к его твердой груди. – Я обещала себе, что не скажу тебе этого.

– Мы, простые смертные, все скрываем что-то.

Неважно, что он сказал, это часто звучало как подсказка к чему-то еще. Пока я созерцала пол, окрашенный светом факелов и сумерками, возникло предчувствие. – Поэт – это не твое настоящее имя.

После момента молчания он прошептал мне на ухо:

– Нет.

– Ты не скажешь мне.

– Это неловко.

Я слабо хмыкнула, затем рассыпалась и взглянула на него.

– Мне жаль. Мне жаль за то, что я сказала на колокольне. Это было ужасно и непростительно, и мне стыдно. Пожалуйста, поверь, что это не то, что я чувствую по отношению к Нику.

Его лоб упал на мой.

– Спасибо тебе за это. То, что ты сказала, не будет забыто в ближайшее время, но спасибо.

– Я не могу простить себя.

– Работай над этим, моя колючка. Я нанес свою долю ударов. Я винил тебя за то, что случилось на Мирных Переговорах. Я мог бы попытаться убедить Королевских особ без тебя, но я зациклился на потере твоей поддержки. Я отказался слушать, позволить тебе объяснить. Было легче держать что-то против тебя, наказывать тебя до чертиков. На холме я выставлял напоказ свою дружбу с Элиотом. – Он замолчал в той манере, которую часто использовал, взвешивая важность чего-то поворотного. – Бриар?

Я напряглась.

– Поэт?

– В моих покоях он целовал меня. И я целовал его в ответ.

Это признание вытянуло кислород из моих легких. Он говорил нерешительно, однако это не притупило слова. Их острота вонзилась мне в грудь.

Мой лучший друг пытался влюбить в себя Поэта. И Поэт позволил ему попытаться.

Не то чтобы я не посягала на желания Элиота первой или что Поэт изначально был моим. Он никогда им не был.

– О, – было всем, что вышло, мой голос был слишком раздробленным, чтобы сказать больше.

– Не «о», – сказал Поэт. – Я заслуживаю худшего, чем «о».

Тот факт, что мне нужно было спросить, что была причина, по которой я должна спросить, был достаточно мучительным.

– У тебя есть чувства к нему?

Он подумал об этом.

– Нежные. Если бы ты не существовала, тогда когда-нибудь эти чувства могли бы вырасти. Но ни разу я не был раздираем или сомневался, ради кого бьется мое сердце, как бы это ни было тщетно.

Его слова подняли мое настроение с земли. Тем не менее…

– Так много во мне не хочет, чтобы ты заботился таким образом.

– Я бы повторил это чувство, если бы оно не было спорным. Посещение моего сына в тайне, обман Короны ради его защиты. Это не были акты храбрости – они были просто необходимы. Что у нас здесь и сейчас? Это не необходимо. Вот почему это храбро. Это шут во мне, но у меня есть теория. Ты готова к ней?

– Нет. Да.

– Величайшая храбрость, которую может иметь человек, – любить другого, ибо есть только два исхода. Либо любовь длится, и наши жизни скомпрометированы, либо нет, и наши жизни опустошены. В любом случае, мы страдаем больше, чем празднуем. Я наслаждался страданиями с тобой. Мы – сказка у костра. – Его рот опустился, прижимаясь заподлицо и горячо к моему собственному. – Это все. Это все.

Я покачала головой, мои губы коснулись его.

– Это не может закончиться здесь.

– Пойдем. Это не так уж плохо. Нам наконец разрешено иметь интрижку, не скрывая ее.

– Мы в тюремной камере и судимы за государственную измену.

– Что означает, что час драгоценен. Если это единственное место, где мы можем быть, я возьму каждую каплю этого.

– Нет. Я не позволю этому уйти. Я думала, что смогу, но не могу.

Усмешка наклонила его голос.

– Кто бы мог подумать, что я буду благоразумным сегодня вечером.

– Ты лицемер, – возразила я. – Это не предел нас, если только мы не позволим ему быть таковым. Если только ты не хочешь меня достаточно сильно.

– Всемогущие Сезоны, дело не в желании. О да, я боюсь никогда не иметь большего, никогда не заставлять тебя ахать с каждым стежком одежды, который я сдираю с твоей плоти, никогда не пробовать каждую веснушку, дрожащую на твоей коже, никогда не чувствовать твои голые ноги, обернутые вокруг моих обнаженных бедер, никогда не познать экстаз нахождения внутри тебя, трахая тебя красиво, доставляя тебе такую глубокую эйфорию, пока твой разум не наполнится каждым необработанным ощущением в существовании, и занимаясь любовью с тобой так, как мое тело кричало об этом неделями. Я боюсь этого. С самого начала я хотел тебя так сильно, что это довело меня до края, и я буду продолжать хотеть тебя, пока Сезоны не увянут. Увы, мы не получаем всего, чего хотим. Это все, милая.

То, что он сказал о траханье меня, занятии любовью со мной, затмило остальную часть моего аргумента. Это вернуло меня ко всем соблазнительным вещам, которые мы делали друг с другом, входя и выходя из теней.

Все ошеломляющие способы, которыми он заставлял меня чувствовать. Все тяжелые звуки, которые мы извлекали друг из друга. Все способы, которыми его тело подходило к моему.

Все, кроме одного.

Сегодня слишком много эмоций роилось во мне, а затем были вырваны из меня. Бесконечно я принимала людей как должное. Я не хотела принимать этого мужчину как должное тоже. Я не хотела терять это.

Мой ответ приобрел хриплую нотку. Я хотела, чтобы он услышал это, затем сделал что-то с этим.

– Расскажи мне о нас. Возьми меня туда.

Поэт издал гортанный звук. Он заговорил, его дыхание давило на сторону моей шеи.

– Я целую женщину.

– Эта женщина целует тебя в ответ, – прошептала я.

– Мы обнажены и переплетены. Эта женщина на вкус как терпкие яблоки, когда ее стоны дрожат на моем языке.

– Потому что ей нравится то, что твой рот делает с ней. Ей нравится, как ты касаешься ее в местах, о которых она никогда не представляла, что их будут трогать, в местах, которые оживают под твоими пальцами.

– Я тяну свои губы по ее горлу, – прохрипел он в мою пульсирующую точку. – Когда я делаю это, ее всхлипы вибрируют против меня, так что я обнаруживаю текстуру ее блаженства, каждый звук говорит мне, где ее ласкать, как сильно или мягко потреблять ее плоть.

– Она хочет и то, и другое, – доверительно сказала я. – Она хочет всего этого.

– Вот что я предложу. Ее глаза отражают желание, соски напрягаются, и жар излучается между ее ног. Она сидит на мне, лицом ко мне верхом на моих коленях, ее прекрасная влажная пизда покрывает мой ноющий член, когда он устремляется в нее, и я иду выше, глубже с каждым проходом. И это такое острое, страстное и привилегированное место.

– Да, – пробормотала я. – И ее стенки окружают его твердую длину, заключая его в ее влажный жар.

– И я глажу в этот жар, ее открытые бедра зацеплены вокруг моих бедер, ее изысканная пизда распространяется вокруг меня, пропитывая меня до основания, ее плоть пульсирует от удовольствия. И я теряю рассудок из-за нее – с ней.

– И она едет на его толчках.

– И я отчаянно хочу, чтобы она кончила, чтобы она кричала от восторга, и от дикого звука обоих.

– И она катит свои бедра в него. И она влюбляется в него.

– И я люблю ее.

С беспомощным вздохом я повернулась в то же время, когда он схватил мою челюсть и направил меня к себе. Эти клеверные глаза зашипели, прежде чем его рот наклонился горячо против моего. От контакта мои внутренности разжижились, как тающая свеча.

– Я люблю ее везде, – пробормотал он. – Я чувствую хватку ее коленей. Я смотрю, как она бросается вверх, выгибаясь в меня, ее груди заострены. Она вонзается в мои плечи, пока мы отпускаем наши бедра, ее бедра ловят каждый толчок моего члена. Я трахаю ее красиво, занимаясь любовью с ней грубо, вкладывая каждую частицу себя в движения, чувствуя, как ее пизда сокращается, когда она кончает, ее лицо обмякло от экстаза, ее рот разверзся для всего глупого мира, чтобы услышать. Я даю ей все, чего она хочет. И в свою очередь, это чистое нирвана.

– Если она пожелает, я буду делать это с ней вечно, даже когда стены рушатся вокруг нас и земля сгорает до пепла. Я останусь с этой женщиной, последую за этой принцессой в ад и буду продолжать касаться этой будущей королевы все время. Я буду продолжать хотеть ее, продолжать спарринговаться с ней и продолжать возвращаться к ней.

Поэт шепчет:

– Прямо сейчас я люблю ее… потому что я люблю, и любил, и буду любить.

Мои руки дрожали, когда они обхватили его лицо.

– Поэт.

– Я люблю ее, – прошипел он, захватив мой рот.

Через рельсы мои губы открылись, и его язык проскользнул мимо шва. Он прощупал внутри, облизывая меня так, как однажды между моих ног, так, как остальная часть его не могла. Его язык набросился против моего, темп чувственный, наши рты слились – неразрывно.

Я чувствовала каждый длинный взмах, каждый горячий мазок, каждый способ, которым шут целовал меня.

И мне это понравилось.

Я любила его.

Сезоны спасите меня, я любила. Я любила этого дьявольского мужчину так сильно, что это было больно. Он был всем, что разжигало и придавало мне смелости. Он был моей тягой и моим комфортом, моим отрешением и моим фундаментом, совершенно вне контроля, но безопасно укоренившимся на земле.

Эмоция раскрутила мое тело с его оси. Она обнажила меня, но покрыла доспехами. Это было всепоглощающе, лихорадочно и мое.

Я любила Поэта. Я любила его отчаянно.

Мои задыхающиеся губы распутались из его. Я открыла рот, чтобы сказать слова, чтобы обнажиться полностью, но он прижал палец к моим губам и направил меня на камыш.

Мы лежали там, дотягиваясь между прутьями. Я проследила его ушибленную челюсть и рваное горло кончиками пальцев, пока он проследил мой рот словами.

«Стойкая леди, сладкий королевский шип, как прекрасно-жестока ты. Мое тело натянуто, моя душа изношена, от прекрасно-жестокой ты. Высокородная выбрала низкорожденного, это прекрасно-жестокая ты. Этот трюк невидим, это предрешенное презрение, прекрасно-жестокой ты. Итак, когда ты уйдешь, я буду оплакивать нас, прекрасно-жестокие мы.»

36

Бриар

Я проснулась, потирая заспанные глаза. Поэт спал, повернувшись ко мне лицом, и издавал самый милый храп, какой мне доводилось слышать. Наши закованные в кандалы руки, продетые сквозь прутья, были сплетены между собой.

Я смотрела на него, осмеливаясь желать чего-то большего, чем просто это – утро, проведенное рядом с ним, тихое и неподвижное, словно это было чем-то обыденным. Такая простая роскошь.

Здесь должно было вонять, но запахи Весны и Осени перебивали тюремный смрад. Ноты амбры, ветивера и зеленых яблок смешались в воздухе. Мои легкие вбирали его сущность – и чей-то еще аромат. Откуда-то из-за пределов нашего тесного закутка доносился парфюм с нотками кардамона.

Не открывая глаз, Поэт пробормотал:

– У нас гость.

Я обернулась. Мать стояла за пределами моей камеры, ее фигуристая фигура была облачена в платье из оловянного атласа, а руки сложены на животе – поза, которую я переняла у нее. Прутья решетки делили строгое лицо матери на части, пока она смотрела на нас.

Я пошатнулась, поднимаясь на ноги. Поэт сделал то же самое.

Мать подняла руку. В ответ из-за ее спины появился тонкий, как тростинка, стражник с сердитым шрамом, прорезающим челюсть. Он провозился с ключами и отпер дверь.

– Пойдем, дочь, – сказала мать.

Я вздрогнула, услышав, что она обратилась ко мне официально. Она смотрела на меня как на чужака, и я не могла ее винить. Особенно после того, как увидела мои связанные запястья.

Я отступила на шаг. Мое плечо ударилось о решетку, и Поэт тут же положил на нее руки. Картина, которую мы являли собой, нисколько не смягчила мать.

– Пойдем, – приказала она. – Сейчас же.

– Нет, – ответила я. – Не без него.

– Не испытывай мое терпение, Бриар. Если потребуется, тебя вытащат силой.

Поэт прошептал мне на ухо:

– Я бы предпочел не вставать между тобой и еще кем-то. Семейные драмы – это для меня болезненная тема.

Я резко развернулась к нему.

– Я не оставлю тебя.

– Ах, милая. – Он поправил мой подбородок пальцами. – Как бы мне ни было лестно, я не могу этого позволить. Я хочу, чтобы ты была в безопасности и выбралась отсюда. Это значит, что если твоя мать не вытащит тебя, я сам найду способ выбросить тебя вон. Не беспокойся обо мне. Иди и будь хорошей дочерью.

– Я не хочу быть хорошей. Я хочу остаться с тобой.

– Никогда не слышал более роскошного комплимента.

– Что они с тобой сделают?

Глаза Поэта вспыхнули.

– Ничего из того, что я хотя бы отдаленно позволил бы им сделать с тобой.

– Если они причинят тебе боль…

– Они не смогут сделать ничего такого, чего бы я не заставил их почувствовать в ответ. Возможно, у них есть острое оружие, но я владею кое-чем поострее, и они об этом знают. – Он понизил голос. – Со мной все будет в порядке. А теперь убирайся к черту отсюда, дорогая Бриар.

Наши пальцы соприкоснулись. Стражник ворвался внутрь, растащил нас и потащил меня к Матери.

– Я найду способ вытащить тебя отсюда! – пообещала я через плечо Поэту. – Клянусь!

Он не ответил, пока я не исчезла за углом. Стражник бесцеремонно толкнул меня вниз по лестнице. Я не останусь безнаказанной ни в Весне, ни в Осени, но мое наказание будет менее суровым, чем у Поэта. С этой мучительной мыслью я рванулась от грубияна.

– Иду я, черт возьми! – огрызнулась я. – Я не буду сопротивляться. Только убери свои чертовы руки от меня!

Мать и стражник замерли. Должно быть, я выглядела такой же разъяренной, как и звучала: с волосами-гнездом, грязью на платье и руках, оскаленными зубами и неконтролируемым языком.

Помолчав значительное время, Мать кивнула. Мужчина снял с меня оковы.

Внизу ждали еще двое сопровождающих. Я последовала за ними, яростно маршируя впереди Матери. Мужчины заняли посты снаружи моих покоев, когда мы с ней скрылись внутри.

Утренний свет пробивался сквозь витражные окна и бил с балкона.

Дверь захлопнулась. Поскольку мои комнаты находились в нише с собственным коридором, шаги затихли у входа в холл, достаточно далеко, чтобы часовые не подслушали, о чем идет речь, пока я говорила внятно и сдержанно.

Двери балкона были распахнуты. За фасадом дрожала трава на холмах, а небо затянули тучи. В саду внизу я впервые увидела Поэта, а в далеком лесу впервые познала агонию его прикосновений.

Внутри люкс словно затаил дыхание. Собравшись с духом, я развернулась к матери. Через разделявшее нас расстояние мы смотрели друг на друга в молчании.

Затем хрупкая нить лопнула.

Она бросилась ко мне и задавленно произнесла:

– Бриар.

Я бросилась к ней и прохрипела:

– Мама.

Печальные звуки разбили меня на куски, когда мы прижались друг к другу. Моя голова уткнулась ей в плечо, и слезы хлынули из моих глаз, пропитывая ее платье.

Она сжала меня крепче.

– О, Бриар. О, моя девочка. Прости меня. Я должна была это сделать. Должна была.

Я кивнула. Я знала, почему она так поступила, ведя себя со мной холодно на глазах у всего мира. Для этого двора она должна была играть роль Осенней Королевы. Но я бы солгала, сказав, что ни на секунду в ней не усомнилась. Я скучала по нежности, которую отвергала годами. Я больше не хотела ее отвергать. Я плакала от жажды этой нежности. Я плакала потому, что могла быть здесь, с мамой, в то время как Поэт не мог быть с Джинни и Нику.

Я плакала очень горько. Мать тоже.

– Я не знала, что случилось, пока они тебя не поймали, – сказала Мать. – Рыцари могли покалечить тебя, или ты могла упасть с лошади. Сезоны, я хочу тебя задушить!

– Прости, – рыдала я. – П-прости, мама.

– Я в ярости и измотана тем, что защищала тебя перед Весной. Поверь, у меня с тобой есть счеты, но сейчас я просто благодарна, что ты в порядке. – Она достала из туалетного столика платок, вытерла мне глаза и произнесла спокойно: – Что случилось, Бриар?

Я покачала головой.

– Я не знаю, с чего начать.

Она скомкала платок в комок и заманила меня на кровать. Мы забрались внутрь, постельное белье и подушки ласкали наши щеки. Я рассказала ей все. Я рассказала ей о дружбе с Элиотом, о том, что хотела и получила Поэта, о защите Нику и возвращении на место, где умер Отец.

Хотя я еще несколько раз давилась слезами, краснела в другие моменты, я отказывалась подвергать себя цензуре. Я объяснила, почему отталкивала Мать. Я сказала ей, что люблю ее, что вызвало еще больше слез на ее глазах.

Когда мы закончили, мы погрузились в прозрачное и безмятежное подобие спокойствия.

В этой жизни было место для многих героев. Однако я пропустила знаки насчет Матери. Я не помнила ее лица после смерти Отца, вещей, которые она говорила, как она справлялась без него или без меня, чтобы оплакивать вместе с ней. Слишком поглощенная собственным горем, я не обращала внимания. Я не смогла распознать эту героиню, которая оправилась и продолжала править.

Она храбро пережила все это.

– Я думала, что поездка сюда поможет, – призналась она уныло. – Я думала, что столкновение с прошлым каждый год поможет нам исцелиться, но это только еще больше ранило тебя. Я была неправа.

– Нет. Мне не следовало избегать тебя, – возразила я. – Я сокрушалась, что меня нет дома, где я могла бы что-то изменить. Но, по правде говоря, я боялась. Если бы мне действительно представился шанс, я бы все равно приехала с тобой. Я хотела увидеть Элиота, и я хотела быть рядом с тобой, хотя казалось, что это не так.

Мать кивнула, в ее глазах вспыхнул теплый свет, прежде чем он стал острее.

– А что насчет шута? Он принуждал тебя?

– Он не делал ничего такого, чего бы я не хотела, – подчеркнула я. – Он важен для меня.

– Казалось, что между вами не просто симпатия. То, что ты делала и говорила, ты не сделала бы ради кого попало.

– Я бы сделала это снова. А он хотел только защитить своего сына.

Упоминание Нику смягчило Мать.

– Я поощряла тебя принять Весну, но я не имела в виду это. Он может быть отцом, но он также соблазнитель и трикстер, и…

– Я знаю все, что делает нас разными. Это не меняет моих чувств. – Мои следующие слова поднялись из места, глубоко укоренившегося, как корни. – Я люблю его.

Глаза матери расширились, тысяча эмоций промелькнула в ее зрачках – шок, сочувствие, нежность, защищенность, беспокойство и понимание, – прежде чем они остановились на скорбном выражении.

– Это запретно, Бриар.

– Он заставляет меня смеяться. Это не должно быть запретным.

– И ты так же упряма, как твой отец. – На мгновение ее взгляд стал далеким, а мечтательная улыбка исказила ее губы. – То, как этот человек любил. Он делал это так же, как и правил, с жизнестойкостью и упорством, и все же это было непринужденно. Это было безусловно.

Мое выражение лица, должно быть, было благоговейным, потому что ее полная слез улыбка стала шире. Затем она посерьезнела и прочистила горло. – Есть ли что-то, что ты хочешь обсудить со мной насчет…?

Жар разлился по моей коже. Несмотря на то, что я была взрослой женщиной, мы никогда не говорили о близости, потому что каждый раз, когда она пыталась, я воздвигала разводной мост. Даже сейчас, после всего, что делал Поэт, я не знала, как подступиться к этой теме.

Моя мать подвинулась ближе.

– Бриар, я не буду оскорблять тебя, разговаривая так, словно ты все еще ребенок. Но отдаваться мужчине…

– Я не отдаюсь, – сказала я мягко, но уверенно. – Я делюсь собой.

Гордость осветила ее черты.

– Если я посоветую тебе держаться подальше от Поэта, это приведет только к обратному результату. Без сомнения, твой отец предупредил бы меня не меньше. Король или нет, он был бы на твоей стороне. – Она сосредоточилась на мне, морщинка появилась между ее бровями. – Но ты не рассказала мне свои секреты.

Я сглотнула.

– Мне нужно было хранить секреты.

– Мы должны скрывать вещи, да. Мы должны делать вещи, которые причиняют нам боль, особенно в нашем положении, но, пожалуйста, перестань скрываться от меня, когда мы наедине. Ты можешь поговорить со мной. Что бы ты ни сделала, ты для меня все, и я горжусь тобой.

– Почему? – спросила я. – Я нарушила каждый писаный и неписаный закон.

– Законы не делают нас лучше. Наши ошибки делают, если мы поднимаемся над ними, – вздохнула она. – То, что ты сделала – я не могу сказать, что ты поступила правильно. Ты сделала плохой выбор, но и доблестный тоже. Если ты ни к чему не питаешь страсти, ты не можешь быть честной королевой. Правитель принимает смелые решения, а не просто осторожные. Ты сделала то, что считала правильным. Ты стремилась защитить невинного ребенка от ненависти.

– Независимо от происхождения или наследства, мы проводим свои жизни, учась быть монархами. Но за последние недели ты проявила больше решимости, чем я когда-либо видела. Вот почему я не волнуюсь о том, какой королевой ты станешь. – Она убрала прядь волос с моей щеки. – И я уже давно подозревала насчет Поэта.

– Что они с ним сделают? – умоляла я.

– Они еще не решили. Они вызовут вас обоих перед судом снова и предложат проявить снисходительность, если вы скажете, где Нику. Если откажетесь, вас изгонят из Весны до коронации.

Это могло занять целую вечность. Десятилетия, в течение которых я не увижу Элиота, в течение которых Мать должна была приходить сюда одна. Мы бы никогда не ступили в Весну вместе, потому что, когда я вступлю на престол, она будет мертва, если не недееспособна.

Моя грудь сжалась. Мать могла спорить со мной по этому поводу, но она должна была понять, каково это – разрываться между сердцем и долгом. С этим ничего нельзя было поделать. Я не отдам им Нику.

– Бриар. – Мать взяла мое лицо в ладони. – Мне больно видеть, как это происходит с тобой.

– А как же Поэт? – продолжала я настаивать.

Она заколебалась.

– Весна не казнит его. Но наказание шута будет физическим, если вообще что-то будет.

Его привяжут к терновым лозам и оставят на площади на несколько часов. Или заткнут ему рот огненным перцем, пока его горло не закипит и не покажется, что язык плавится. Какой бы пытке или увечью его ни подвергли, Поэт исцелится, но он не забудет. И он никогда не будет прежним.

Чтобы порадовать публику, они не причинят необратимого ущерба. Несмотря на то, что он лгал Короне, они сохранят его способность говорить и шутить.

Или, может быть, они изуродуют его, превратят в кого-то неузнаваемого.

Тошнота подступила к горлу. Истерика сжала горло.