Текст книги "Код мессии"

Автор книги: Майкл Корди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

Майкл Корди
КОД МЕССИИ

© Michael Cordy, 1997

© ООО «Издательство АСТ», 2007

Посвящается Дженни и Фебе

Они есть в тебе и во мне; они создали нас – и тело и мозг; их наличие и сохранность – основное условие нашего существования… Они известны под названием «гены».

Ричард Докинс

Ах, если б замышленья человека

Его способности превосходили!

Иначе рай на что?

Роберт Браунинг

ПРОЛОГ

1968 год, юг Иордании

Неужели это действительно правда? После двух тысяч лет ожидания пророчество вот-вот сбудется – при его жизни, в то время, когда он у власти?

Вертолет «Сикорский» летел над Петрой;[1]1
  Петра – древний город в Иордании (недалеко от нынешнего шоссе Амман – Акаба); основан более чем за две тысячи лет до Рождества Христова, потом развивался под властью племени набатеев; к началу новой эры превратился в крупнейший торговый центр на пересечении важнейших караванных путей региона; позднее захирел и был покинут. – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть] его тень, подобно огромному насекомому, скользила над древним городом, вырубленным в скалах. Изумительной красоты статуи и колонны отсвечивали красным в лучах заходящего солнца, но Изекьель де ла Круа вниз не смотрел; сейчас ему было не до захватывающих дух красот проносящегося под ними заброшенного города. Он не отрывал взгляда от линии горизонта, высматривая в безбрежном океане песка то место, где скоро должен будет приземлиться их вертолет.

Один из двух его спутников – их черные костюмы были такими же мятыми, как и у него, – пошевелился рядом в своем кресле. Оба спали, измученные длительным перелетом. Все трое не отдыхали с тех пор, как вылетели из Женевы, где собрание совета директоров банка, который вел финансовые дела их братства, было прервано поступившим сообщением.

Сообщением, которое должно было изменить все. Если, конечно, то, о чем сообщалось, действительно произошло.

Взглянув на свой «Ролекс», Изекьель пригладил ладонью седые редеющие волосы. С момента, когда они получили это сообщение и тут же заказали чартерный рейс на Амман, чтобы там пересесть на ожидавший их вертолет, принадлежавший братству, и до полета сюда прошел целый рабочий день; и обошлось все это в тысячи швейцарских франков – гораздо дороже, чем если бы они летели обычным рейсом. Но деньги никогда не имели особого значения для братства, только время – две тысячи лет ожидания.

Теперь осталось, кажется, всего несколько минут. Изекьель нервно повернул на пальце перстень, свидетельство его высокого ранга, самого высокого в братстве – кроваво-красный рубин, вставленный в крест белого золота, – и еще раз сказал себе, что попасть сюда раньше он все равно бы не смог.

Ритмичный перестук лопастей винта лишь усиливал напряжение. Вертолет продолжал лететь над песками, оставив далеко позади утесы Петры. Прошло еще минут десять, прежде чем Изекьель наконец увидел то, что все время искал взглядом: пять отдельно стоящих скал, сжавшихся в тесную группу, словно в кулак, бросающий вызов пустыне. Он выпрямился в кресле и посмотрел вниз, на самый высокий утес. Своим изогнутым силуэтом он словно манил к себе. По спине пробежала дрожь. Это место и всегда влекло его, но сегодня ощущение властного призыва было почти запредельным.

Эти пять скал можно было найти лишь на самых точных картах, да и то в виде нескольких контурных линий без названия. Мало кто знал об их существовании – разве что древние искатели воды из племени набатеев, которые бродили здесь, по диким песчаным просторам, тысячи лет назад. А в более близкие времена – кочевники-бедуины. Но даже и они, владыки пустыни, чурались этих скал, пренебрегая их жалкой тенью, и шли дальше, на север, к Петре. По каким-то своим причинам они чувствовали себя неуютно, приближаясь к этому месту, которое называли «Асбаа аль-Лах» – «Персты Божьи».

– Садимся! – прокричал пилот, перекрывая грохот винта.

Изекьель не ответил, все еще завороженный видом утесов. Под одним из них, нависающим козырьком, он заметил три запыленных «лендровера». К заднему бамперу каждого была привязана циновка – заметать следы шин на песке. Очевидно, все посвященные уже на месте, в Священной пещере.

Изекьель бросил взгляд на своих спящих спутников. В мирской жизни один из них был известным американским промышленником, другой – видным итальянским политиком. Оба они входили во Внутренний круг братства. Но кажется, сюда явилось и множество тех, кто вовсе не входит во Внутренний круг, – значит, удержать в секрете такую новость не смогла даже укоренившаяся в братстве маниакальная одержимость любыми тайнами.

По мере приближения к подножию главного утеса грохот винта, казалось, еще более усиливался. Едва вертолет сел, Изекьель де ла Круа рывком открыл дверцу и с ловкостью, поразительной для его шестидесяти лет, спрыгнул на иссушенную солнцем землю. Сощурившись, чтобы защитить глаза от секущих лицо песчинок, он пригнулся и выскочил из-под вращающихся лопастей. У подножия скалы, под сводом проема, стоял мужчина, одетый в легкий костюм. Изекьель тут же узнал в нем брата Майкла Уркварта, еще одного члена Внутреннего круга. Уркварт был весьма успешным адвокатом, но, глядя на его рыхлое старческое тело, Изекьель невольно подумал, что он, как и многие другие члены Внутреннего круга, уже слишком стар и слишком устал от жизни, чтобы противостоять ожидающим всех их новым проблемам.

Изекьель протянул правую руку, пожал руку брата.

– Да будет он спасен, – произнес он положенное приветствие.

Левая рука брата Майкла присоединилась к его правой, Изекьель подал свою левую, и это двойное рукопожатие образовало крест.

– Дабы он мог спасти праведных, – ритуально ответил Уркварт, довершая обряд.

Рукопожатие распалось, и Изекьель тут же спросил:

– Никаких изменений?

Его взгляд словно пронзал ножом, требуя подтверждения того, что изнурительный полет не был напрасным.

Усталое лицо брата Майкла расплылось в улыбке.

– Никаких, отец Изекьель, все по-прежнему.

Напряжение, сковавшее Изекьеля, позволило ему ответить лишь слабым подобием улыбки. Не обращая внимания на двух своих спутников, с трудом выбиравшихся из вертолета, он похлопал Уркварта по плечу и шагнул под свод.

Внутри пещера, со стенами, изъеденными временем, ничем не отличалась от естественных, нередких в этих местах. Около десяти футов в высоту, длиной и шириной футов в двадцать, она не носила никаких явных следов присутствия тут человека, если не считать факелов, укрепленных на стенах. Но впереди, в полумраке, Изекьель с облегчением разглядел в дальней от него стене уже открытый вход: чтобы сдвинуть закрывавшую его тяжелую каменную плиту, требовалось немало времени. Миновав вход, Изекьель де ла Круа увидел два больших газовых фонаря, освещавших мозаичный пол и стены, на которых были высечены имена всех тех, кого уже нет с ними, – имена тысяч братьев, так и не дождавшихся того, что свершилось только сейчас. Вот и вход на Главную лестницу – грубо вырубленные в камне истертые ступени, винтообразно спускающиеся в глубину утеса, под пески Иордании.

Не дожидаясь остальных, Изекьель стал спускаться. Пренебрегая веревочными перилами, он, чтобы удерживать равновесие, лишь касался пальцами прохладного камня стен. В дрожащем свете факелов – подземный ветерок гулял по лабиринтам пробитых в толще скалы воздуховодов – резьба и фрески на низком потолке, казалось, начали плясать.

Из первого помещения Изекьель перешел в углубляющийся коридор. Он вел к Священной пещере. Сдерживая себя, чтобы не пуститься бегом, Изекьель поспешно двинулся вниз, стуча каблуками по гладкому каменному полу, за столетия отполированному бессчетным количеством ног.

Миновав последний поворот, он услышал голоса. Группа человек из десяти стояла возле ворот. Створки эбенового дерева высотой в десять футов были сплошь покрыты резьбой – геральдические шевроны и кресты. Ворота закрывали вход в Священную пещеру. Да, новость явно распространилась за пределы Внутреннего круга – сюда прибыли многие простые члены братства, чтобы увидеть все своими глазами. Он узнал еще двоих членов Внутреннего круга – они стояли возле арочного свода ворот: толстый брат Бернард Трир нервно поглаживал свою козлиную бородку, рядом с ним – брат Дарий, высокий и сухопарый. Дарий первым заметил Изекьеля и поднял руку, успокаивая собравшихся. Все тут же обернулись в сторону главы братства.

В воцарившейся тишине проходя мимо сбившихся в группу братьев, Изекьель обменялся с Дарием ритуальным приветствием:

– Да будет он спасен.

– Дабы он мог спасти праведных.

И прежде чем Изекьель успел задать свой вопрос, Дарий, едва их рукопожатие распалось, повернулся к более молодому коллеге:

– Брат Бернард, ты подождешь здесь, а я провожу отца Изекьеля. Как только он вынесет свое решение и объявит знак истинным, ты откроешь ворота и впустишь остальных.

Бернард на несколько дюймов отворил левую створку ворот. Старые петли протестующе заскрипели. Изекьель и Дарий протиснулись внутрь, дверь за ними закрылась, и ее звук эхом отразился от стен.

Как всегда, попав в Священную пещеру, Изекьель помедлил, пораженный ее гигантскими размерами и убранством: грубо вырубленные каменные колонны, квадратные в сечении, держали на себе тысячетонный утес; роскошные ковры скрывали просто отесанные стены; множество факелов и свечей теплым светом озаряли выступы каменного потолка, придавая ему вид кованного золотом. Но сейчас взор Изекьеля был устремлен только на одно место – на алтарь в дальнем конце пещеры.

Он прошел вперед мимо колонн, в середину. Алтарь, украшенный знакомым белым полотнищем с красным крестом, теперь был виден целиком. Но глаза Изекьеля смотрели на место перед алтарем, на круглую расщелину в каменном полу. Отверстие, не больше головы человека в диаметре, было отделано свинцовым листом в форме звезды. Оттуда на высоту двух футов било пламя.

Неуверенными шагами Изекьель де ла Круа приблизился к Священному огню, который горел здесь уже более двух тысяч лет. Он обошел вокруг него четыре раза. Никаких сомнений более не осталось: все, что он видит, – чистая правда. Пламя, на протяжении почти двадцати веков имевшее оранжевый цвет, теперь было белым, с синеватым оттенком, да таким ярким, почти слепящим! Никогда еще с той поры, когда первый мессия шагал по земле, пламя не меняло свой цвет.

На глазах выступили слезы. Он не мог их сдержать. Слишком сильно было ощущение свершившегося предначертания, слишком велика гордость. Он давно уже предчувствовал, что на исходе второго тысячелетия Священный огонь может изменить свой цвет, знаменуя Парузию.[2]2
  Парузия – второе пришествие Христа ( греч.).


[Закрыть] Но не смел и надеяться, что пророчество осуществится при его жизни. И вот оно все же свершилось – тогда, когда он стоит во главе братства. Ему сейчас не хватало только одного – чтобы его отец и все его предки и члены братства, чьи имена выбиты на этих стенах, могли разделить с ним момент торжества. Момент, которому все они посвятили свои жизни, а удостоился – только он.

– Отец Изекьель, можно мне впустить остальных? – хрипло спросил у него за спиной брат Дарий.

Изекьель обернулся и увидел, что глаза брата тоже полны слез. Он улыбнулся:

– Да. Пусть все увидят то, что видим мы.

Стоя возле алтаря, он наблюдал, как члены Внутреннего круга входят в Священную пещеру и как за ними следуют братья, привлеченные сюда одним только слухом о великом событии. Некоторое время он не произносил ни слова, давая всем возможность насладиться зрелищем, насытить жадные взоры. Когда же все вдоволь насмотрелись на чудо, он молча воздел руки.

– Братья мои! Знак – истинный! Пророчество Лазаря сбылось! – он сделал паузу, чтобы встретиться глазами с каждым. – Наше долгое ожидание кончилось. Мессия снова среди нас. И теперь мы можем начать его поиски.

Глядя на своих ликующих последователей, Изекьель твердил одну и ту же молитву: пусть его жизни хватит на то, чтобы исполнить первый императив братства Второго пришествия. С улыбкой он снова воздел руки, словно пытаясь коснуться небес.

– Да будет он спасен! – произнес Изекьель, и его голос гулким эхом разнесся по пещере.

Лица братьев озарились волнением, они тоже воздели руки, отзываясь хором:

– Дабы он мог спасти праведных.

ЧАСТЬ I
ПРОРОКИ СРЕДИ НАС

Глава 1

Полночь, 10 декабря 2002 года.

Стокгольм, Швеция

Снег продолжает падать. Он шел в течение всей церемонии награждения и во время последовавшего за ней банкета. С темного неба сыпались огромные белые хлопья, внезапно возникая в мощных лучах прожекторов, освещавших красное кирпичное здание Стадсхусета, муниципалитета Стокгольма. Несмотря на холод и снег, небольшая группа самых стойких зрителей все стояла у лестницы, дожидаясь отъезда королевской четы и награжденных лауреатов.

Вот один из них, широкоплечий, засунув руки глубоко в карманы пальто, пробирается в первый ряд – вероятно, чтобы лучше все видеть. Но Оливия, следуя за доктором Томом Картером к выходу – в темень шведской ночи, – не замечает странного взгляда, которым этот зритель провожает ее мужа.

Она слишком занята – проверяет, хорошо ли ее восьмилетняя дочь застегнула пуговицы своего красного пальто.

– Шапку тоже надень, Холли. На улице мороз.

Холли поднимает на мать карие глаза, застегивая на ходу воротник:

– Меня от всего этого тошнит.

– Тошнит? Это что-то новое, – Оливия смеется и натягивает русскую меховую шапку на непослушные светлые волосы Холли. – В любом случае лучше уж пусть тошнит, чем мерзнуть.

– И вовсе тебя не тошнит, Холли, – говорит Том, оборачиваясь к дочери. Он опускается на корточки, и его синие глаза изучающе смотрят на нее, словно она один из объектов исследования в его лаборатории. Потом пожимает плечами и улыбается: – Ну разве что самую малость.

Холли хихикает, а он берет ее за руку и ведет вниз по ступеням.

Они здорово смотрятся вместе, думает Оливия, спускаясь следом. У них прелестная дочь, хотя ей самой Оливия никогда бы не решилась это сказать. Заставить Холли сменить джинсы и кроссовки на платье для торжественной церемонии награждения было делом весьма непростым.

Том оборачивается и смеется над чем-то, что сказала ему Холли, и Оливия отмечает, как теплеет взгляд его ярко-синих глаз. Глядя на высокую, чуть неуклюжую фигуру мужа, на снежинки в его непокорных черных волосах, она вдруг понимает, как он красив, особенно во фраке, который, правда, сейчас не виден под его кашемировым пальто. Они с Джасмин заслужили Нобелевскую премию, и Оливию так распирает гордость, что она почти не замечает жгучего холода.

В этот момент рядом с ними появляется доктор Джасмин Уошингтон. Короткая стильная прическа «афро» этой молодой компьютерной феи скрыта под огромным синим капюшоном. Ее темнокожее лицо, напоминающее лицо эльфа, резко выделяется на фоне снежной белизны. Блестят белки ее глаз.

Следом за ней появляется Джек Николс, партнер Тома по фирме «Джиниус байотек дайагностикс». Он идет прямо к ее мужу и хлопает его по плечу, еще раз поздравляя с награждением. Он на несколько дюймов ниже Тома, но все равно его рост – более шести футов при мощной фигуре – и лицо, изрытое морщинами, плюс шрам в форме полумесяца, тянущийся от левой ноздри к уголку левой губы, делают его больше похожим на боксера, чем на одного из руководителей крупнейшей в мире компании, занимающейся биотехнологиями.

Теперь их группа почти вся в сборе, и они идут к ожидающим их лимузинам, освещенным изнутри на манер старинных карет. Оливию впечатляет толпа, собравшаяся у подножия лестницы. Конечно, по большей части эти люди, равно как и полицейские, следят сейчас за королем Карлом XVI Густавом и королевой Сильвией, чей лимузин как раз отъезжает от муниципалитета. Однако вполне достаточное количество взглядов и фотовспышек обращено и на них.

– Джас, а где остальные? – спрашивает Оливия, имея в виду отца Тома и жениха Джасмин.

Джасмин машет рукой куда-то назад:

– Они там, болтают с тем малым, что получил премию по литературе.

– Ну и какое это ощущение – быть нобелевским лауреатом? – спрашивает Оливия, улыбаясь своей бывшей однокурснице по Стэнфордскому университету, с которой они к тому же долго жили в одной комнате в общежитии. – Подумать только, всего десять – двенадцать лет назад тебя беспокоило только то, как найти интересную работу. Помнишь?

Джасмин в ответ смеется, ее белые зубы сверкают.

– Ага, – скромно разводит она руками. Но Оливия видит, как она возбуждена и рада. Добиться стипендии на учебу в Стэнфорде, потом защитить докторскую в Мичиганском технологическом – замечательные достижения для любого, не говоря уж о темнокожей девчонке из гетто в грязном муниципальном районе южного Лос-Анджелеса. Но Нобелевская премия – это уже нечто совсем иное!

– А теперь вы с Томом перевернули весь мир, – говорит Оливия. И это действительно так, если верить словам главы Королевского Каролинского института – организации, присуждающей Нобелевские премии в области медицины и психологии. Этот коротышка с серебряными волосами, воздававший должное детищу Тома, рожденному благодаря его проникновению в тайны генетики, и гению Джасмин, освоившей новейшие компьютеры с процессорами на белковой основе, так и сказал: «Это крупнейшее научное достижение с тех пор, как Уотсон и Крик[3]3
  Уотсон, Джеймс Дьюи (р. 1928) – американский биохимик; Крик, Фрэнсис (р. 1916) – английский биофизик и генетик. В 1953 г. совместно создали модель структуры ДНК, что позволило объяснить ее свойства и биологические функции. В 1962 г. удостоены (вместе с англ. биофизиком Морисом Уилкинсом) Нобелевской премии.


[Закрыть] открыли двойную спираль ДНК. Открытие, которое спасет бесчисленное число человеческих жизней». Оливия помнит, как в январе 1999 года Том и Джасмин впервые продемонстрировали, что их геноскоп может расшифровать любой ген человека на основе всего лишь одной клетки: изобретение в один момент сделало ненужным международный проект «Геном человека».

Джасмин протягивает руку и треплет Холли по плечу.

– Кажется, на мою крестницу церемония особого впечатления не произвела. Я заметила, как она два раза зевнула.

– Ты действительно зевала, Холли? – спрашивает Том со смехом.

Холли равнодушно пожимает плечами и сдувает с носа снежинку.

– Ну, может, разок… Очень долго все это было, разве нет?

Том оборачивается и встречается глазами с Оливией. Они улыбаются друг другу, и он протягивает руку назад, к ней. До лимузинов осталось всего ничего. Их пальцы встречаются, и Том наклоняется к ней, как будто собираясь ее поцеловать.

И в этот момент от толпы отделяется широкоплечая фигура.

Потянувшись к Тому, Оливия ее не замечает. Краем глаза она видит, что шрам на лице Джека Николса зло кривится. Чего это он вдруг разозлился? Или испугался?

Тут время словно замедляется.

Резкий звук выстрела – и Джек отталкивает от нее Тома. Том, вырвав руку из ее ладони, падает на Холли.

В эту долю секунды она отчетливо видит мужчину в пальто с широченными плечами. Он стоит перед нею, и его рука указывает туда, где только что был Том.

И где сейчас стоит она.

Из руки мужчины вырывается вспышка, и новый звук выстрела сотрясает холодный воздух. Что-то с огромной силой ударяет ей в грудь, вышибая воздух из легких и швыряя ее на землю. Потом ее настигает еще один удар, и еще, и еще, сбрасывая ее вниз по лестнице, как тряпичную куклу. Она больше поражена, чем ощущает боль, и тщетно пытается встать на ноги.

Она должна помочь Тому и Холли.

На ступеньке выше она видит Джасмин, совершенно неподвижную – ее ярко-синяя, цвета электрик, накидка черна от крови.

Оливия слышит крик и видит широко раскрытые глаза Холли, так похожие на ее собственные, – та с ужасом смотрит на нее. Она без шапки, и первая мысль Оливии – Холли простудится! Оливия пытается улыбнуться. Хочет подбодрить Холли, но не может пошевелиться и ощущает, что ее затылок стал мокрым и липким. И внезапно понимает, что это все, что она вообще сейчас чувствует.

Голова ее скатывается набок, взгляд ловит убегающего убийцу – он уже почти скрылся в окаменевшей без движения толпе. Все это ей очень странно.

«Где же Том? – думает она. – Он сейчас наведет порядок».

Она слышит, что Том зовет ее. Кажется, откуда-то издалека, из очень далекого далека…

Потом, подобно ускользнувшей мысли, голос Тома пропадает, и она уже больше ничего не видит и не слышит.

– Оливия! Оливия! Оливия!

Доктор Том Картер продолжал звать жену, все еще не веря происходящему. Сползая вниз по ступеням, он не обращал внимания на то, что ранен в ногу. За все годы своей хирургической практики он никогда не видел, чтоб из одного человека вытекло столько крови. Снег вокруг тела Оливии весь красный. Нет, это невозможно! И почему именно сегодня, именно в этот вечер?!

Все произошло… происходило слишком быстро! Всего пару секунд назад у него было все. А теперь…

Мысль оборвалась. Мир сошел с ума. Толпа что-то кричала, полиция пыталась оттеснить ее назад, выставляя кордон вокруг этого маленького ада. Завывали сирены, мелькали вспышки фотокамер. К нему спешил Джек, лицо его было пепельно-бледным.

Склонившись над Оливией, Том нежно убрал пряди светлых волос с ее лица, ожидая увидеть, как ее широко распахнутые глаза сейчас моргнут и улыбнутся ему. Но они смотрели на него не мигая. С ее головой что-то было не так. С ужаснувшей его самого отстраненностью он понял, что у нее нет затылка.

Он нагнулся и прижал ее к себе.

– Почему? За что? – вскрикнул он, не сознавая, что выкрикивает вслух первую пришедшую ему на ум мысль.

Потом он понял – и это понимание, холодное осознание того, что случилось, еще более холодное, чем эта морозная ночь, леденящим ужасом сжало ему сердце. Джек вытолкнул его с линии огня. Киллер целился в него.

Это он должен сейчас лежать мертвым, а не Оливия.

Чувство вины острым кинжалом пронзило его, заставив содрогнуться. Потом, на фоне шума и хаоса, он услышал тихое поскуливание у себя за спиной.

– Холли?! – закричал он, отталкивая Джека и резко оборачиваясь. И увидел заляпанную кровью дочь, которую успокаивала ее крестная мать. Лицо Джасмин было темно-серым. Дотянувшись до Холли, Том ощупал ее, убедился, что она не ранена. Все это время он смотрел в ее молящие глаза, которые безмолвно просили его объяснить то, что не в состоянии был объяснить никто. С чувством облегчения, столь мощным, что он чуть не вскрикнул, Том понял наконец, что она невредима, и прижал ее к своей груди. – Все будет хорошо, – сказал он, гладя Холли по щеке и встав так, чтобы дочь не видела Оливию. – Все будет хорошо, я обещаю.

Он сказал это и ей, и себе. Тут появились санитары, пробившись сквозь полицейский кордон. Единственной спасительной мыслью, застрявшей у него в голове, было: Холли не пострадала. По крайней мере не ранена.