Текст книги "Код мессии"

Автор книги: Майкл Корди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

Он подождал, пока она прочитает написанное.

– К сожалению, у меня не было возможности написать это кровью. Но мне кажется, что Проповедник вполне в состоянии оценить эту цитату из Библии. Вы ведь знаете, откуда это?

– Конечно, – сухо и неприязненно ответила она не колеблясь. – «Деяния апостолов», глава двадцатая, стих тридцать пятый.

Он улыбнулся:

– Да, именно. Этим христианским изречением я восхищаюсь.

Она посмотрела на него в полном недоумении:

– И все же я не понимаю… Какая тут связь с тем, как действуют гены?

Он не спешил с ответом. Снова откинулся на спинку стула, подбирая нужные слова. И поразился, сколько ненависти вдруг увидел в ее глазах!

– Вы думаете, что выиграли. Победили. Не так ли? – неожиданно спросила она, всем своим видом показывая, что это совсем не так. Даже сейчас, когда жить ей осталось всего ничего, она все еще блефовала, словно у нее в рукаве спрятан последний козырь.

Он грустно покачал головой, вспомнив Оливию, Боба Кука и Нору Лутц, а также многих других, кто погиб от ее руки.

– Нет у меня такого ощущения. И вас я вовсе не победил, хотя бы потому, что никакой войны с вами никогда и не вел. Это вы, по всей вероятности, вели войну против меня и против того, что я делаю, но моя война на самом деле была против совсем других убийц, убийц гораздо более опасных, чем вы.

Мария вцепилась пальцами себе в подбородок, сжав его так сильно, что мышцы ее лица заметно напряглись.

– Скажите мне, какую связь имеет эта цитата с работой генов? – снова потребовала она, тыча пальцем в листок бумаги. – Скажите же, какая тут связь с моими генами?!

– Хорошо, – ответил он. – Я вам скажу.

И, прокашлявшись, рассказал ей все.

Когда он закончил, его поразила ее реакция. Она вовсе не разъярилась, как он того ожидал. Она была ошеломлена. Сломлена. Вся ее наглая самоуверенность, надменность, весь ее вызов куда-то исчезли. На мгновение ему даже показалось, что она чего-то испугалась. Он молча встал и пошел к двери, чтобы вызвать охранников. Она даже не подняла на него глаз. Охранникам, когда те явились, пришлось поднимать ее со стула. И все это время она не отрывала взгляда от листка бумаги на столе.

«“Блаженнее давать, нежели принимать”. Деяния, 20; 35»

Теперь она поняла смысл этих слов. Но Том так и остался в недоумении, почему они столь потрясли ее. Ведь ничего уже не изменить. Через несколько часов ее казнят. Не думает же она, в самом деле, что останется после этого жить.

Глава 29

Комната для приведения в исполнение смертных приговоров, тюрьма штата Массачусетс

В ожидании полуночи Мария Бенарьяк мысленно все повторяла и повторяла слова доктора Картера.

Должно быть, он все-таки врет, твердила она себе. Тюремный врач сделал ей инъекцию антигистамина. Она была так погружена в собственные мысли, что даже не обратила внимания на идиотизм ситуации: он выразил опасение насчет ее отрицательной реакции на яды, которые вскоре введет ей.

Но ведь Холли жива! Она видела ее собственными глазами. И Картер ничего не знает о плане. Значит, все правда.

Услышав, что Холли вернули из-за порога смерти, Мария пришла в сильное возбуждение. Это доказывало, что ее план сработает. Но когда Картер все ей объяснил, возбуждение ее испарилось. И чем больше она мучилась от его рассказа, тем больше опасалась, что задуманное не приведет к успеху.

Пока надзирательницы обряжали ее в памперс, рассуждая о том, что после наступления смерти она уже не сможет контролировать ни кишечник, ни мочевой пузырь, она лихорадочно пыталась найти другие возможности спасения. Картер признался, что еще не знает точно, как действуют эти гены! Значит, он мог и ошибаться. А стало быть, вовсе не обязательно, что ее плану что-либо угрожает. Ох, если бы святой отец оказался здесь и дал ей совет!

Да, но он-то как ей поможет? Если Картер не врет, то теперь слишком поздно разрабатывать другой план. Следует смотреть фактам в лицо: все уже решено и подписано, так что остается только надеяться, что Картер ошибся.

Такие мысли роились у нее в голове, пока надзиратели вели ее по белому коридору. Но когда дверь распахнулась и она увидела место, где ей предстояло умереть, сознание ее мгновенно очистилось от всего постороннего.

Белая комната, футов десять на пятнадцать, не больше, и почти все ее пространство занимает огромный стол с наклонной столешницей в форме креста, покрытой черным пластиком. Ствол этого креста и обе перекладины снабжены толстыми кожаными петлями для удержания на нем осужденного. Возле каждой перекладины – трубка для внутривенного вливания, отходящая от хромированного ящика размером с телевизор. На верхней его панели обойма шприцев для внутривенного введения анестезирующих средств и смертельных растворов.

Раньше ей уже объяснили, что препараты будут запущены в эту систему из-за плексигласового экрана, отделяющего приговоренного от свидетелей казни. Там же стояли два телефона. Один был напрямую связан с кабинетом губернатора штата, что давало тому возможность отменить казнь – даже в самый последний момент. По традиции начальник тюрьмы всегда стоит возле этого телефона и ждет в течение трех минут после наступления полуночи – времени исполнения приговора, – прежде чем отдать последнее распоряжение. Однако после вступления в силу президентской инициативы «Криминал-2000» эта традиция стала не более чем пустой формальностью. Начиная с 8 февраля 2000 года ни в одной тюрьме Соединенных Штатов Америки не было ни одного случая отмены смертной казни в последний момент.

Изучая лица свидетелей, стоявших за прозрачным экраном, Мария сверкнула глазами – она увидела сгорбленную фигуру отца Изекьеля. Он был одет в простой черный и давно вышедший из моды костюм, в котором тонуло его тщедушное тело. Раньше она никогда не замечала, что он стар, но сейчас его испещренное морщинами лицо наглядно говорило, что ему и впрямь девяносто шесть. Но для нее его возраст ничего не значил. Святой отец был для нее вечным, вне времени. Это был просто человек, пришедший ей на помощь, спасший ее, когда весь мир от нее отвернулся. Как ей хотелось сейчас поговорить с ним, поделиться сомнениями, страхами… Уж он-то нашел бы для нее нужные слова…

Но это было уже невозможно. Она остается одна, наедине со своей верой, и должна одна взойти на собственную Голгофу.

Когда надзиратели подвели ее к столу, она еще раз попыталась перехватить взгляд отца Изекьеля – ей вдруг отчаянно захотелось предупредить его, что что-то может пойти не так. А он лишь улыбнулся ей; это была улыбка поддержки, улыбка соучастника; он разве что не подмигнул ей!

«Вы ничего не понимаете! – хотелось ей крикнуть ему. – Это может не сработать!» А надзиратели уже поставили столешницу вертикально. Сейчас ее привяжут!

– Нет! – закричала она, пытаясь вырваться. – Это неправильно! Пусть они прекратят! Я еще не готова!

Глаза Изекьеля затуманились, на его лице отразилось удивление, но он ничего так и не понял. Охрана и свидетели продолжали бесстрастно наблюдать за происходящим, а четверо опытных надзирателей тем временем силой прижали ее к столу и занялись каждой ее конечностью в отдельности. И вот ее тело закреплено неподвижно. Столешницу снова перевели в горизонтальное положение. Тюремный врач ввел оба катетера в вены на ее раскинутых в стороны руках и подключил к ее груди кардиомонитор.

Взгляд ее упал на часы с простым белым циферблатом, висевшие над экраном. Они показывали одиннадцать пятьдесят восемь. Она сосредоточилась и стала думать только о том, что сказал Картер. Времени на самообман уже нет. Если он со своей теорией прав, то она не просто обречена, вся жизнь ее прошла впустую. Она не только не сумела остановить его, творившего зло, но и буквально зарыла в землю свой талант, свой дар целителя, посвятив жизнь убийству во имя Господа, вместо того чтобы исцелять.

И теперь ей осталась только одна истина – урок всепрощения и искупления, преподанный первым мессией. Он умер, чтобы другие могли раскаяться и обрести спасение и вечную жизнь.

Она лежала на своем кресте, готовая к тому, что смертоносная жидкость сейчас вольется в ее кровь. Потом глубоко вздохнула и мысленно произнесла: «Отец мой, прости меня, ибо я согрешила…»

Изекьель де ла Круа попытался перестать теребить свой рубиновый перстень, но пальцы его не слушались. «Доверьтесь мне», – сказала ему Мария. Но он все равно нервничал. Он был поражен ее видом, когда она показалась в дверях смертной камеры. Она явно чего-то боялась! Еще утром она была столь уверена в себе, отвергала все его сомнения. А теперь со своего места за экраном он видел, что она страшно напугана. Он мог понять, почему она вдруг стала вырываться – страх может поразить даже самого уверенного в себе человека, когда тот оказывается перед лицом смерти. Сам Христос пережил момент отчаяния на кресте, когда решил, что брошен на произвол судьбы.

Изекьель поднял глаза на тело, распростертое на смертном кресте. Тело нового мессии. Потом посмотрел на часы. Одиннадцать пятьдесят девять. Не время проявлять слабость. Сомнения и страхи скоро уйдут, засияет заря прекрасного начала новой жизни.

Свидетели и врач смотрели на начальника тюрьмы. Следующие несколько минут, казалось, текли целую вечность. Но ровно в двенадцать часов три минуты он отошел от молчащих телефонов и кивнул врачу.

И тот без колебаний нажал на кнопку. В трубку, ведущую к катетеру внутривенного вливания, поступил тиопентал натрия, препарат из группы барбитуратов, применяемый обычно как снотворное. За ним последовала мощная доза павулона, средства, расслабляющего мышцы и останавливающего работу легких. После чего последнее – такая же мощная доза хлорида калия, останавливающего сердце.

Изекьель внимательно наблюдал за телом Марии, пытаясь обнаружить малейшие признаки действия смертельных растворов. Но лишь увидел, как она закрыла глаза, а затем, через несколько секунд, в последний раз глубоко вздохнула.

В двенадцать часов четыре минуты врач взглянул на мониторы и объявил, что узница мертва.

Марии Бенарьяк больше не существовало.

Изекьель опустил голову и прочел короткую, но прочувствованную молитву за упокой ее души и за ее скорое возвращение. Следующие несколько часов будут самыми важными. Братство Второго пришествия имеет теперь конкретную задачу и не может допустить ни единой ошибки. Он был настолько глубоко погружен в эти мысли, что не заметил, как вперед вышел тюремный фотограф, чтобы запечатлеть всех свидетелей, присутствовавших при казни. Он резко повернулся, чтобы выйти, но успел лишь поднять руку: фотовспышка ослепила его. Отмахнувшись от извиняющегося фотографа, он устремился к выходу. Надо было спешить. Сделать предстояло еще очень многое.

Клетки человеческого тела умирают по-разному и в разное время. Известно, например, что у человека, умершего несколько дней назад, продолжают расти волосы и ногти. Подобно японским солдатам, фанатично оставшимся на некоторых островах Тихого океана после окончания Второй мировой войны, гены в этих продолжающих существование клетках не всегда сразу понимают, что битва проиграна и надо сдаваться. Вместо этого они продолжают сражаться до тех пор, пока в конце концов не погибнут.

Тюремный морг

В отделанном плиткой морге в подвале тюрьмы один из двух служителей – тот, что моложе, – все тер и тер свои потные ладони о штаны, дожидаясь, когда лифт привезет тело казненного. Ленни Блэгс работал здесь уже месяц, но все еще продолжал дергаться при виде жмуриков. Возиться с мертвым телом не проблема, даже среди ночи. Он привык к этому, когда работал в больнице. Но вот мертвые убийцы и насильники – совсем другое. С ними чувствуешь себя как-то не совсем нормально, как в романе Стивена Кинга.

Где-то наверху с грохотом включился мотор – лифт спускался вниз со своим грузом.

Его босс, Келвин Джетсон, шумно затянулся сигаретой.

– Вот он, идет. Экспресс смерти.

– Если будешь продолжать смолить эту дрянь, скоро сам на нем поедешь, – заметил Ленни, отгоняя рукой дым. Втайне он, конечно, не возражал против запаха «Мальборо» – уж лучше это, чем дышать формальдегидом и прочими запахами смерти, даже если найдется кто-то, кто станет утверждать, что это одно и то же.

– Да я и сам не прочь подохнуть, – сказал Келвин, и его серое, давно забывшее о солнце лицо сморщилось в ухмылке. – Мы со смертью старые приятели.

Раздался лязг, в лифте зажегся свет, и дверь открылась.

Келвин подмигнул:

– Нам нынче большая честь выпала, мой юный друг. Нынче мы имеем дело с конкретно знаменитой паскудиной. Перед вами не кто иной, как сама Проповедница!

– Ага, просто здорово, – буркнул Ленни, помогая напарнику вытащить каталку из лифта на площадку. Если обычно от всех этих убийц у него ползли по спине мурашки, то от этой вот королевы всех убийц мурашки были размера «кинг-сайз».

– А ты знаешь, что эта Проповедница делала со своими жертвами после того, как убивала? – спросил Келвин. Сигарета висела, прилипнув к его нижней губе, и двигалась, пока он говорил. – Доставала авторучку с каким-то специально сделанным длинным пером и засовывала его в…

– Прекрати! Заткнись, а?

Келвин засмеялся:

– Ладно-ладно, Ленни, мой маленький. Не надо так волноваться. Сходи-ка лучше в кладовку и принеси все, что надо. Мы обмоем тело прямо здесь, на свету, чтоб ты поменьше трясся от страха.

– Да вовсе мне и не страшно, – протестующе буркнул Ленни и отправился за губками, растворами и ведром для изгаженного памперса.

– Ну конечно, тебе не страшно, мой мальчик, – умильно протянул Келвин ему вслед. – Конечно, не страшно.

Ленни выкатил из кладовой тележку и подтащил ее к шкафу. Доставая губки, он заметил, что их осталось совсем мало. В воздухе повеяло каким-то легким ветерком, прохладой, словно где-то открыли дверь на улицу. Странно… Наверное, это ему померещилось. Он заполнил тележку всем необходимым и покатил ее обратно. Интересно, какую шуточку отпустит сейчас Келвин в его адрес? Келвин, однако, на сей раз молчал.

– Нам надо заказать еще губок, – сказал Ленни, подкатывая тележку. – Я вот…

Вид Келвина заставил его умолкнуть. Лицо босса было застывшее и абсолютно бледное. Губы его беззвучно шевелились. С нижней губы все еще свисал окурок, только погасший, глаза выкатились из орбит. Отличное представление, даже для такого охальника и любителя розыгрышей, как Келвин Джетсон. Да он явно не в себе!

– Келвин! Какого черта?!

Выражение лица Келвина вдруг переменилось – он взглянул на Ленни и хитро прищурился:

– Это твои шуточки, да?

Голос его звучал все же неуверенно. У Ленни аж зубы заломило.

– Ну ладно, отличный розыгрыш. Черт, как это ты успел? Я ж только на секунду отвернулся. Ну на две, не больше…

– И что? Да что тут случилось, мать твою?!

Дрожащими пальцами Келвин прикурил новую сигарету и глубоко затянулся.

– Ладно, кончай хохмить, мальчик. Ну купился я, и хватит. И когда ты только успел? Я ж всего на секунду отвернулся, на одну траханую секунду!

– Да о чем ты, мать твою?! – взорвался Ленни, но внутри у него все сжалось от страха.

Келвин отступил на шаг в сторону, и Ленни обмер. Каталка была пуста.

Тело Марии Бенарьяк исчезло.

Чертова Проповедница!

Глава 30

Бикон-Хилл, Бостон

На следующее после казни Марии Бенарьяк утро мысли Тома Картера были очень далеки от нее. Он проснулся в прекрасном настроении, чего с ним не случалось с тех пор, как произошла трагедия в Стокгольме. Не открывая глаз, он вытянул в сторону руку и тут же чуть не отдернул ее. Неужели он так никогда и не привыкнет, что Оливии больше нет? Но рука уже наткнулась на чье-то плечо. Он приоткрыл глаза и улыбнулся – рядом свернулось калачиком хрупкое тельце в просторной красной майке с короткими рукавами – Холли.

Ах плутовка! Тихонько пробралась к нему ночью! Он радостно улыбнулся – хоть какая-то компенсация за повседневную боль воспоминаний об Оливии. Холли рядом, и она здорова.

Некоторое время он лежал в неярком свете солнечных лучей, пробивавшихся сквозь занавески, и смотрел на дочь. Глаза ее были закрыты, губы чуть приоткрылись, грудь ритмично поднималась и опускалась в такт спокойному дыханию. Волосы еще как следует не отросли, но аккуратный шрам был уже почти незаметен – он рассасывался с такой скоростью, что даже Карл Ламберт был поражен.

Он протянул руку и нежно погладил стриженую головку. Всего два дня назад Холли снова прошла томографию, и при этом не было обнаружено ни малейших следов опухоли. Ее геном теперь был вполне нормальным, все его дефекты чудесным образом исчезли.

Он вскочил с постели и раздернул занавески на огромном окне, выходящем в сад. Лучи июньского солнца тут же ворвались в спальню, легли на его пижаму яркими квадратами света. Сквозь ткань он ощущал их тепло, прогонявшее леденящий холод кошмарных ночей всех последних месяцев.

Он глубоко вдохнул утренний воздух, влетающий в комнату сквозь открытую форточку, и потянулся. Сад за окном был великолепен: изумрудная зелень лужаек, алые розы, желтые ноготки – он и не помнил, когда видел его таким.

– Пап, который час?

Он обернулся – Холли сидела на постели и зевала, потирая сонные глаза.

– Почти восемь. Ты не забыла, Джас приедет к завтраку, к девяти?

– Ларри тоже?

– Нет. Он еще занят в Лос-Анджелесе, все делает свой фильм. А когда явятся твои Дженнифер и Меган?

Холли выбралась из-под одеяла и уселась на краю постели, почесывая шрамик.

– Сказали, что к половине одиннадцатого.

– Планы на сегодня есть?

– Нет, просто так поболтаемся.

Том рассмеялся и покачал головой. Вот вам ребенок, который должен был умереть! Сегодня самое фантастическое утро из всех со дня сотворения мира. Вскоре прибудут две ее лучшие подружки, и все, что ей нужно, – это просто «поболтаться». Вот и рассуждай после этого о том, что значит жить полной жизнью!

– Что случилось, папочка? – спросила Холли, вдруг посерьезнев.

Он подошел и сел рядом.

– Ты о чем это?

– Об операции.

Он помолчал. Первый раз за пять дней, прошедших после операции, она вспомнила о ней. Он намеренно не затрагивал раньше эту тему, дожидаясь, когда она сама заговорит об этом.

– Мы сумели тебе помочь, – просто ответил он.

– Мама сказала, что это ты мне помог.

– Мама? Когда?

Холли положила голову ему на плечо, устраиваясь поудобнее.

– Во сне. Когда я спала во время операции. Очень странно это было… Мне казалось, что я проснулась, а сама продолжаю спать. И мне снилось, что я стою на платформе, а ты сажаешь меня в поезд. И когда поезд тронулся, то и ты, и все остальные замахали мне, прощаясь. Там Алекс был, Джас, Джек, Дженнифер, Меган, ну все.

– А куда шел этот поезд, Холли?

– На встречу с мамочкой. И ты сказал, что и сам скоро туда приедешь.

– Да неужели? А что было потом?

– А потом мне стало грустно, что мы с тобой простились, но я радовалась, что скоро увижу мамочку. И тут она вдруг оказалась в этом же поезде, рядом со мной. И объяснила, что пришла, чтобы присмотреть за мной, чтобы я доехала туда, куда еду. Это было просто здорово, снова с ней увидеться; она была в точности такая же, как раньше, точно так же улыбалась, смеялась… Спросила, как у тебя идут дела, не беспокоишься ли ты за нас обеих. Я сказала, что у тебя все о’кей и что ты скоро к нам присоединишься, а тут поезд вдруг замедлил ход, и она начала плакать и смеяться одновременно.

Холли помолчала, потом продолжила:

– А потом она сказала, что я не сойду на той станции, где сойдет она. Что ты сумел мне помочь и заберешь меня назад. Мне не было слишком уж грустно, потому что я знала, что когда-нибудь все равно увижу ее, а самой мне хотелось увидеть тебя. А в следующий момент я поняла, что проснулась, и увидела Джас, и мне очень захотелось пить…

– Ничего себе сон! – сказал Том.

Холли чуть отстранилась и посмотрела ему в глаза.

– Так как тебе удалось помочь мне? Вылечить меня? – тихо спросила она.

Он вздохнул. Объяснить это непросто. Он до сих пор не до конца уверен, что сам понимает, как это произошло.

– Я вылечил тебя с помощью особого лекарства, – наконец сказал он.

– Что за лекарство?

– Лекарство такое особенное, что сначала действует не на самого больного. Мне пришлось принять его самому, чтобы помочь тебе, излечить тебя.

– Тебе пришлось принять лекарство, чтобы вылечить меня?

Том кивнул. И вспомнил, как его осенило во время операции; как он в самый критический момент понял суть причинно-следственной связи, почему мыши, получившие инъекцию сыворотки, излечивались лишь тогда, когда содержались в клетках по две или по три, в то время как содержавшиеся поодиночке погибали. Озарение пришло как молния. Он понял, что мыши, воздействуя друг на друга, исцелялись и что гены из Назарета влияют не непосредственно на реципиента, но через реципиента.

– Понимаешь, Холли, это лекарство действует только так: оно дает одному человеку возможность и способность помочь другому. Его нельзя применять самому, чтобы вылечиться, его должен принимать кто-то другой.

Холли некоторое время обдумывала услышанное, потом с серьезным видом кивнула.

– Понимаю, – сказала она, вставая с кровати, явно не слишком озабоченная тем, что он ей только что сообщил.

– Понимаешь?

Она лишь пожала плечами, словно они обсуждали новый фильм:

– Ну да, видимо, это вроде такого крутого программного обеспечения, которое не влияет на компьютер, в котором оно установлено, но может делать страшные вещи с другими, которые к нему подключены.

Том кивнул:

– Да, приблизительно так.

– Кажется, это довольно просто, – заметила Холли, направляясь в ванную. И, уже стоя в дверях, небрежно спросила: – А почему ты не использовал это лекарство раньше?

Том крякнул и швырнул в нее подушкой.

– Да потому, умница, что все совсем не так просто!

Двое полицейских, наблюдавших за домом, понуро сидели в своей машине. Они провели на дежурстве долгую и скучную ночь и сейчас то и дело поглядывали на часы. Смена должна прибыть через полчаса. Чередуясь, полицейские сидели в засаде возле этого дома все последние шесть месяцев, с самых похорон Оливии, миссис Картер, в декабре. За все время здесь ровным счетом ничего не произошло. И хотя ни один из копов никогда не произносил этого вслух, оба считали, что их присутствие нужно скорее для спокойствия мистера Картера, чем для его безопасности.

Билл, он был покрупнее, потирая слипающиеся глаза, лениво возражал:

– Лу, тут и говорить не о чем. Али был самый лучший.

Лу пожал плечами и откусил кусок сандвича с копченой говядиной.

– Трепло он, конечно, порядочное, это да. Но как боксер – слабак. Тайсон в свои лучшие годы сделал бы из него котлету.

Билл разразился смехом:

– Тайсон? Да Али этого Тайсона и близко бы к себе не подпустил! Он бы просто танцевал вокруг него.

Ни тот ни другой не обратили никакого внимания на приземистую фигуру в бейсбольной шапочке с логотипом «Бостон ред сокс», тащившуюся по подъездной дорожке к дому Картера. Нет ничего необычного в том, что в субботу Тед опять явился повозиться в саду.

– Мы не о танцах спорим, – гнул свое Лу. – А о боксе. Если иметь в виду всякие там пидорские пируэты, тут Али, конечно, орел! Но в настоящем бою Тайсон его просто прибил бы!

Они увлеклись спором, и даже если и заметили, что Тед сегодня стал как-то повыше ростом и держится прямее, чем обычно, то не придали этому никакого значения.

Джасмин Уошингтон поставила кофейную чашку на стол и хмуро посмотрела на Тома. Они сидели в оранжерее, стол был заставлен посудой, оставшейся после завтрака.

– Значит, гены вырабатывают какие-то химические вещества, которые могут передаваться при соприкосновении? – спросила она. – А на самого реципиента эти вещества не действуют?

Том пожал плечами:

– Выходит, так…

Джасмин покачала головой и обернулась к Холли. Покончив с завтраком, она приготовилась покинуть их и уже вышла из-за стола. Проходя мимо, она подставила ладонь, и Джасмин, улыбнувшись, шлепнула по ней своей ладонью:

– Пока, Холли.

– Ты уверен, что она в полном порядке? – спросила Джасмин, когда шаги Холли стихли.

– В полном. Все анализы говорят, что она никогда не была здоровее.

– И все эти гены… – задумчиво произнесла Джасмин. «Из-за того, что ты всего лишь прикоснулся к ней», – продолжила она мысленно.

Том протянул руку через стол к кофейнику, чтобы подлить им еще кофе. Джасмин поймала себя на том, что не может оторвать взгляд от его ладони – всего лишь прикосновение вернуло Холли к жизни! Волосы у нее на затылке шевельнулись. Ей трудно было поверить в то, что убийца, Мария Бенарьяк, родилась с набором целительных генов, таких же как у Христа, но еще труднее оказалось поверить в то, что целительной способностью обладает теперь и Том Картер. И, что совершенно очевидно, гены, подобные генам из Назарета, вовсе не обязательно принадлежат мессии. Они даже не гарантируют, что их носитель – хороший и добрый человек. Гены из Назарета – лишь редчайший, Богом ниспосланный талант, который растянул христианское понятие свободной воли до крайнего предела. И вовсе не обязательно совершать добрые дела, даже если Господь благословил тебя такими безграничными способностями. Кто-то ведь выбирает убийство, а не спасение людей. Джасмин улыбнулась. Том Картер, закоренелый атеист, сумел раскрыть благородную силу этих генов, использовал свои знания, чтобы выиграть в лотерее, придуманной самой Природой, и сам в итоге приобрел эту удивительную способность.

– Ну и что ты думаешь по поводу таинственного третьего гена? Как он работает? – продолжала она выспрашивать коллегу.

– Еще не до конца уверен, что понял.

Том помолчал, собираясь с мыслями.

– Но, отталкиваясь от первых результатов анализа ДАНа, можно сказать, что ген Назарет-3 – управляющий ген, который активизирует и регулирует работу двух других генов. А судя по полученным данным, думаю, что он также явно взаимодействует с организмом реципиента. Мне кажется, он выполняет не менее трех основных функций.

Том поставил кофейник и начал загибать пальцы.

– Первая – стартовая, и она, видимо, связана с генами, которые контролируют эмоции и мыслительные процессы, так что реципиент может сам решить, когда ему включить – или не включить – в работу целительные гены. Вторая функция – контроль; активизация и регулирование работы генов Назарет-1 и Назарет-2, которые, соответственно, ремонтируют и регулируют ДНК, чтобы воздействие на поврежденные клетки пациента было максимальным. Третья функция – доставка оптимизированных генетических инструкций, приказаний клеткам организма. Мне представляется, что это агент типа феромонов – он выделяется и проникает сквозь кожу. Целительная программа передается через прикосновение.

– Но ты по-прежнему не знаешь, как именно они работают?

– Не знаю. Мы, видимо, еще долгие годы не будем точно понимать, как функционируют гены. Но я точно знаю, что реципиент должен захотеть, чтобы это произошло, и верить, что это может произойти, – хоть на эмоциональном, хоть на сознательном уровне.

Джасмин улыбнулась и допила свой кофе.

– Звучит прямо как старое доброе «верую»! Божий дар, ну надо же!

Том улыбнулся:

– Может, ты и права. А что касается этого дара, то он, должно быть, исключительный. Это единственный известный мне ген, который надо отдать, чтобы он сработал.

Джасмин подняла чашку, словно желая произнести тост:

– Ну что ж, блаженнее давать, нежели принимать.

Том рассмеялся:

– Лучше не скажешь.

В оранжерею вошла Холли, держа в руках свежий номер «Бостон глоб».

– Газету принесли, – сообщила она, положив ее на стол и направляясь к двери в сад.

– Где же твои подруги? – спросил Том, привычно взявшись за газету и бегло проглядывая первую полосу в поисках интересных новостей.

– Через полчасика явятся, – ответила Холли, открывая дверь, и тут же воскликнула: – Ой, а я и не знала, что Тед придет сегодня! Я думала, они с Марси отправились на Мартас-Винъярд.[48]48
  Мартас-Винъярд – остров в Атлантике к югу от Бостона, летний курорт.


[Закрыть]

– О’кей, Хол, – запоздало пробормотал Том.

Холли уже вышла в сад. От Джасмин не укрылась произошедшая в Томе мгновенная перемена. Лицо его нахмурилось, он резко побледнел.

– Черт возьми!

– Что такое, Том? Что случилось?

Том почувствовал, как в желудке у него стремительно разворачивается холодная змея. Передовая была посвящена визиту президента США в Китай, но ниже, в рубрике «Последние сообщения», стоял заголовок «Найти Проповедницу», а под ним – две фотографии. Первый снимок был сделан вскоре после вынесения приговора – на нем Мария Бенарьяк была изображена в профиль, второй – в момент казни. Он успел разглядеть на нем Изекьеля де ла Круа. Но вовсе не это вызвало у него приступ ужаса.

В заметке сообщалось, что, хотя приговор приведен в исполнение, тело Марии Бенарьяк исчезло из морга. Когда же Том дошел до упоминания способа, которым исполняли приговор – смертельная инъекция, – то от его настроения не осталось и следа.

Холодная змея шевельнулась у самого горла. Стоп!

Что это ему тогда, на Корсике, рассказывала мать Клеменца?

Мария сумела нейтрализовать действие пчелиного яда. Так, кажется, говорила эта монахиня? Нейтрализовала действие яда!

Он тут же вспомнил, в какое состояние пришла Мария, когда он рассказал ей о действии генов. Она была просто потрясена!

Черт побери, да она же заранее все спланировала! Она рассчитывала на воскрешение!

– Что стряслось, Том? – снова спросила Джасмин, наклоняясь вперед.

– Эта проклятая ведьма, кажется, снова оседлала свою метлу и улетела прочь! – и он протянул ей газету.

Джасмин прочла заметку, и только и смогла, что рот открыть от изумления.

– Что это означает?

– Ты разве не понимаешь? Она на то и надеялась, что ее казнят с помощью смертельной инъекции! А она потом использует свою генетическую способность нейтрализовывать яды и вновь оживет. Она знала, что может их нейтрализовать. Она уже так делала – на других.

– Не верю! В любом случае это не может сработать на себе! Да и кто бы помог ей оттуда выбраться?

– Не знаю, – произнес Том и отвернулся к окну. Холли возле куста роз нюхала цветы. Позади нее он увидел Теда – садовник шел через лужайку по направлению к сараю. Как всегда, в своей неизменной шапочке «Бостон ред сокс». Вот только походка у него сегодня какая-то не такая. Он перестал горбиться? И кажется, стал выше ростом… Том следил за ним, пока он не открыл дверь и не скрылся в сарае.

Тед… Тед… Что сказала про него Холли только что? «Ой, а я и не знала, что Тед придет сегодня. Я думала, они с Марси отправились на Мартас-Винъярд». Так Тед же там!!! На Мартас-Винъярд!

По спине его вдруг прошла волна холода, но это была более ярость, чем страх. Том судорожно ухватил Джасмин за плечо. Она оторвалась от газеты и подняла на него удивленный взгляд.

– Джас, только никаких вопросов! Немедленно! Беги и зови полицейских, они у входа. Скажи, что мы с Холли в опасности. Давай, быстро!