Текст книги "Код мессии"

Автор книги: Майкл Корди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Глава 26

Камера смертников, тюрьма штата Массачусетс

После той ночи полного отчаяния Мария Бенарьяк приказала себе принять неизбежное. Через пару дней ей удалось полностью восстановить контроль над собой. Она уже поняла, что не будет ни отсрочки исполнения смертного приговора, ни Божественного вмешательства; не осуществится и ее грандиозный замысел покончить с Картером. Теперь она знала это твердо и приказала себе смириться.

Она медленно ела свой завтрак, подбирая кусочки с простой белой тарелки и стараясь извлечь все возможное удовольствие из вкуса и запаха яичницы и мясного рагу.

Приближающийся стук каблуков охранницы прервал ее занятие. Она недовольно подняла голову. И когда тяжелая женская фигура возникла по ту сторону решетки, отделявшей камеру от коридора, Мария хмуро сказала:

– Я еще не все доела. Могли бы и подождать…

Охранница оборвала ее взглядом:

– Не дергайся, Проповедница. Никуда твой завтрак не уйдет. К тебе пришли.

Мария недовольно хмыкнула. Не слишком ли далеко зашел Хьюго Майерс со своим профессионализмом? А она-то думала, что он больше не появится. В конце концов, если нет смысла подавать апелляцию, то нет и повода с ним встречаться.

– И чего на этот раз хочет мой замечательный адвокат? – с иронией вздохнула она, не ожидая, впрочем, ответа на свой вопрос.

– Адвокат? – рассмеялась охранница. – К тебе пришел вовсе не адвокат. Этот тип так же похож на адвоката, как и ты. Черт бы его побрал, он желает стать твоим духовным наставником!

Мария чувствовала, как в ее душе затеплилось легкое возбуждение. Два охранника вели ее, скованную наручниками, по выложенному белой плиткой коридору от ее камеры в комнату для свиданий.

Когда Изекьель де ла Круа поднялся ей навстречу и улыбнулся, Мария чуть было не бросилась к нему, чтобы заключить в объятия. Но все, что она могла, – это заглянуть глубоко-глубоко в его темные глаза. Она смотрела на святого отца, не произнеся ни слова. Охранники усадили ее и примкнули наручники к стальному кольцу, торчавшему из середины железного стола. Тот, что повыше, обратился к Изекьелю:

– Сэр, в этом помещении совершенно безопасно вести любые беседы с адвокатами и духовниками. Беседы не записываются и не отслеживаются камерами. Но вы ни при каких условиях не должны прикасаться к узнице.

Он указал набольшую кнопку на стене:

– Когда закончите или если вам что-то понадобится, просто позвоните.

– Позвоню, – ответил Изекьель, и охранники покинули комнату, заперев за собой дверь.

Теперь, когда они остались одни, Мария заговорила.

– Святой отец, я очень виновата. Пожалуйста, про… – она не успела договорить – Изекьель приложил палец к губам. Обойдя стол, он остановился возле нее. И долгое время стоял так, просто глядя на нее. Она хотела спросить, что не так, но сдержала себя, почувствовав, что он сам хочет что-то ей сказать.

И вдруг она увидела у него на щеках слезы. И было видно, что он и не пытается сдержать их. Святой отец плакал!

Прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он вдруг опустился перед нею на колени и склонил голову. И когда в конце концов заговорил, то так тихо, что она ничего не разобрала.

Тогда он чуть повысил голос и повторил свои слова. Но она не поняла его.

– Да будешь ты спасена, – произнес святой отец еще раз.

Она нахмурилась:

– Что вы хотите этим сказать?

Все еще стоя на коленях и не глядя на нее, Изекьель продолжил:

– Доктор Картер нашел для нас то, что искал сам…

– Что же? – подтолкнула она.

– Он нашел человека с генами мессии. Того человека, который родился, когда Священный огонь вспыхнул белым светом. Того человека, который еще ребенком имел дар целителя.

Тут Изекьель поднял голову, и их глаза встретились.

– Этот человек – ты, Мария. Ты – наш новый мессия. Ты – избранная.

Она на секунду замерла, глядя ему в глаза. Ее мозг был не в состоянии переварить услышанное. Это был даже не шок, больше: ей казалось, что отец Изекьель говорит вовсе не о ней, а о ком-то постороннем.

Разве такое возможно?! Разве это может быть правдой?!

Несмотря на невероятность того, что она услышала, какой-то частью сознания, мельчайшей частью, запрятанной глубоко-глубоко, она все же ни на секунду не усомнилась в этом откровении. «Ты же всегда догадывалась, что ты – избранная, – казалось, твердила ей эта частица сознания, – а теперь знаешь это наверняка».

– Да будешь ты спасена, – повторил Изекьель.

Мария поколебалась лишь долю секунды, прежде чем ответить:

– Дабы я могла спасти праведных.

Изекьель поднялся с колен и сел на свой стул.

– Теперь ты знаешь свое предназначение, и мне нужно многое тебе сказать. Нам многое необходимо сделать.

Какое счастье! Она снова чувствует любовь святого отца. Все еще едва веря в то, что все так резко переменилось, Мария улыбнулась, наклонилась вперед, насколько позволяла цепь от наручников, и стала внимательно слушать, что говорил ей Изекьель.

* * *

Следующую ночь Мария почти не спала. Ее отчаяние отступило. Исчезла и ее стоическая решимость принять неизбежное, смириться. Она обдумывала то, что сообщил ей отец Изекьель, и вспоминала. Вспоминала события своего детства.

Значит, все было правдой? Действительно происходило? Отец Изекьель напомнил ей о многом. О том, что она уже давно привыкла считать нелепыми фантазиями несчастного ребенка.

Она раскрыла глаза и устремила взгляд в тюремный мрак, пытаясь до мельчайших деталей вспомнить то, что она старалась забыть – что заставляли ее забыть. Отчетливее всего она помнила тот страх и ту усталость, которые охватили ее, когда она тормошила девочек на земле – они упали с невероятной высоты, с приютской башни, куда им под страхом наказания влезать было запрещено. Она пыталась заставить их неподвижные тела пошевелиться. Она и сейчас, на тюремной койке, всем телом ощутила ту же тупую боль, полную обессиленность, какие чувствовала, прикасаясь к каждому неподвижному телу, и чудовищную усталость потом, когда к несчастным, окровавленным вернулись признаки жизни. Но больше всего ей запомнилось то чувство огромного облегчения, когда девочки вдруг как ни в чем не бывало стали подниматься с земли и отряхиваться. Все это было, было! Это не плод ее воображения! Не дерзкая выдумка, как ей внушали.

Туман, застилавший прошлое и ее собственный отказ от него, отречение, постепенно рассеивался, освещенный откровением отца Изекьеля о ее предназначении, оставляя на поверхности сознания не искаженные временем образы и чувства.

Изекьель рассказал ей и о своем визите в лабораторию доктора Картера, и о том, как этот ученый обнаружил ее геном. Он также информировал ее, что Гоморру уже пустили по следу ученого и всей его группы. Она возразила было, что хотела бы покончить с Картером сама, но святой отец лишь неопределенно пожал плечами. Еще он сказал, что Внутренний круг так и не пришел к решению, каким образом они могут вытащить ее отсюда. А у нее оставалось всего двенадцать дней.

Мысль о неотвратимой казни заставила ее подумать о собственных способностях и наполнила ощущением власти над происходящим. Она вновь контролирует ситуацию! Радость от этого была сильнее того чувства справедливости и праведности деяния, которое наполняло ее всякий раз в предвкушении убийства. История об искусанной пчелами девочке и вовсе ее взбудоражила, и не только потому, что она живо ее вспомнила, но еще и потому, что подсказала ей идею, от которой она затрепетала в возбуждении.

Сохранила ли она эту свою способность исцелять? Она задумалась. Был ли момент, чтобы она сознательно подавила в себе эти способности? Она такого момента не помнит. Все, что ей вспоминалось, – это страх и отчаяние от того, что ее все время наказывали за «небылицы». Но страх наказания вовсе не отказ! Значит, если позволить этим способностям вернуться, она тут же обретет их вновь.

Мария всегда чувствовала, что она избранная. И теперь ей стало ясно, что все же есть некий план, придуманный специально для нее, и она была не права, усомнившись в своей вере. Она задрожала, как в лихорадке. Да, мужчина всегда готов нести смерть; она знает это лучше многих. Но только Господь всевластен над жизнью и смертью. Но если она тоже обладает такой властью, то что же она такое? Истинное дитя Бога?

Она скатилась с койки и стала расхаживать взад-вперед по темной камере, страстно желая, чтобы поскорее занялась заря. Восторженное возбуждение овладело всем ее существом. Теперь ей было понятно, что нужно делать, яснее ясного. Завтра святой отец снова приедет к ней, и она сообщит ему о своем плане. Если ей суждено выбраться отсюда, то понадобится его помощь и помощь братства. Ее собственного братства! Она улыбнулась в темноте – теперь она ничуть не боялась мрака!

Сейчас ей многое нужно успеть. Перед ней стояло множество неотложных дел.

На следующий день Изекьель де ла Круа не приехал, но вскоре после обеда к Марии явился другой посетитель.

В безликой комнате для свиданий сидел Том Картер и ждал, не зная, что только вчера на этом же стуле сидел Изекьель. Синяя рубашка и легкий льняной пиджак Тома были измяты. Под глазами полукружьями залегли тени, голова болела. Он бездумно оглядел мрачное помещение: белесые стены без окон, режущее глаз флуоресцентное освещение. Мысли Тома витали где-то далеко. Он уже не был уверен в целесообразности своего визита.

С Корсики он вернулся вчера, ощущая одновременно и уныние, и возбуждение. Он был уверен, что Мария способна помочь Холли, но сомневался, что она захочет ей помогать, что бы он ни предложил взамен. В аэропорту Логан он быстро прошел таможню и вышел на площадь, скользя взглядом по лицам встречающих в поисках водителя из «Джиниус». Ему отчаянно хотелось поскорее увидеться с Холли.

К своему удивлению, вместо водителя он увидел Джека в сопровождении двух полицейских. Едва взглянув на мрачное лицо друга, он тут же решил, что состояние Холли ухудшилось или произошло нечто похуже. Но облегчение, которое он испытал, услышав, что это не так, жило недолго.

– Что? Взрыв в квартире Боба Кука? Как он?

– Он погиб, Том. Вместе со своей подружкой и стариком, который жил этажом ниже.

– Погиб? – Том еще был не в силах осознать смысл того, что услышал.

Потом, когда первоначальный шок схлынул, в его мозгу молнией вспыхнула мысль: «Успел ли он разгадать загадку выздоровления тех мышей?» Устыдившись самого себя, он тут же отбросил этот вопрос в сторону. Но вопрос по-прежнему оставался без ответа.

Смерть Боба Кука была, конечно, не единственной скверной новостью. Отнюдь. И только когда он узнал, что Нора, по всей вероятности, умерла от разрыва сердца, обнаружив свою мать мертвой, до него кое-что стало доходить.

– Нора умерла от разрыва сердца? – недоверчиво переспросил он, повторяя слова Джека как какой-нибудь идиот, любитель передразнивать. – Да у нее же сердце было как у быка! А мать ее уже много лет была больна. И ее смерть не вызвала бы у Норы ничего, кроме легкого потрясения…

И в дополнение ко всему прочему, уже когда они сидели в машине, Джек сообщил ему, что Джасмин попала в аварию.

– О Господи! Только этого не хватало! Ну с нею-то хоть все в порядке?

Джек устало мотнул головой:

– Пока трудно сказать…

И тут ему окончательно все стало ясно. До жути ясно и понятно.

– Думаю, что тот, кто стоял за Марией Бенарьяк, по-прежнему стремится остановить работу по проекту «Кана», – сказал Джек. – А это означает, что, жив Проповедник или умер, ты остаешься их мишенью.

Некоторое время он раздумывал, не бросить ли ему эту затею, прямо сейчас. Не потому, что в опасности его собственная жизнь – острота этого ощущения давно уже притупилась, но потому, что его навязчивое стремление спасти дочь уже стоило жизни нескольким людям. Он уже был не единственным в списке тех, с кем этот безумный фанатик разошелся во мнениях и кого хочет теперь убить. Выходило так, что некто желает во что бы то ни стало остановить проект «Кана» и всех, кто с ним связан. И уже убил нескольких – его друзей! – и все из-за того, чем занимается он. Из-за его эгоистичного, зашоренного – к дьяволу все, что по этому поводу думает кто-то еще! – стремления спасти собственную дочь. А если подумать, действительно ли он всего лишь стремится спасти свою Холли? Или это только предлог, прикрытие для его навязчивой идеи как следует проучить природу? Покончить с раком и со всеми прочими гнусными штучками и коленцами, которые выкидывает Мать-Природа, чтобы показать, насколько на самом деле слабы и беспомощны все мы со всеми своими новейшими технологиями? Может, он и впрямь старается подчинить ее себе и изменить соотношение сил на поле их битвы, несмотря ни на какие потери вокруг?

«Может, дело именно так и обстоит?» – без конца спрашивал он себя. Джек между тем повернул машину на дорожку к кампусу «Джиниус». Только когда он добрался до больничной палаты и, заглянув в доверчивые глаза Холли, подбодрил ее, только тогда он сумел задавить этих демонов у себя в душе, что питали его сомнения. Только тогда он до конца осознал чистоту своих намерений, ту простую истину, что он старается использовать все, что в его власти, чтобы спасти дочь. И ничего более. Но и не менее.

Если ему удастся спасти к тому же и других, что ж, тем лучше. Но эту задачу, это бремя уже взяли на себя другие, оно вошло составной частью в другие проекты, над которыми работают в «Джиниус» и в бесчисленных других научных учреждениях по всему миру. А проект «Кана», да и он сам, нацелены исключительно на то, чтобы спасти Холли. И если гибель людей, помогавших ему в осуществлении этого проекта, хоть что-то значит, стало быть, он обязан идти дальше, до самого конца. И тот, кто попытается его остановить, есть зло, мешающее самой природе, мешающее отцу в его естественном стремлении спасти свое дитя.

И в то же время, сидя сейчас в комнате для свиданий рядом с камерами смертников и слушая приближающиеся шаги, он прекрасно понимал, что ситуация, в которой он оказался – человек, пытающийся договориться с убийцей собственной жены о спасении своей дочери! – крайне далека от нормальной.

Когда два охранника ввели Марию в комнату, Том сразу поразился ее спокойствию. Она вовсе не выглядела как узница камеры смертников. Ни один нормальный человек не способен сохранить подобное самообладание, когда до смерти осталось всего несколько дней. Но потом он напомнил себе, что Проповедник – человек не совсем нормальный. Его также поразило, что ее, кажется, не особенно удивил его приезд. Она скорее казалась несколько разочарованной – словно ждала не его, а кого-то другого. И он на секунду задумался, кто бы это мог быть.

Он не сказал ей ни единого слова, пока охранники пристегивали ее цепочкой к кольцу на столе. Но после их «позовите нас, если что понадобится» и указания на кнопку звонка возле двери Мария улыбнулась ему. Это была улыбка победителя, жалеющего свою жертву.

Даже когда охранники ушли, Мария не сделала попытки заговорить. Волосы у нее уже отросли, и если бы не эти глаза и ее необычная, скульптурная фигура, она выглядела бы очаровательной, даже слабой и уязвимой, как только что вылупившийся цыпленок. Он заранее приготовил речь, с которой хотел к ней обратиться, но когда она села напротив, все эти слова показались ему вдруг ненужными, не имеющими отношения к делу, так что, не заботясь о вступлении, он прямо рассказал ей о проекте «Кана» и о том, как им удалось найти аналог генов из Назарета. И был поражен полным отсутствием реакции с ее стороны. Тогда он сообщил ей, что этими генами обладает она. И опять ее спокойствие его просто потрясло.

– Что вы думаете обо всем этом? – спросил он в конце концов, желая услышать хоть какой-то ответ. Но она лишь пожала плечами, словно он спросил ее, какое мороженое она предпочитает.

– Вам не кажется это… интересным? – продолжал допытываться он. – Иронии судьбы в этом не видите?

– Несомненно, – ответила она в своей обычной небрежной манере. – Но самое интересное то, что вы лично явились мне это сообщить. Я же говорила вам, что еще не все кончено.

Том прикусил губу. Ее поведение вызывало у него желание перегнуться через стол и влепить ей хорошую пощечину, врезать прямо по этому гладкому, довольному лицу. Как это Алекс всегда говорил ему после очередной истории про призраков, когда он был маленьким?

– Ведьма – единственная женщина, которую можно бить.

– А как насчет дьяволиц?

– Их тоже можно. Но они другие, сынок, их надо бить так, чтобы они уже не встали. Потому что если встанут, то набросятся на тебя, злобные и жестокие, как сам ад…

Том пытался сохранять спокойствие. Было ясно, что Мария уже знает про эти свои гены. Иначе не была бы столь спокойна. Только кто же мог ей об этом сообщить? И тут его осенило: Изекьель! Он уже был здесь! Представился ей и сказал, что она и есть новый мессия. И сообщил про гены. Вот откуда ей все известно! Интересно, как Изекьель намерен теперь поступить? То, что искомой фигурой оказался Проповедник, должно быть, стало не менее страшным ударом по планам его братства, чем для его планов в отношении Холли.

Он сделал глубокий вдох и решил, что единственный способ пробить броню ее равнодушия – это строго придерживаться фактов. Если она поможет – значит, поможет, а если нет…

– Мисс Бенарьяк, – начал он, стараясь, насколько возможно, говорить сугубо деловым тоном. – Из всех геномов, которые мы изучили – а это более пятисот миллионов, – мы обнаружили только три, в которых имелись эти мутантные гены. Два генома принадлежали уже умершим – одному индейцу из Колумбии и, естественно, Христу. Третьим обладаете вы. У всех троих было еще одно общее качество: способность исцелять больных на каком-то этапе своей жизни.

Он сделал паузу, желая видеть ее реакцию. Реакции не последовало. Тогда он продолжил:

– Я уверен, что у вас по-прежнему есть этот дар, и хочу помочь вам его раскрыть.

Ее не совсем обычные глаза теперь смотрели на него более внимательно. Улыбка по-прежнему играла на губах.

– А зачем?

Он провел много бессонных ночей, обдумывая ответ на этот вопрос. Ответ, который мог бы убедить убийцу спасти его дочь. Но когда дошло до дела, он понял, что выбора у него просто нет, надо действовать напрямую. Он полез во внутренний карман пиджака и достал фотографию Холли. Он сделал этот снимок прошлым летом на Бермудах: Холли в красном купальнике на белом песке Хорсшу-Бей, машет рукой в объектив. Он положил снимок перед Марией – пусть у нее возникнет хоть какая-то связь с его дочерью, чтобы она, несмотря на свое отношение к нему, согласилась помочь ребенку. Она ведь все-таки женщина…

– Я хочу, чтобы вы спасли ее, – тихо сказал он.

– Кто она?

– Моя дочь, Холли.

Мария кивнула и всмотрелась в фотографию более внимательно. Потом одной рукой взяла ее со стола и словно бы погладила изображение другой рукой. Звякнули наручники.

– У нее ваша челюсть, – с улыбкой сказала Мария, будто сидела и просматривала семейный альбом. На секунду она подняла на него взгляд, и он увидел в ее глазах что-то нежное, беззащитное – какое-то страстное желание, тоску…

И тут пошли вопросы.

– Вы сильно ее любите?

Он кивнул, судорожно сглотнув.

– Она знает, как сильно вы ее любите? Вы ей говорили?

– Да, она знает, – ответил он, взяв себя в руки.

– Ей известно, что вы предприняли, чтобы помочь ей? Известно, что вы поехали сюда?

– Нет, о вас я ей не говорил.

– А что с ней?

– У нее опухоль головного мозга.

– И сколько ей осталось? Больше, чем мне?

– Не знаю. Надеюсь, что больше.

– И вы хотите, чтобы я ей помогла?

– Если можете.

– Ну, думаю, что могу, – сказала она, откидываясь на спинку стула.

«Неужели?» – подумал Том. Этот ответ удивил его. Он не ожидал, что она знает о своих способностях и, уж конечно, что она в них так уверена. Он ощутил все то же чувство – смесь разочарования и возбуждения, – которое испытал накануне, сойдя с самолета, но сохранил на лице выражение абсолютной невозмутимости опытного игрока в покер. А когда он заговорил о возможной сделке с властями, то постарался, чтобы его слова звучали строго по-деловому, даже небрежно, без намека на мольбу.

– Я говорил с губернатором штата. И могу устроить вам замену смертного приговора, если вы поможете девочке.

Улыбка Марии сделалась еще шире.

– Замену на пожизненное заключение? Жизнь за жизнь, так, что ли?

Он пожал плечами:

– Если угодно.

Мария, кажется, с минуту обдумывала предложение, переводя взгляд с фотографии на Тома и обратно.

– Как вы считаете, Холли здорово не повезло? – спросила она наконец.

Этот вопрос несколько смутил его, но, продолжая придерживаться избранной тактики и отвечать на все честно, он сказал:

– В том, что она заполучила рак мозга в ее возрасте, – конечно. Очень здорово не повезло.

– А я так не считаю, – спокойно сообщила Мария. Когда она снова посмотрела на фото Холли, ему показалось, что на ее безмятежном лице мелькнуло выражение грусти, тоски, может, даже зависти. – По-моему, ей как раз очень повезло. У нее есть родители, которые ее любят…

– Из них в живых остался только один, – не сдержался Том.

Но Мария как будто и не слышала этого.

– Она была любимой и желанной с самого первого дня, как только появилась на свет.

– Это правда, – кивнул Картер, стараясь сдержать свои чувства и заботясь о том, чтобы связь Марии с Холли не прервалась. – Но если не оказать ей помощь, она через несколько месяцев умрет, может, даже через несколько недель. А она ведь абсолютно невинна.

Мария улыбнулась на это:

– Доктор Картер, никто не может быть абсолютно невинным… Так вы хотите, чтобы я вылечила ее от болезни? То есть чтобы я остановила то, что предопределено, лишь потому, что вы считаете это несправедливым? И потому что вы ее любите?

Сказанное звучало логично, голос ее был даже сочувственным.

Он кивнул.

– И взамен, – продолжала она, – вы избавите меня от смертельного исхода, не дадите мне умереть через одиннадцать дней?

Он снова кивнул, стараясь сохранять бесстрастное выражение лица, насколько это было сейчас возможно, не желая ничем и никак ее провоцировать.

Она смотрела на него, склонив голову набок, словно к чему-то в себе прислушиваясь.

– И вы готовы пойти на это, хотя не считаете меня невинной?

– Да.

Она наклонилась вперед, к нему, и он едва подавил инстинктивное желание отстраниться. Вместо этого он тоже наклонился вперед, и они стали похожи на двух влюбленных, шепотом обменивающихся нежностями за ужином при свечах. Он ощутил запах дегтярного мыла, исходящий от ее кожи, и мятной зубной пасты в ее дыхании.

– Даже при том, что это я застрелила вашу жену, причем совершенно хладнокровно? – продолжала она. Губы ее шевелились всего в паре дюймов от его лица. – И при том, что я пыталась убить вас?

– Да.

– Вы готовы пойти на это, лишь бы спасти свою дочь?

– Я готов и на большее. Вы поможете ей?

Мария промолчала, лишь снова заулыбалась. Том попытался понять, что означает эта улыбка, пытаясь отыскать на ее лице хоть какие-то признаки великодушия, но прочесть ничего не смог на нем. Мария опустила взгляд на свои наручники и с минуту как будто изучала собственные руки, словно это были какие-то чуждые ей предметы, существующие отдельно от нее. Когда она снова подняла глаза, улыбки на ее лице уже не было. Ее сменила маска полной отрешенности.

– Нет, доктор Картер. Я не стану помогать вашей дочери. Это последнее, что я вообще стала бы делать.