Текст книги "Код мессии"

Автор книги: Майкл Корди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

Том упрямо посмотрел на Джека:

– Нет, я уже решил. Я не хочу с ними связываться. Они все угробят! А я лучше умру, пытаясь спасти Холли, чем буду жить и смотреть, как она угасает. К тому же я, возможно, сумею отомстить за Оливию. Так что другого выхода у нас просто нет.

– Какой-то ты сегодня на редкость тупой, мать твою!

– Какой есть… Ты будешь мне помогать или нет?

Джек сокрушенно помотал головой и испустил горестный вздох, явно сдаваясь.

– А как насчет того, чтобы взять с собой пистолет? Я бы научил тебя им пользоваться…

– Нет уж. Если приглашение настоящее, пистолет тут лишний.

Джек снова застонал, на этот раз ничего не сказав.

Мыльный пузырь в воздухе лопнул, девчушки завизжали. Несмотря на скепсис Джека, Том почувствовал прилив энергии. Отчаяние его куда-то исчезло. Лопнуло! Как этот мыльный пузырь. Перед ним встала новая задача, а значит, появилась надежда.

Он услышал голос Джека:

– По крайней мере, я должен держать с тобой связь. Если что-то пойдет не так, я буду знать, где тебя искать.

– А ты сумеешь делать все незаметно?

– Нет, – устало ухмыльнулся Джек. – Но я знаю парня, который это умеет.

Глава 15

Тель-Авив

Том Картер перевел часы на местное время – до назначенного срока оставалось две минуты, когда «Боинг-747» авиакомпании «Эль-Аль» остановился на залитой солнцем посадочной полосе аэропорта Бен-Гурион в Тель-Авиве. Том облегченно вздохнул. Путешествовать по воздуху было для него все же немного легче, чем на корабле. Благополучно уйдя от полицейской охраны и поцеловав на прощание Холли в бостонском аэропорту Логан, все время полета он боролся со своим нетерпением. И хоть оно было сильным и лишь возрастало, это не избавило его от обычной в полете дурноты. Хорошо, что не дошло до рвоты, а то прощай низкочастотный радиомаячок, который Джек заставил его проглотить. Сам Джек уже прилетел сюда предыдущим рейсом, чтобы при посредстве местного «приятеля» оборудовать временный пункт мониторинга для отслеживания передвижений Тома.

Динамик в самолете затрещал, просыпаясь к жизни.

– Экипаж самолета благодарит вас за решение лететь рейсом компании «Эль-Аль». Просим вас при выходе не забывать в салоне свои вещи. Капитан лайнера Давид Ури и экипаж надеются…

Обращение Том проигнорировал. Отстегнув ремень безопасности, он тут же устремился к выходу. Багаж его был невелик – небольшая сумка, которую он взял с собой в салон. Выслушав от стюардессы на трапе обычные слова прощания, по «рукаву» он проследовал в здание терминала. Вдруг он почувствовал нервное покалывание где-то в области шеи. Одной рукой он ослабил и без того расстегнутый воротник белой льняной рубашки. Едва он ступил на выложенный плиткой пол аэровокзала, возле него возник высокий мужчина.

– Доктор Картер, добро пожаловать. Меня зовут Хеликс, Хеликс Керкэм. Следуйте за мной, пожалуйста.

Незнакомец говорил спокойно и сдержанно. Это был человек лет пятидесяти, лысеющий, сквозь стекла очков на Тома смотрели умные глаза. На убийцу он был мало похож, скорее, на ученого.

Хеликс улыбнулся и протянул Тому узкую ладонь. Рукопожатие его оказалось крепким.

– Надеюсь, вы нормально долетели. Давайте ваш паспорт, я позабочусь, чтобы вы избежали всех этих нудных процедур с иммиграционными службами.

Выговор Керкэма был английский, но к нему примешивался какой-то акцент. Похоже, родом он не из Англии.

Том послушно полез во внутренний карман пиджака.

– Куда мы едем? – спросил он, протягивая Керкэму документы.

Хеликс взял у него паспорт и быстро передал одному из двух верзил у себя за спиной – как они тут оказались, Том не заметил. Керкэм отдал отрывистое приказание на неизвестном Тому языке, и мужчина сразу же удалился в направлении группы прибывших пассажиров.

Хеликс снова повернулся к Тому и с улыбкой ответил:

– Вам не нужно знать, куда мы едем. Но не беспокойтесь. Долго вы там не пробудете. Ровно столько, сколько понадобится для обсуждения нашего дела.

И, прежде чем Том успел задать следующий вопрос, Хеликс первым двинулся – мимо двух охранников из службы безопасности аэропорта, наблюдавших за лестницей, – на летное поле, по направлению к стоявшему неподалеку вертолету «Чинук».

– Идемте, – позвал он. – Мы ответим на все ваши вопросы, когда будем на месте.

Сопровождаемый вторым верзилой, Том последовал за Хеликсом. Поскольку ни одного из молчаливых спутников Тому не представили, он понял, что им велено следить, чтобы он никуда не сбежал. У того, что взял его паспорт, лицо было совершенно невыразительным. Но тот, что шел сейчас рядом с ним, был совсем другим: держался с достоинством, даже с важностью, и явно не был простым охранником. Высокий, почти одного с ним роста, мощного телосложения. Иссиня-черные волосы коротко острижены, серо-зеленые глаза на породистом лице смотрели цепко, остро. Если бы Том не знал, что Проповедник – женщина, он бы, пожалуй, решил, что перед ним убийца – такой опасностью веяло от него. Даже имя, которое Том услышал, когда Хеликс обращался к нему, было странное и внушало тревогу. Гоморра. Явно не из числа привычных слуху имен.

У вертолета, стоявшего в конце рулежной дорожки, покончив с формальностями, их догнал второй охраняющий. Хеликс вернул Тому паспорт и пригласил его в салон «Чинука». Едва Том оказался внутри, дверь со щелчком захлопнулась, замкнув его в чреве железной машины. И тут Том вспомнил Джека. Как он чуть ли не умолял его отказаться от этой авантюры, а он плевать хотел на все его увещевания.

Вспомнил он и о Холли. Вечером, когда они прощались, она отчего-то насторожилась. И спросила, куда он летит и зачем, чего обычно никогда не делала. Он ответил, что собирается помочь одному человеку, который заболел. Это ей было понятно. В ее понимании, в том и состоит его работа. Однажды в школе на вопрос миссис Хойт, преподавательницы английского, чем их родители зарабатывают на жизнь, Холли так и ответила: «Мой папа не дает людям умереть».

Сейчас он оглядел сумрачную внутренность вертолета и сказал себе, что именно этим он в данный момент и занимается. И решился на эту авантюру, только чтобы не дать Холли умереть. И он был прав, отмахнувшись от предостережений Джека, потому что у них оставался только этот, единственный шанс. Выбора не было. И ничего тут нет такого уж опасного.

Однако он все же не мог не сглотнуть – нервно и судорожно, – когда услышал, как взревел мотор, а еще через несколько секунд ощутил, что они уже не на земле. Все. Пути назад нет. Он уже ввязался в это дело! Желудок его отозвался предательским спазмом, и Картер сосредоточил все свои силы на том, чтобы сдержать рвотные позывы. Было бы неплохо, если б Джек был рядом, тогда он мог бы подзаряжаться от друга чисто физически.

Особенно это нужно сейчас, когда Гоморра вдруг протянул к нему руку.

В руке он что-то держал. Какой-то прибор. Похожий на электробритву, но с несколькими мигающими красными индикаторами. Металлоискатель. Том сидел неподвижно, пока обшаривали его сумку, ботинки, одежду. Потом облегченно перевел дыхание. На нем нет ничего, что могло бы вызвать подозрения, – ни оружия, ни подслушки. Единственное, на что он согласился, так это проглотить радиомаячок: Джек убедил его, что это «высококлассный» прибор, который невозможно засечь. Проверка и в самом деле закончилась благополучно. Серо-зеленые глаза Гоморры через несколько минут приобрели удовлетворенное выражение, и он кивнул Хеликсу.

– Прошу простить за меры предосторожности, – сказал Хеликс извиняющимся тоном, приподняв плечи. – Но без них никак.

Наклоном головы Том дал понять, что ничего не имеет против. Он ничем не должен выдать своего страха! Но только он отвлекся, как Гоморра достал из кармана нечто напоминающее повязку. Черт, если ему завяжут глаза, его уж точно вырвет! И мало того что он лишится маячка, так еще и покажет своим хозяевам – или врагам? – что струсил. И когда Гоморра на безупречном английском попросил его пригнуться, Том на секунду замешкался, решая, а не стоит ли воспротивиться. Но лишь пожал плечами и позволил обвязать себе голову пахнущей маслом тряпкой. «Думай только о Холли, – приказал он себе, – только о ней!»

Результатом перехода из полумрака в кромешную тьму стало то, что его «повело». И тут, словно в компенсацию потери зрения, у него резко обострились слух и обоняние и восприимчивость к малейшим – даже самым неуловимым – маневрам вертолета. Он ощутил запах пота и масла. Завязав ему глаза, сопровождавшие начали переговариваться, будто теперь, с повязкой на глазах, он превратился в глухого или вообще в отсутствующего.

Сквозь рев двигателя до него доходили плохо различимые гортанные звуки и слова. Грудь теснили паника и тошнота, поднимавшаяся из разбушевавшегося желудка. Тому казалось, что его замотали в тяжелое, толстое, удушающее одеяло. Хотелось сорвать эту вонючую повязку, распахнуть дверь вертолета и полной грудью вдохнуть свежий воздух. Но ничего этого он сделать не мог. Он просто выдохнул, сложив ладони чашечкой возле рта, затем наполнил легкие собственным выдохом и представил себе свою лабораторию – сплошное стекло, сплошной свет. Огромное, безграничное пространство. И вообразил, что вместе с Холли стоит на твердой, неподвижной земле. «По крайней мере ты хоть что-то делаешь, – еще раз повторил он себе. – А это лучше, чем ничего не предпринимать, пустив все на самотек».

Да, пустив все на самотек.

Прислушиваясь к реву двигателей и стрекоту лопастей винтов, он оторвался от действительности. В голове его резонировал рев моторов, и он не заметил, что слышит уже совсем другой хлопающий звук, тоже в темноте, летом 1974 года, сразу вскоре после своего двенадцатилетия.

Занавеси в спальне задернуты. Здесь темно, и вибрирующий звук неисправного кондиционера задает своеобразный ритм. Комната пуста, и он не обращает никакого внимания на белый листок бумаги, лежащий на кровати, а бежит прямо к закрытой двери в смежную ванную комнату. Он, конечно, стучится, но сильно сейчас возбужден и, кроме того, знает, что если ручку повернуть дважды, старый замок откроется. Так что, не дожидаясь ответа, распахивает дверь и влетает в ванную.

Сначала ему ничего не видно – над ванной поднимается густой пар. Потом он слышит голос мамы, но он звучит не так, как обычно:

– Закрой дверь, милый, и оставь меня на минутку.

– Что случилось, мама?

Что-то в ее голосе тут же снимает все его возбуждение, а вместо него в животе появляется какой-то холодный комок.

– Папа говорит, что уже пора ехать. А то в кино опоздаем.

Он поворачивается в ее сторону и видит то, что потом останется с ним на всю жизнь.

Том уже давно знает, что мама больна. Ее постоянные визиты к врачу говорят сами за себя. Он уже слышал слово «рак», произнесенное шепотом как-то ночью, но еще не понял, в чем дело. И он, уж конечно, не имеет понятия, что она уже много месяцев борется с опухолью, разрастающейся у нее в мозгу, и что это уже наложило свой отпечаток на ее жизнь и является причиной сильнейших болей.

Пар немного рассеивается, и он видит, что мама лежит, совершенно голая, в ванне, полной горячей воды. Лицо у нее мертвенно-бледное, а вода вся в розовых разводах. На маминых запястьях зияют жуткие красно-алые разрезы.

Сначала он ничего не может понять.

– Мамочка, у тебя кровь!.. Что случилось? – спрашивает он в ужасе. – Ты упала? Что с тобой?

– Извини, милый. Я не хотела, чтобы ты это видел…

Инстинкт подсказывает ему – надо бежать и звать отца.

Но мама говорит:

– Том, милый, не пугайся. Со мной все в порядке. Мне совсем не больно.

Он кидается к двери:

– Я сейчас позову папу!

Горло у него перехватило от подступающих рыданий, но он останавливается. Мама буквально умоляет его:

– Нет, не надо звать папу. Рано еще.

– Но почему, мамочка? Почему не надо?

Нижняя губа у него дрожит. Постепенно до его сознания доходит, что мама сама это с собой сделала.

– Мне надо отдохнуть, милый. Мое тело восстало против меня. Но я вас с папой очень люблю. Ты ведь скажешь ему это, правда? Только потом. О’кей?

Ему отчаянно хочется бежать отсюда, но в маминых глазах такая боль!.. Если он приведет отца, тот просто не даст ей уйти. И хотя он больше всего на свете желал бы, чтобы мама оставалась с ними, он все же понимает, что это, наверное, будет неправильно – заставить ее остаться против ее воли.

– Сядь, милый. Побудь со мной. И вот еще что: посчитай мне, как раньше.

Тут у него возникает странное ощущение, словно он наблюдает все происходящее со стороны и видит, как скованной походкой он подходит к стулу, стоящему возле корзины для белья, убирает с него мамины часики, браслет и бусы, садится.

– Посчитай мне, как ты делал, когда был маленьким, – слышит он мамин голос. – До скольких сможешь.

Глаза у мамы такие грустные, что у него начинает свербить где-то в носу. Он наклоняется, становится возле ванны на колени и нежно гладит мамин лоб – он хорошо помнит, как она это делала, когда он болел. Несмотря на горячую воду и пар, ее кожа на ощупь ледяная. Он кладет обе свои ладошки ей на лоб в надежде хоть немного согреть ее своим теплом, сделать ее здоровой… И начинает считать:

– Один, два, три… пять… семь… одиннадцать… тринадцать… семнадцать… девятнадцать… двадцать три…

Дойдя до двухсот шестидесяти девяти – числа, на котором она умерла, – Том Картер толчком вернулся к действительности. Рев вертолетных двигателей мало напоминал дребезжащий шум кондиционера в спальне родителей много лет назад. Ему пришлось даже напрячь слух, чтобы обнаружить хоть какое-то сходство.

До сегодняшнего дня Том так и не понял, был ли он тогда соучастником самоубийства собственной матери. Чувство вины осталось с ним навсегда. Отец пытался убедить его, что он все сделал правильно. Однако Том понимал: Алекс мог испытывать горькое сожаление, что сын не позвал его. Ведь из-за него он не попрощался с женщиной, которую любил – настолько сильно, что второй раз так и не женился.

Став взрослым и набравшись опыта, Том сделал из случившегося два безусловных для себя вывода. Первый заключался в том, что раз такая замечательная женщина, как его мать, могла погибнуть от рака, значит, Бог, достойный того, чтобы в него верили, – не говоря уж о том, чтобы ему молились, – просто не может существовать. Если Вселенной действительно управляет какая-то высшая сила, значит, это жестокая и безжалостная Фортуна, маскирующаяся под Мать-Природу. И только наука может дать какой-то шанс изменить соотношение сил в борьбе с нею.

Второй вывод состоял в том, что он должен быть готовым оказать всемерную помощь тому, кому она потребуется, и, если такое случится, встретить болезнь во всеоружии. Еще когда он был подростком, его героями стали люди в белых халатах, орудующие скальпелями или склонившиеся над микроскопами, борющиеся с болезнями и спасающие жизни. Он с самого начала знал: чтобы победить в этой войне, ему необходимо стать не просто врачом. И он стал не только медиком, но и генетиком. И вовсе не для того он всю свою жизнь посвятил этому крестовому походу, чтобы теперь просто стоять в стороне, когда в помощи нуждается его собственная дочь.

Вертолет дернулся. Болтанка с новой силой обрушилась на его несчастный желудок. Потребовалось несколько минут, чтобы он понял – внезапная потеря высоты означает, что машина идет на посадку. Со смесью возбуждения и страха он осознал, что они почти у цели.

Он собрался с силами, чтобы выдержать момент приземления, и попытался прикинуть, сколько они летели, но в полумраке салона, да еще погруженный в собственные мысли, он потерял ощущение времени. Может, прошел час, а может, и все четыре. Рокот двигателя вдруг перешел на более высокую ноту, вертолет завибрировал и затих.

– Прибыли, – сообщил справа Хеликс.

С облегчением Том услышал, как открывается дверь, и почувствовал свет, даже сквозь повязку. Горячий сухой воздух ворвался внутрь и закрутился по салону, действуя как прохладный напиток, унимающий тошноту. Он чувствовал запах пыли и песка и еще едва заметный пряный привкус. Глубоко дыша, он ощущал, как напряжение его постепенно уходит.

– Повязку уже можно снять? – спросил он.

– Пока нет, – ответил Хеликс, держа его за руку и помогая пройти дверной проем. – Скоро снимете.

Том, вслепую нащупывая шаткие ступеньки, спустился на землю, и в лицо ему тут же ударили бесчисленные песчинки, поднятые в воздух замирающими лопастями вертолетных винтов. Солнце светило ему в затылок, во рту пересохло, ногами он ощущал неровности песчаной почвы. Его куда-то повели.

Когда двигатели окончательно стихли, его поразило полное отсутствие звуков вокруг. Если не считать шороха сухого ветерка и редких слов, которыми обменивались сопровождающие, никаких звуков не было вообще. Ни шума уличного движения. Ни голосов. Ничего. Только его собственное дыхание и скрип песка под ногами. Он вдруг ощутил себя бесконечно одиноким, но горячий воздух, песчаная почва и слабый свет, пробивающийся сквозь плотную повязку, придали ему сил.

Почти сразу же он почувствовал, что вместо песка у него под ногами уже более твердая поверхность, а солнце больше не греет затылок. По звуку своих шагов, ставшему иным, он определил, что они вошли в какое-то здание. Руки сопровождающих вели его дальше, в прохладу. А потом вдруг заставили остановиться.

– Осторожнее, здесь ступеньки, – предупредил справа все тот же голос Хеликса.

Пошатнувшись, он перенес вес тела на здоровую ногу, правую осторожно вытянул вперед и опустил. Ступенька оказалась настолько низко, что у него екнуло сердце и он на какой-то момент решил, что стоит на краю пропасти. Но тут, когда он уже почти потерял равновесие, нога наконец коснулась твердого. Ему никогда еще не встречались такие высокие ступени. Он спускался все ниже и ниже, держась за веревку, служившую перилами, чтобы не упасть.

И тут, совершенно внезапно, ему пришла в голову простая мысль. Раз он все еще жив, значит, эти люди действительно хотят с ним о чем-то договориться. И вероятно, у них есть то, что он ищет.

Им овладело возбуждение, и пока они спускались по нескончаемо длинной винтовой лестнице, страх его постепенно уходил, уступая место почти радостному предвкушению.

Когда лестница кончилась, сопровождающие заставили его пригнуться и быстро провели, судя по звукам, по узкому коридору. Он задел головой низкий потолок, гулкие звуки шагов по каменному полу, слившиеся воедино, едва не разорвали ему барабанные перепонки.

Затем подобно тому, как бурная река сразу же успокаивается, влившись в огромное озеро, эхо шагов стихло, едва узкий коридор привел их в просторное помещение.

Его резко дернули назад, быстрый шаг сменился медленным, почти прогулочным. Судя по запахам, помещение могло быть церковью. Том с детства помнил эти запахи: сухой пыли и старых книг. Аромат ладана явно ощущался в воздухе – вместе с запахом восковых свечей. Но самым примечательным здесь была акустика. Огромная пустота вокруг. Казалось, ее можно пощупать руками, она была почти как живое существо. Он обнаружил, что старается ступать мягко, чтобы не создавать шума, так сильно бьющего по его ставшим сверхчувствительными барабанным перепонкам.

Наконец ему сделали знак остановиться, и он начал было приходить в себя, но тут чья-то сильная рука ухватила его за плечо. Он почувствовал на своей шее ледяное прикосновение стального клинка.

Глава 16

Южная Иордания

Мария Бенарьяк улыбнулась, передвигая рычаг коробки передач взятого напрокат «рейнджровера». Перед ней расстилалось молчаливое пространство пустыни, не изуродованное признаками присутствия человека. Пересекая этот песчаный океан в кондиционированном коконе машины, она ощущала глубокое умиротворение. Далеко впереди едва были видны пять каменных столбов, поднимающихся над пустыней подобно вздыбившимся носам тонущих кораблей. С той самой ночи три дня назад, когда Мария приняла решение встретиться со святым отцом, она чувствовала себя уверенно и спокойно. И поражалась, почему это не пришло ей в голову раньше.

Она уже несколько раз была в пещере Священного огня, но никогда не приезжала сюда без приглашения. Однако поскольку сегодня был день очередной из регулярных встреч отца Изекьеля с его самыми старшими помощниками, она была уверена, что он здесь. А в разговоре с ним – она была совершенно уверена – ей удастся добиться пересмотра решения относительно доктора Картера.

Солнце стояло высоко в ярко-синем небе, машина неслась вперед по пескам, и Мария позволила своим мыслям уплыть далеко-далеко. Она представила себя блудной дочерью, возвращающейся в объятия отца, и тут только осознала, как жаждет этой встречи. Она не говорила с отцом Изекьелем наедине уже месяцев пять и с нетерпением ожидала момента, когда увидит выражение его лица: он, несомненно, удивится, узнав о ее неожиданном приезде. Она не сомневалась, что он будет рад ее видеть и подтвердит ее право завершить выполнение задания. Не он ли всегда повторял ей, что она Немезида по рождению, что ни у кого другого нет таких талантов и преданности делу при осуществлении праведных очищений? Она улыбнулась, вспомнив свое первое убийство, то самое, что привлекло к ней его внимание.

Пятнадцатилетней Марии Бенарьяк нелегко далось решение убить отца Анджело, и ее самое поразило, как скоро ей представилась такая возможность.

Толчком послужили два события. Покончила с собой сестра Дельфина, юная послушница, недавно появившаяся в их приюте. И – ее в третий раз изнасиловал отец Анджело.

После первого случая он стал настаивать, чтобы она всякий раз приходила к нему, когда он приезжает в приют. Старавшаяся ничего не замечать подхалимка мать Клеменца, конечно же, заставляла ее подчиниться, ибо она «должна быть благодарна за все заботы», которые «этот великий человек берет на себя», чтобы «помочь ей выйти в люди».

На этот раз, когда он приехал, Мария попыталась спрятаться, но он нашел ее и вновь изнасиловал – грубо и жестоко.

Когда она начала сопротивляться, он связал ее и принудил к оральному сексу. Потом – к анальному. И все твердил, что она перед ним бессильна, что она – рабыня и должна благодарно принимать то, что выпало на ее долю. Потом он похвастался, что она не одна такая. Что он для своих удовольствий использует и других, даже еще более юных ее подруг.

Десять дней спустя сестру Дельфину обнаружили висящей в петле, привязанной к потолочной балке над ее постелью. Она была на четвертом месяце беременности. Никто и понятия не имел, кого надо винить в случившемся.

Кроме Марии.

И тут она поняла, что, если не хочет кончить тем же, ей нужно убить отца Анджело. Идти ей все равно некуда. И она должна сделать это таким образом, чтобы содеянное никто не мог связать с нею. А наказаний с нее и так хватит.

Когда спустя две недели отец Анджело вновь заявился в приют, она сделала вид, что полностью покорилась ему – этакий ребенок с полностью сломленной волей.

И тогда он тихонько сообщил ей, что останется ночевать в Кальви. И устроит так, что она сможет тайно приехать к нему в гостиницу. Она без возражений приняла это предложение.

Он улыбнулся: ему явно было по душе ее послушание. Уезжая, он оставил ей ключ и сто франков. «Выедешь сразу после полуночи и возьмешь такси. А в гостиницу пройдешь через боковую дверь, тебя никто не увидит. Я позабочусь, чтобы ты вернулась еще до зари».

Мария сунула деньги в карман. Однако брать такси она вовсе не собиралась. После обеда она, как обычно, пошла на кухню, чтобы опорожнить помойные ведра, и ушла оттуда, прихватив самый большой нож, какой только смогла там найти, и спрятала его под юбку. Потом пошла в прачечную и выбрала из кучи грязного белья, которое должна была перестирать завтра утром, подходящее платье. И отправилась к навесу для велосипедов. Взяла оттуда велик матери Клеменцы, вывела его за главные ворота и спрятала в кустах неподалеку.

Оставшуюся часть дня она занималась своими обычными делами, пытаясь отвлечься от мыслей о том, что задумала. Если бы у нее были друзья, с кем можно поговорить, поделиться!.. Вечером она долго лежала без сна, дрожа от страха и возбуждения.

Отец Анджело заслуживает смерти, она была в этом уверена. Его нужно остановить, прежде чем он причинит зло кому-нибудь еще или убьет ее. Он носил одежду Божьего слуги, но действовал как слуга дьявола. И Господь желает, чтобы она лишила его жизни. Она – орудие в руках Господа, и она отомстит и за поруганные Божьи заповеди, и за себя самое. То, что она задумала, – дело доброе и праведное.

Наконец часы показали тридцать пять первого ночи. Она встала. Все здание погрузилось в сон; натянув на себя грязное платье, она тихонько выскользнула из дортуара; свою чистую одежду она взяла с собой, сложив в пластиковый пакет. Выйти незамеченной и вытащить из кустов велосипед оказалось очень просто. Ночной воздух был прохладен и чист, но она вспотела, преодолевая путь к назначенному месту. Оставив велосипед на улице, подальше от гостиницы, и закрыв лицо шарфом, она пробралась в номер через боковую дверь.

Номер на втором этаже, но коридоры были пусты, ей никто не встретился. Она сама поразилась тому, насколько спокойно и уверенно действует, твердо зная, что назад пути нет. У нужной двери она остановилась и тихонько постучала. Дверь почти тут же распахнулась, из нее высунулось рябое лицо отца Анджело с блестящими от похоти глазками. Он быстро оглядел коридор, втащил ее в номер и закрыл дверь.

– Как я рад, что ты пришла, дитя мое!

Она едва успела окинуть взглядом красиво обставленный номер, а он уже стащил с себя всю одежду и встал прямо перед ней, со своим злобно-напряженным пенисом.

Не дав себе труда раздеть ее, он заставил ее опуститься на колени и, тяжело дыша, потянул ее лицо к распаленному члену.

– Давай, сделай мне приятное, – скомандовал он.

И снова она поразилась своему спокойствию. Ужас, который она испытывала прежде, когда он ее насиловал, исчез. Вместо этого она чувствовала, что полностью контролирует свои действия и уверена в собственной силе. Глядя ему в лицо, она открыла рот и придвинулась ближе. Увидела, как он улыбается ей, а сама нащупала за поясом юбки нож и тихонько вытащила его.

Она уже думала о том, что будет много крови и шума, и хотела свести все это к минимуму. Так что действовала очень быстро. Правой рукой отрезав ему пенис, левой она схватила с кровати подушку и прижала ее к лицу сладострастника, чтобы заглушить его крики. Но криков довольно долго не было. На лице его поначалу отразилось скорее удивление, чем боль, – он словно не верил, что кто-то мог сделать с ним такое.

Но тут ноги у него подогнулись, и когда он схватился за промежность, она толкнула его на кровать. В его глазах мелькнули изумление и ужас. Он пытался бороться, но она прыгнула ему на грудь, вдавила в его рот угол ватной подушки и стала душить. Потом тщательно связала ослабевшие руки простынями, которые все уже были в крови. Кровь была повсюду, но она не чувствовала никакого отвращения, наоборот – только прилив радостного возбуждения.

Оставив его корчиться на кровати в беззвучной и бессильной агонии, она ощупала скользкий от крови ковер, но не нашла то, что искала. Залезла обратно ему на грудь и улыбнулась в лицо мучителю.

– Скажи-ка, – потребовала она, – сестра Дельфина тоже была одной из твоих рабынь? Если ответишь честно, я позову врача.

У нее кружилась голова от ощущения полной власти над старцем, и она помахивала отрезанным пенисом перед его расширенными от ужаса глазами.

– У тебя еще есть возможность спасти это сокровище. Так что, ее ты тоже насиловал?

Он в ужасе смотрел на свой окровавленный член у нее на ладони.

– Говори! Кивни, если это так.

Он медленно кивнул.

– Хорошо.

Она вытащила край подушки у него изо рта и, едва он раскрыл рот, чтобы заорать, впихнула туда отрезанное мужское достоинство и снова зажала рот подушкой.

– Ну, кто теперь раб? – спросила она, глядя прямо в его вылезшие из орбит глаза и слыша, как он хрипит и задыхается, пытаясь вдохнуть.

Она спокойно наблюдала его предсмертные мучения и судороги, и ее наполняло чувство полного удовлетворения. Вот его глаза моргнули в последний раз. Убедившись, что он мертв, она слезла с кровати и ножом написала кровью на оставшемся белым куске простыни: «Око за око, зуб за зуб». Стащила с себя платье, приняла в ванной душ, вытерла нож и надела на себя все чистое. Окровавленную одежду свернула в комок и засунула в пластиковый пакет. В последний раз осмотрела место расправы, довольная, что правосудие свершилось. Потом, не потрудившись закрыть мертвецу глаза, ушла.

Проходя по коридору, она заметила поодаль силуэт мужчины. Она еще плотнее замотала лицо шарфом и почти бегом покинула гостиницу. По дороге она чувствовала, что ее кто-то преследует.

Вернувшись в приют, Мария вздохнула спокойно: она в безопасности. Велосипед и нож она вернула на свои места, окровавленную одежду засунула поглубже в кучу грязного белья и забралась в постель, под одеяло. Прошло всего пятьдесят пять минут. И никто никогда не узнает, что это она убила отца Анджело.

Но неделю спустя, когда мать Клеменца вызвала ее к себе, Мария поняла, что ошибалась.

Жаба пребывала в состоянии полного шока, с тех пор как сестра Дельфина совершила самоубийство и было обнаружено тело священника. Но это вовсе не объясняло ее странного поведения сейчас, когда Мария вошла в ее кабинет. Мать Клеменца являла собой саму доброту, в ее голосе звучали материнские нотки. Мария решила, что все это имеет какую-то связь с присутствием здесь сухопарого мужчины с морщинистым лицом, темными глазами и в темном костюме. Жаба улыбалась и подобострастно кланялась ему.

– Здравствуй, Мария. К тебе посетитель, – сказала она, как будто Мария некая важная персона. – Этот джентльмен хочет поговорить с тобой.

У Марии замерло сердце. Нетрудно было догадаться, о чем он хочет с ней поговорить. Интересно, какие улики она умудрилась оставить на месте преступления? Откуда этому человеку известно, что именно она убила отца Анджело?

Жаба внезапно встала и пошла к выходу.

– Ну что ж, думаю, у вас есть о чем поговорить. Не буду вам мешать.

Мужчина вежливо приподнялся со стула и сказал:

– Я бы предпочел, чтобы нас никто не беспокоил.

Его тон превратил эти слова в приказ.

Мать Клеменца вытерла потные руки о юбку и нервно улыбнулась:

– Как вам будет угодно.

Мария была поражена. Мать Клеменца прежде никогда никому не уступала свой кабинет! Даже отцу Анджело.

Когда жаба, выйдя, закрыла за собой дверь, мужчина представился и жестом велел ей сесть за стол.

– Но это же место матери-настоятельницы!

Темные глаза насмешливо улыбнулись.

– А мы ей ничего не скажем!