Текст книги "Код мессии"

Автор книги: Майкл Корди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

Глава 2

Суббота, 21 декабря 2002 года.

Бостон, штат Массачусетс

Чего доктор Джасмин Уошингтон никак не могла понять, так это почему Том Картер предпринял это. Во всяком случае, почему так скоро после убийства жены. Может быть, дело в опухоли, которую шведский хирург обнаружил в мозгу Оливии, когда анатомировал ее? Но какова бы ни была причина, Джасмин была вне себя от бешенства.

Лужайки на кладбище Маунт-Эшберн были белы от инея, такого же цвета было и зимнее небо. Бледное послеполуденное солнце не могло согреть даже жалкой сотни людей, собравшихся в этом лишенном цвета месте, чтобы попрощаться с Оливией.

Джасмин Уошингтон стояла между своей крестной дочерью и своим высоченным женихом, Ларри Страммером. Она с облегчением отметила, что газетчики хотя бы сегодня сохраняют уважительную дистанцию, равно как и полицейские, которые, стараясь не бросаться в глаза, охраняют церемонию. Помимо родственников Оливии здесь были многие сотрудники компании «Джиниус» и коллеги Тома из научного и медицинского мира. Джасмин узнавала многих из собравшихся. Губернатор штата стоял рядом со шведским послом – тот прибыл сюда, чтобы выразить соболезнования от имени своих соотечественников. Недалеко от них Джасмин заметила учителей начальной школы южного Бостона, где Оливия преподавала английский и музыку. Дети из ее класса также были здесь, но держались тихо и незаметно. Оливия могла бы ими гордиться.

Джасмин была слишком зла, чтобы оплакивать смерть своей лучшей подруги. Она и так за прошедшие одиннадцать дней выплакала слез больше, чем за все прожитые тридцать три года.

Джасмин все еще была запуганным, затурканным ребенком из грязного муниципального района, когда получила стипендию и поступила в Стэнфорд, где и познакомилась с Оливией. Получить престижную стипендию, чтобы учиться на отделении компьютерных технологий одного из самых лучших университетов страны, в то время казалось ей огромным достижением. Пока она была ребенком, ее родители, строгие баптисты, запрещали ей гулять по улицам южного Лос-Анджелеса, так что свой первый компьютер она собрала в одиннадцать лет и большую часть того периода, когда формируется характер и привычки человека, провела в киберпространстве. По иронии судьбы именно компьютерная ошибка свела ее с будущей подругой по комнате в общаге Стэнфорда – артистичной блондинкой, стопроцентной американкой из штата Мэн, занимающейся английской литературой. У Джасмин и теперь все еще появлялась на лице улыбка, когда она вспоминала, как они обе потянулись тогда друг к другу, несмотря на полную свою противоположность.

Джасмин поплотнее закуталась в свое кашемировое пальто канареечного цвета. Это было самое яркое, что она сумела откопать для похорон в своем гардеробе. Ее подруга одобрила бы этот выбор. Она посмотрела на Тома, Джека и других, что несли гроб. И вздрогнула, заметив, как Том осторожно ставит свою раненую ногу, хотя эта боль, несомненно, отвлекает его от гораздо более сильных страданий. Если уж она сама не понимает, как смогла пережить эти последние одиннадцать дней, то для него они, вероятно, были сущим адом. И тем не менее она все равно не смогла подавить свою злость, вспомнив о том, что он делает. Или по крайней мере ей казалось, что делает. Следы, обнаруженные ею сегодня утром в лаборатории, еще не дают достаточных оснований для точных выводов. И все же…

Она опустила взгляд на свою крестную дочь, которая стояла рядом с дедом, седовласым и щуплым Алексом Картером. Интересно, как этот практически уже вышедший в отставку профессор теологии из Гарварда объяснил бы, почему застрелили Оливию? В шведской полиции – а теперь и в ФБР – считают, что на Тома покушался какой-то активист из некоей организации, выступающей против экспериментов с генетикой. Но несмотря на то что убийца заснят на пленку, они до сих пор не имеют никакого представления о том, кто он такой и почему это сделал.

Психиатры и психологи, однако, очень довольны тем, как с ситуацией справляется Холли. Никаких признаков спутанного сознания, никаких инстинктивных попыток отгородиться от случившегося – девочка очень четко, почти в деталях помнила, как застрелили ее мать. Во многом она оказалась гораздо более, чем кто-либо другой, подготовленной к тому, что случилось. Джасмин даже слышала, как Холли не раз спрашивала Тома, как он справляется с этим несчастьем. Именно ее мужество, да еще то, что Холли так быстро пришла в норму, и вызывало у Джасмин неукротимый гнев на ее отца.

Она взглянула на бледное лицо Тома, когда он вместе с другими опускал гроб на землю. Чем больше она смотрела в его синие глаза, тем больше видела в них что-то еще, кроме горя, – страх или нечто очень на него похожее. Всякий раз, когда Том бросал взгляд на дочь, Джасмин все более убеждалась в том, что замеченное ею сегодня утром в лаборатории было делом его рук.

Наверное, это имело какую-то связь с опухолью, обнаруженной шведским патологоанатомом в мозгу Оливии во время вскрытия. Опухолью, которая по всем признакам должна была ее убить, если бы этого не сделала пуля. Мать Тома тоже умерла от похожей опухоли – это случилось лет тридцать назад; Джасмин прекрасно об этом знала. И не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, почему Том направил все силы своего могучего интеллекта на борьбу именно с этой болезнью, не только получив диплом хирурга в Университете Джонса Хопкинса на два года раньше, чем его однокурсники, но и защитив потом докторскую диссертацию по генетике в Гарварде, причем с легкостью, недоступной большинству выпускников высших учебных заведений. И все же тот факт, что его мать и его жена страдали одинаковой формой рака, вовсе не оправдывал проведение полного генетического сканирования Холли.

Том отошел от гроба, а Джасмин вдруг вспомнила свой третий год в Стэнфорде. С тех пор прошло больше двенадцати лет. Она тогда считала себя ужасно умной – но только до того момента, когда явилась на лекцию, которую читал дважды доктор медицины Том Картер. Это уже было имя в генетике, хотя Тому тогда едва перевалило за тридцать. Он считал генетические методы лечения единственным путем борьбы с раком и наследственными заболеваниями. В то время его компания «Джиниус» занималась соответствующими испытаниями: получением белков, выращенных методами генной инженерии, таких как рекомбинантный интерлейкин-2 и гормон роста. Компания была относительно небольшая, но продолжала развиваться и завоевывать авторитет.

Лекция Тома в Стэнфорде называлась «Использование компьютеров в дешифровке генома человека». Джасмин хорошо помнила, как с трудом подавила смешок, когда этот высокий и нескладный мужчина с дикой прической поднялся на кафедру. Но как только он начал говорить, ей тут же стало не до смешков – он говорил о гибриде компьютера и микроскопа, с помощью которого можно полностью прочесть геном по его образцу, записанному в ДНК одной-единственной клетки организма человека. Аппарат, о котором шла речь, мог бы расшифровать любой из сотен тысяч генов любого человека всего лишь по волосяной луковице. Том Картер поставил своей целью не более и не менее, как расшифровать математическое обеспечение всей человеческой расы! Вот тут-то к Джасмин и пришло решение: она непременно должна работать с этим человеком, она готова разделить его научные взгляды, его видение будущего генетики.

Более трех лет назад они превратили его дерзновенные планы в реальность, создав геноскоп. Но сейчас одна только мысль, что Том мог испытывать его на своей совершенно здоровой дочери, заставляла ее негодовать. Каковы бы ни были у него для этого причины, каким бы ни был он гениальным исследователем, но сейчас Том Картер повел себя как совершеннейший глупец!

Том, прихрамывая, подошел к ним и встал между Алексом и Холли. Священник начал заупокойную службу, и Том взял Холли за руку.

Джасмин попыталась перехватить его взгляд, но он смотрел прямо перед собой, на вырытую в земле яму. Ладно, сказала она себе, время еще есть. Даже если он уже провел сканирование, она еще успеет помешать ему узнать его результаты.

Том не ощущал взгляда Джасмин, не слышал слов священника, стоявшего у могилы. Мысли его были только об Оливии. Только о том, что он виноват в ее смерти.

То, что он встретил Оливию и женился на ней, было его самой большой и самой незаслуженной удачей. Он никогда не умел общаться с женщинами, он видел в них хоть и очаровательных, но все же обременительных существ, отвлекающих от работы. Он и сейчас еще не мог понять, как и чем ему удалось привлечь внимание тех нескольких подружек, что у него все же были. Все они были умны и очень красивы, а он никогда ни за одной из них не ухаживал. Он был для них чем-то вроде приемного ребенка, к тому же проблемного. Почему-то они были уверены, что любовь и ласка со временем могут сделать из него «правильного» мужа. И все в конце концов отказывались от этого предприятия.

А вот с золотоволосой Оливией Джейн Мэллори все было по-другому. Когда не по годам развитая Джасмин познакомила Тома со своей «сокамерницей», до него вдруг дошло, что имели в виду поэты, говоря о любви с первого взгляда. Его реакция на нее имела совершенно клинические симптомы: потные ладони, жуткое сердцебиение, потеря аппетита, рассеянность. Он без труда их идентифицировал, однако сама болезнь и ее течение были более метафизического свойства и научному анализу не поддавались. И с какого-то момента Оливия стала для него столь же необходима, как любая часть его собственного тела. С этого времени он начал преследовать ее со страстью, какую раньше проявлял только по отношению к своей работе. Восемь месяцев спустя, в Париже, она поразила его, приняв его предложение. Он не умел танцевать, но в ту ночь на Монмартре совершенно забыл об этом и они протанцевали всю ночь до рассвета.

А теперь она мертва. Он все еще не мог в это поверить. Только вчера он был в оранжерее в их доме на Бикон-Хилл, в ее любимой оранжерее. Он зашел туда, словно рассчитывая застать ее там читающей или ухаживающей за цветами. Какая-то часть его мозга все еще пребывала в уверенности, что Оливия всегда будет жить в этом доме, в соседней комнате.

Он почувствовал, как маленькая ладошка Холли сжимает его руку, и, опустив взгляд, встретился с нею глазами. Она так отчаянно старалась не заплакать, что если бы он не был в таком оглушенном состоянии, то заплакал бы вместо нее.

Он склонился к ней и прижал к себе, пытаясь заставить забыть о боли.

– Мне так не хватает мамочки, папа, – пробормотала она сквозь приглушенные рыдания. – Ну почему этот негодяй ее убил?!

– Мне ее тоже не хватает, Холли. Мне тоже. Но она теперь в полной безопасности, и все будет в порядке, – прошептал он ей в ухо. Только вот сам он вовсе не был уверен, что все у них даже когда-нибудь снова будет в порядке. Ему хотелось хоть как-то облегчить ее горе, забрать его себе. Его собственная боль таилась где-то так глубоко, что до нее было не добраться. Он был совершенно опустошен и не испытывал каких бы то ни было чувств к тому мерзавцу, который сделал это.

Только чувство собственной вины пробивало все защитные барьеры. Когда он благодарил Джека за то, что тот спас ему жизнь, оба они отводили взгляд, избегая смотреть друг другу в глаза; оба понимали, что мгновенная реакция Джека не только спасла жизнь Тому, но и убила Оливию. Том перенес вес тела на раненую ногу, предвкушая спасительный приступ боли. В ногу ему попала всего одна пуля, остальные изрешетили тело Оливии.

Чувство вины не ограничивалось только этим. Оно пробуждало в нем воспоминания о смерти матери и о том, как он был бессилен помочь ей. Позднее, когда он узнал, что у Оливии тоже была опухоль, его поразило новое чувство вины. Он инстинктивно вновь прижал к себе Холли. Может быть, уже выпущены и другие пули, более медленные, пули, которые снова пролетят мимо него, поразив на сей раз еще более уязвимую мишень?

Это следовало выяснить.

Священник продолжал монотонно читать заупокойную молитву, пока гроб опускали в землю. И только в тот момент, когда он смотрел, как последние, слабые лучи солнца отражаются от бронзовых ручек гроба, только тогда Том понял, что жена покидает его насовсем, что солнце никогда уже не сверкнет в ее золотистых волосах. Вместе со всеми он и Холли бросили по горсти земли на крышку гроба и теперь терпеливо ждали, пока священник закончит свою молитву.

Когда погребение закончилось и все начали расходиться, он почувствовал, что кто-то дернул его за рукав. Он обернулся и увидел Джасмин – она смотрела прямо ему в глаза. Она была одна, ее жених Ларри уже шел к машине.

– Ты не можешь подождать до поминок?

– Нет!

Алекс Картер стоял рядом с сыном. Жесткие черты лица под копной светлых волос, пронзительный взгляд сквозь стекла элегантных очков – он выглядел так, словно беседует с одним из своих студентов-теологов.

– А в чем дело?

– Мне нужно кое о чем переговорить с Томом, – ответила Джасмин, многозначительно взглянув на Тома. – Наедине!

И Том вдруг все понял. Утро прошло в жуткой спешке, так что он бросил все в лаборатории неубранным, решив, что наведет порядок после, когда вернется туда, чтобы узнать результаты анализа. Джасмин скорее всего влезла в его компьютер и догадалась, что он затеял.

– Папа, ты не мог бы взять с собой Холли? Мы скоро придем.

Алекс недоверчиво уставился на него.

– Ты должен идти вместе со всей семьей, – сказал он. – Вместе с Холли.

Том поднял руку:

– Папа, пожалуйста, не надо. Сейчас я ничего не могу тебе объяснить.

Он опустился на колено и посмотрел на Холли. Ее личико скривилось от горя и обиды. Глаза были красные.

– Холл, мне просто надо кое о чем поговорить с Джас. Возвращайтесь с дедушкой, я тоже скоро приду. О’кей?

Ему очень не хотелось оставлять ее сейчас, но не мог же он обсуждать с Джасмин этот вопрос в присутствии дочери. Прижав Холли к себе, он поцеловал ее в щеку.

– Мы скоро придем. О’кей?

Она едва заметно кивнула, силясь понять, в чем дело.

– Но, Том… – снова запротестовал Алекс.

– Папа, я тебе все объясню потом, – сказал Том, взял Джасмин за локоть и повел ее к машине, не обращая внимания на желающих принести ему свои соболезнования.

– Когда ты намерен проверить результаты сканирования Холли? – спросила Джасмин, едва захлопнула за собой дверцу.

Том молчал. Он ощущал странное облегчение от того, что она все уже знает. Он ненавидел всякие тайны и недомолвки.

– После поминок, – наконец произнес он.

– Зачем ты это сделал, Том?

– У меня нет выбора. Мне необходимо знать.

– Вздор! – воскликнула Джасмин. – Чушь собачья! Геноскоп выдаст тебе данные, которые тебе и видеть не захочется! Да и не нужно тебе это знать! Тем более сейчас.

В двух милях к северо-востоку, за территорией Гарвардского университета, располагался кампус компании «Джиниус байотек дайагностикс». Сейчас тут было тихо. Большинство сотрудников головного офиса компании не работали по субботам и, уж конечно, по вечерам. Помимо территории, освещенной галогенными лампами системы безопасности, позволявшей телекамерам наружного наблюдения непрерывно следить за прямоугольными зданиями производственных помещений в восточной части, где выращивали белки, остальная часть кампуса лежала во тьме.

В огромной пирамиде из специального тонированного стекла, меняющего свой цвет в зависимости от освещенности, светилось лишь несколько окон. Здесь, в этой доминирующей над всей территорией громаде, располагалась штаб-квартира крупнейшей в мире компании, занимающейся исследованиями в области генетики. Но на верхних этажах, где помещались коммерческие отделы, зал совещаний и большая часть кабинетов директоров компании, включая кабинет Джека Николса, было темно. Одно окно светилось в лабораторном комплексе, занимавшем два средних уровня. На первом этаже единственными источниками света были атриум, служивший приемной, и совершенно пустой сейчас отдел приема и обработки информации, которым заведовала Джасмин Уошингтон и где обрабатывались данные, поступавшие из филиалов компании «Джиниус», разбросанных по всему миру. Ввиду приближающегося Рождества пустовала и небольшая палата в больничном отсеке на первом этаже и также была погружена во тьму.

Пока Том Картер и Джасмин Уошингтон были на поминальном обеде, в кампусе «Джиниус» дежурили только двое охранников у главных ворот и еще двое, следившие за мониторами камер наружного наблюдения, установленными в атриуме пирамиды.

И все же был тут один работающий мозг – на втором этаже стеклянной пирамиды, в одном из отделов лаборатории имени Менделя.[4]4
  Мендель, Грегор Иоганн (1822–1884) – австрийский естествоиспытатель, основоположник учения о наследственности, положившего начало генетике как науке.


[Закрыть] Мозг принадлежал аппарату по имени ДАН, названному так одним из его создателей (он просто составил анаграмму из английской аббревиатуры дезоксирибонуклеиновой кислоты, ДНК – DNA).

В 1990 году, после многочисленных конференций 80-х, был дан старт самому значительному научному предприятию со времен космической программы «Аполлон» – проекту «Геном человека». Его цель была проста: определить каждый в отдельности и все из сотни тысяч или приблизительно такого количество генов, формирующих «модель» любого человеческого существа, расшифровав три миллиарда знаков в генетической программе ДНК человека. Поначалу возглавляемый Джеймсом Уотсоном, одним из первооткрывателей структуры ДНК, проект «Геном человека» охватил весь мир, причем ученые всех национальностей проявили беспрецедентный энтузиазм и готовность к сотрудничеству. Но к середине 90-х, несмотря на ряд крупных достижений, конкурирующие группы исследователей начали патентовать гены, которые им удалось расшифровать, и жизненно необходимый дух сотрудничества был утрачен.

В начале 1989 года доктор Том Картер независимо от других разработал концепцию нового аппарата, наполовину компьютера, наполовину микроскопа, который мог бы читать ДНК прямо с хромосом в клетке организма – примерно таким же образом, как кассовый сканер в супермаркете считывает штрихкод с товара. К началу 1990 года он окончательно доработал теоретическое обоснование своего аппарата, но для его работы был нужен более мощный компьютер, чем все тогда существовавшие, чтобы концепция превратилась в реальность. В том же году, читая лекцию в Стэнфорде, он встретился с юной студенткой, занимавшейся компьютерными технологиями и буквально помешавшейся на идее создания процессора на белковой основе. Это была Джасмин Уошингтон. Через девять лет они создали геноскоп и преуспели там, где ученые всего мира потерпели фиаско, выявив местоположение и функцию каждого из всех 99 966 генов, которые определяют сущность любого человеческого существа.

Один из этих геноскопов сейчас и издал низкий рокочущий звук, когда его «глаз» просканировал три миллиарда знаков в структуре ДНК, которую он только что расшифровывал.

«АТГ-ААГ-ГАТ-АЦГ-ЦТА-ТЦА…» – считывал «глаз».

ДАН, как и все геноскопы в штаб-квартире компании «Джиниус» и в ее наиболее продвинутых лабораториях, был версией четвертого поколения. Он мог одновременно сканировать до пятидесяти образцов. В тот вечер, однако, он сосредоточился на одной конкретной клетке человеческого организма.

Маленькие цветные индикаторы размером с кошачий глаз, установленные на черной поверхности гибкой «шеи», в которой помещался управляемый лазером электронный микроскоп, он же «умный глаз», беспрерывно мигали. Они сигнализировали, что объективы высокой разрешающей способности переносят свое внимание и фокус с одного намагниченного фрагмента ДНК на другой, считывая закодированные гены как многоцветный штрихкод.

Урчание исходило из овального черного ящика, который являл собой тело аппарата, формой напоминающего лебедя. В нем находился «мозг» геноскопа: биокомпьютер седьмого поколения, настолько мощный, что его можно было назвать виртуальным человеческим мозгом. Он полностью копировал работу нейронных связей. В известном смысле это было почти живое существо: в нем использовался светочувствительный сложный белок, бактериородопсин, который способен устанавливать логические связи неизмеримо быстрее и качественнее, чем микрочипы. Этот процессор мог работать в тысячу раз скорее, чем его самые современные электронные конкуренты. ДАН урчал, пока его виртуальный мозг занимался расшифровкой данных, посылаемых ему «умным глазом», транслируя генетическую программу одного из организмов, которые создали его самого. Человека.

ДАН был одним из шести аналогичных аппаратов в компьютерном отделе лаборатории имени Менделя. Все блестящие белые рабочие поверхности помещения были идеально чисты.

За исключением одной.

На ней лежали использованный пластиковый картридж и портативный микроскоп, рядом с ванночкой, наполненной намагниченным флуоресцентным красителем и агар-агаром, валялась пипетка. Чуть дальше стояла подставка с пробирками, мензурка с водой и лежало лабораторное предметное стекло с мазком слюны для анализа – во всем были видны следы торопливого приготовления образца для генетического сканирования.

Процесс подготовки образца для анализа был стандартным. Сначала необходимо получить генетический материал – для этого вполне годились волосяная луковица или мазок слюны. После этого под микроскопом отделялась одна клетка, потом ее помещали в пробирку и заливали намагниченным флуоресцентным гелем. Это давало возможность высветить двадцать три пары хромосом данной клетки и окрасить каждое из четырех нуклеотидных оснований в разные цвета. Затем окрашенная клетка запечатывалась в биологически стерильный пластиковый картридж, который вставляли в «грудь» «черного лебедя» – геноскопа, который анализировал полученную информацию.

«ЦАТ-АЦГ-ТАГ-ГАЦ…» – продолжал считывать «умный глаз» ДАНа двойную спираль ДНК, свернувшуюся среди двадцати трех пар хромосом клетки, выделяя различные цвета оснований, которые формируют секции спирали; полученная информация уходила по длинной шее «лебедя» в его «мозг», и тот продолжал проверять сочетания и последовательность «букв» генетического кода – каждое такое сочетание представляло собой нуклеотидное основание: цитозин, аденин, гуанин, тимин,[5]5
  Аденин, гуанин, цитозин, тимин – пуриновые (два первых) и пиримидиновые (два последних) нуклеотидные основания; содержатся во всех живых организмах в составе нуклеиновых кислот. Каждое является одной из 4 «букв» генетического кода (соответственно А, Г, Ц и Т). Тройка нуклеотидов (кодон или триплет) – единица генетического кода. Последовательность кодонов в гене определяет строение синтезируемого данным геном белка.


[Закрыть] – а затем считывал гены, ими сформированные. ДАН постоянно консультировался с собственной непрерывно пополняющейся базой данных и нейронной сетью, чтобы определить цепь аминокислот, кодируемых каждым геном, проверяя, какие именно аминокислоты есть в цепи, сколько их и в каком порядке они расположены. В итоге виртуальный мозг мог определить, какой белок будет синтезирован.

Белки – это строительные кирпичики жизни. Через них гены осуществляют любые физиологические изменения в любом организме, определяя, какие клетки формируют какой орган, решая, как клетки будут делиться и отмирать. Через их посредство наши гены заставляют расти волосы, управляют перевариванием пищи в желудке, вызывают слезы и слюноотделение и даже определяют день нашей естественной смерти – так же точно, как и день нашего рождения.

ДАН, который сейчас столь угрожающе гудел и рокотал в лаборатории, был занят считыванием кода генетической наследственности, записанной в клетке человеческого организма, запечатанной в стерильный контейнер; определял все физические характеристики – от цвета глаз до формы носа; выявлял основные данные – от интеллекта до спортивных способностей; предсказывал все заболевания, начиная с цистита и кончая раком.

Внезапно тон рокота изменился и все индикаторы на «шее» «лебедя» один за другим погасли, оставив светиться только красный индикатор готовности к дальнейшей работе. Геноскоп выполнил поставленную перед ним задачу. Он перевел три миллиарда «знаков» данного генома, просмотрев и проверив все 99 966 генов и каждый в отдельности.

Всего за нескольких часов геноскоп расшифровал генетический приговор, вынесенный живому организму, известному под именем Холли Картер, – код, определявший его существование, и, проделав это, прочел ее смертный приговор.

Спустя два часа тридцать шесть минут закончился поминальный обед. Том Картер, уложив Холли спать, вместе с Джасмин ехал по направлению к кампусу. Охранники в сторожке у ворот помахали ему руками, впуская машину на территорию, как только фары его почти антикварного «мерседеса» высветили хромированные буквы на черной пластине:

«ДЖИНИУС БАЙОТЕК ДАЙАГНОСТИКС»

Ваши гены. Ваше будущее. Ваш выбор

Следуя по подмерзшей дорожке, «мерседес» миновал белковое производство, оставшееся справа, потом небольшой фонтан посреди лужайки. Впереди из темноты возникла гигантская пирамида. Проехав мимо въезда в подземный паркинг, «мерседес» вырулил прямо к главному входу.

– Ты действительно хочешь все это проверить, до самого конца? – спросила Джасмин. – Господи, Том, это же сплошная глупость!

Том выключил зажигание.

– Ты все еще не поняла. Дело вовсе не в том, что я этого хочу. Бог ты мой, да это самое последнее, что мне действительно хотелось бы сделать! Но мне просто необходимо это сделать! И тебе вовсе не обязательно идти со мной, Джас.

– Да, верно, – пробормотала Джасмин, безнадежно вздохнув. Выйдя из машины, она с силой захлопнула дверцу. – И все же я не понимаю…

– Я уже говорил тебе, Джас. Глиобластома,[6]6
  Глиобластома (мультиформная спонгиобластома) – крайне злокачественная опухоль головного или спинного мозга, быстро развивающаяся и растущая из межуточной ткани (глии).


[Закрыть] обнаруженная в мозгу Оливии, мало отличалась от астроцитомы,[7]7
  Астроцитома – злокачественная или доброкачественная звездообразная, медленно развивающаяся глиальная опухоль в головном или спинном мозге.


[Закрыть] от которой умерла моя мать.

– О’кей, у Оливии была опухоль мозга, но она погибла и ты не в силах вернуть ее назад.

Том покачал головой – он слишком устал и отупел, чтобы спорить. Джасмин – гениальный специалист, но совершенно не выносит неопределенности. Для нее все либо черное, либо белое, правильное или неправильное, прямо как бинарный код, который является основой столь любимого ею языка программирования. Даже ее совершенно нелогичная на этом фоне вера в Бога была, насколько это зависело от нее самой, неопровержимым фактом. Подойдя к стеклянным дверям главного входа, Том положил руку на сенсорный замок и дождался ответного шипения – замок идентифицировал его ДНК и открыл дверь.

– Во всяком случае, то, что произошло, означает, что Оливии почти не пришлось страдать, – заметила шедшая позади него Джасмин. Голос ее сейчас звучал мягче.

Том кивнул охранникам и пошел, тяжело ступая по мраморному полу, мимо отдела обработки информации к стеклянным дверям лифтов.

– Вот в этом все и дело, Джас, – ответил он. – Я не желаю, чтобы Холли страдала, как страдала моя мать и как пришлось бы страдать Оливии. Неужели тебе это не понятно? Мы уже знаем, что все виды рака мозга имеют сложный генетический компонент. В меня не попали пули, которые убили Оливию. Точно так же в меня не попали гены, которые стали причиной рака моей матери, потому что я унаследовал здоровую природу от отца. Но Холли, может быть, унаследовала дефектный набор генов от Оливии и столь же вредоносный их набор от моей матери – через меня. Если это так, мне необходимо это знать.

Джасмин больше ничего не сказала. Они с Томом вошли в лифт, и он нажал кнопку с цифрой «два». Двери закрылись, и лифт бесшумно пошел вверх, минуя мезонин, на второй этаж. Сквозь стеклянную дверь Том смотрел вниз, на атриум и уменьшающиеся фигуры охранников. Было тихо, он даже слышал дыхание Джасмин.

Она хотела было что-то сказать, но потом, видимо, раздумала.

– Ну давай, давай, – подбодрил ее Том. – Спрашивай!

– О’кей. Что, если Холли и впрямь унаследовала дефектные гены? Что ты можешь в этом случае сделать?

Двери лифта раздвинулись, и Том вышел в коридор, который вел к стеклянной, отделанной хромированной панелью двери с кодовым замком и табличкой с надписью «Лаборатория имени Менделя. Посторонним вход воспрещен». Положив руку на ДНК-сенсор замка, он подождал, пока система безопасности опознает его.

– Полагаю, что до лечения рака с помощью генной инженерии осталось еще лет пять, – сказал он. – Постараюсь сделать все возможное, чтобы сократить этот срок. Так что если Холли и в самом деле подвержена этому и болезнь проявит себя, когда ей будет за тридцать, как это случилось с ее матерью и бабушкой, то с нею будет все в порядке.

Дверь издала шипящий звук, открылась, и они ступили внутрь. Как только сенсоры засекли их присутствие, автоматически зажегся свет. Вольфрамовые нити ламп создавали впечатление дневного света. Они миновали криогенное хранилище, где при температуре минус 180 градусов Цельсия содержались живые образцы раковых клеток. Пустая лаборатория выглядела весьма странно: за рабочими столами ни души, вокруг бесконечные белоснежные поверхности, хром и стекло. Единственные звуки, нарушавшие тишину, исходили от некоторых приборов и аппаратов на рабочих столах; плюс к тому слышался низкий гул кондиционера. Том настроился было на привычный рокочущий звук работающего ДАНа, но быстро сообразил, что аппарат, конечно же, уже завершил свою работу и потому молчит. Он бросил взгляд на дверь в дальнем конце лаборатории – она вела в компьютерный зал – и внезапно почувствовал тяжесть в желудке. Он проводил такие тесты бесчисленное количество раз, но никогда не подвергал им близких.

– А что будет, если беда придет раньше, чем через пять лет, а, Том?

На этот вопрос он ответить не мог. Он отворил дверь в зал с геноскопами, за которой открылись шесть устремленных вверх лебединых шей – они, казалось, с мерзкой жалостью взирали на него сверху вниз.

– Давай заходи, – сказал он. – Посмотрим, что нам может сообщить ДАН.

Джасмин была просто без ума от геноскопов. Это были ее дети. Именно этот инструмент превратил фирму «Джиниус» из прогрессивной, но рядовой компании, занимающейся исследованиями в сфере биотехнологий, в мирового лидера.

Геноскоп был столь передовым достижением, что, когда его три года назад запустили в дело, все конкурирующие компании были вынуждены его покупать, чтобы не отстать в попытке создать собственные аналогичные приборы. Джек Николс пустил в ход все свои таланты и опыт в области маркетинга и предпринимательства, чтобы обеспечить быстрое лицензирование инструмента во всех странах мира через посредство лабораторий, получивших апробацию фирмы «Джиниус». Как он сам любил повторять, теперь прислать образец ткани для генетического сканирования стало так же просто, как прислать для проявки отснятую пленку в ближайшее бюро фирмы «Кодак». Геноскопы стали золотым стандартом для тех, кто желал прочесть «математическое обеспечение» организма человека, и всего год назад журнал «Тайм» назвал Тома Картера Биллом Гейтсом от генетики.

Мощь геноскопов была столь впечатляющей, что даже Джек немного их опасался. Джасмин не раз слышала, как он говорил, нервно посмеиваясь: «Ни за что на свете не стану узнавать у этого траханого робота, когда я сам сыграю в ящик», – но только когда его не слышал никто из клиентов фирмы.

Джасмин одна из первых подвергалась тесту на геноскопе. Она ничего особо не опасалась, но все же испытала облегчение, узнав, что в ее организме нет никаких унаследованных убийц, ожидающих своего часа. Но сейчас, следуя за Томом мимо ряда геноскопов, она поняла страх Джека: было что-то жутко нервирующее в этой машине, которая знает о тебе больше, чем ты сам. К тому же она теперь сама страшно боялась, что кто-то из ее детищ может сообщить ей о Холли.