Текст книги "Код мессии"

Автор книги: Майкл Корди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

ЧАСТЬ IV
ЧУДЕСНЫЙ ГЕН

Глава 27

Неделю спустя. Операционная в больничном блоке «Джиниус», Бостон

Джасмин Уошингтон сидела на одном из обитых синим стульев в приемной перед дверью в операционную. Почесывая кожу под гипсовой повязкой на сломанной левой руке, она пыталась припомнить, когда еще в жизни испытывала такую боль, но не могла. В автомобильной аварии она сломала левую ключицу и лучевую кость. Вся левая половина тела был в синяках и ссадинах. Конечно, она ехала слишком быстро; вот вам результат покупки спортивной машины. Но до сего времени никто и никогда не перерезал ей тормозной шланг. Хорошо еще, что ей попался фургон с бакалейными товарами, в который она врезалась возле магазинчика «Севен-илевен», и что он стоял, а рядом не оказалось ни одного прохожего, когда она вылетела на тротуар.

Да, в общем и целом, можно считать, что ей здорово повезло. Похороны Норы Лутц состоялись два дня назад. Тело Боба Кука отправили в Калифорнию. Одна лишь мысль об их смерти и о том, что она сама чудом ее избежала, заставляла ее содрогаться. Вновь и вновь возвращаясь мыслями к происшедшему, она каждый раз приходила к выводу, что ей действительно крупно повезло.

За последнюю неделю, после того как Мария Бенарьяк отказалась помочь Холли, случилось многое. Во-первых, состояние девочки значительно ухудшилось. Если даже Боб сумел докопаться до причины чудесного исцеления мышей, он унес разгадку с собой в могилу. Два последних приступа у Холли заставили Тома решиться на операцию, хотя бы для того, чтобы убрать давление, которое производила опухоль. А та оказалась самой агрессивной из всех, какие Том и Карл Ламберт когда-либо встречали в своей практике.

Джасмин услышала, как справа распахивается дверь, и увидела усталого Алекса Картера – он как раз вошел в приемную.

Отец Тома казался сейчас гораздо старше, и ей впервые пришло в голову, что теперь он выглядит как раз на свои шестьдесят восемь. Вид у него был такой, словно он заблудился, и лишь заметив ее, сидящую возле кофейного автомата, облегченно улыбнулся. Помахал рукой и подошел ближе.

– Как она? Операцию уже начали? – спросил Алекс, присаживаясь рядом.

Она покачала головой:

– Нет, ее еще готовят, в палате, – и большим пальцем здоровой руки она ткнула в стену позади себя. – Том с Карлом уже час как сидят в операционной и планируют свои действия. Видимо, скоро начнут.

– Ага, ага, – пробормотал Алекс, сжимая и разжимая пальцы на животе. Вид у него был испуганный, и Джасмин вдруг вспомнила, что он уже проходил однажды через такое. Видел, как страдала его жена – от такой же болезни.

– Карл Ламберт – отличный хирург, – заметила она, кладя руку ему на плечо. – Да вы и сами знаете. И Том тоже отличный хирург. Так что она в надежных руках, лучше и быть не может.

Старик повернулся к ней и попытался улыбнуться, но по его глазам было видно: он знает, что это конец или в лучшем случае начало конца. Джасмин заморгала, стараясь сдержать слезы, слезы злости и разочарования, не считая всего остального. После того, что им пришлось пережить, после всех этих смертей, после того, как работа по проекту «Кана» остановилась и последний шанс на спасение Холли был утерян – и все из-за убийцы, который и начал все это безумное предприятие. И даже мысль о том, что Марию через четыре дня казнят, не приносила никакого утешения. Ее смерть представлялась какой-то совсем ненужной, почти глупой.

Алекс встал и подошел к автомату.

– Хотите чего-нибудь? – спросил он, явно стараясь как-то отвлечься.

– Да, спасибо. Черный, без кофеина и без сахара.

Дверь распахнулась, и они разом обернулись, ожидая увидеть каталку с лежащей на ней Холли. Но это оказался Джек Николс. Задумчиво поглаживая свой шрам, словно не будучи уверенным в том, что ему следует находиться здесь, он сказал:

– Решил вот зайти поглядеть, что тут происходит. Работа из рук валится, все время думаю только о Томе и Холли…

Он замолчал.

– Да-да, я понимаю, – сказала Джасмин.

– Кофе хотите? – спросил Алекс, все еще стоявший возле автомата.

Джек криво улыбнулся, словно говоря: «Если бы эта чашка кофе могла что-то изменить!»

– Да, спасибо. Некрепкий. И четыре кусочка сахару.

Алекс уже готов был прокомментировать его заказ, но тут двери резко распахнулись и две фигуры в зеленом ввезли в приемную каталку с Холли. Каталку двигали. Девочка лежала на спине, ее остриженная наголо голова была закреплена на подушке специальным зажимом. Одна-единственная ошибка при наведении лазера, подумала Джасмин, вспомнив слова Тома о связанных с операцией рисках, и паралич. Или даже хуже. Но когда она увидела испуганные глаза своей крестной дочери, перебегающие с предмета на предмет, то невольно задалась вопросом, действительно ли смерть хуже, чем вот такое зрелище.

Джасмин и Алекс встали и подошли к каталке, которая остановилась перед дверьми в операционную. Джасмин протянула руку, и Холли ухватилась за ее указательный палец, как это делает новорожденный. Другой рукой она схватила руку Алекса. Джек Николс тоже подошел и встал рядом.

– Не волнуйся, скоро увидимся, – сказал он, делая рукой знак «о’кей» – соединив в кольцо большой и указательный пальцы.

Холли попыталась улыбнуться и отпустила палец Джасмин, чтобы сделать Джеку такой же знак.

– Удачи, Холли, – сказала Джасмин, стараясь, чтобы голос ее звучал уверенно.

– Все будет хорошо, – грустно добавил Алекс, гладя девочку по щеке. – Твой папа сделает все, что нужно.

Двери в операционную открылись, и оттуда появился Том Картер. Следом вышел Карл Ламберт. На обоих уже было зеленое хирургическое облачение. У Тома на шее болталась марлевая маска. Джасмин видела боль у него в глазах, когда он наклонился и поцеловал дочь в лоб. А когда он заговорил, в голосе его звучала невыносимая нежность.

– Не бойся, Холли, ладно? Я все время буду рядом. Ты готова?

– Да, папа, – ответила Холли шепотом. Напряженное выражение ее лица смягчилось, страх в глазах пропал.

Том еще раз поцеловал ее, потом выпрямился.

– Ну что ж, начнем, пожалуй…

Джасмин смотрела, как каталка въехала в ярко освещенную операционную. Последнее, что она увидела, пока за ней не закрылись двери, были четыре фигуры в зеленом, сомкнувшиеся вокруг операционного стола. И сидевший глубоко внутри ее давно забытый баптист заставил ее перекреститься и прошептать молитву.

А в пятнадцати милях от «Джиниус» Изекьель де ла Круа мерил шагами комнату для свиданий в тюрьме штата Массачусетс, а его новый мессия, Мария Бенарьяк, сидела, прикованная к столу.

– Извини, что не смог приехать раньше, – пытался он оправдаться. – Был очень занят. Нужно было со многими договориться, чтобы вытащить тебя отсюда.

– Но я ведь уже говорила вам, святой отец, – возразила Мария, барабаня пальцами по стальной поверхности стола, – что у меня есть план получше и мне нужна ваша помощь, чтобы его осуществить.

Изекьель все еще никак не мог привыкнуть к своему новому положению, когда он должен выполнять приказания женщины, которая всегда ему подчинялась. Все последнюю неделю он был занят тем, что подгонял членов Внутреннего круга, разрабатывавших план ее побега. Он даже вынужден был согласиться с требованием все еще скептически настроенного брата Бернарда, который хотел, чтобы Мария представила какие-нибудь доказательства того, что действительно является избранной. И вот теперь, когда ему наконец удалось убедить Бернарда и они смогли набросать пока еще только общую рабочую схему побега, Мария говорит, что о нем можно забыть. Могла бы по крайней мере сначала выслушать, что они придумали. Кроме того, он сомневался, что ее план действительно лучше. И все же Мария была явно уверена в том, что предлагала. А как только она окажется на свободе и будет помазана, тогда он наконец сможет оставить свой пост, поскольку дело будет сделано. Одна лишь мысль о моменте, когда он снимет со своих плеч ответственность, заставила его тяжко вздохнуть.

– Ну хорошо, – сказал он, доставая из коробочки таблетку антацида и отправляя в рот. – Расскажи, что ты придумала.

Его рука машинально вернула таблетку на место, потому что Мария сделала ему знак приблизиться. Посмотрела направо и налево, как будто кто-то мог их подслушать, и наклонилась к нему. И заговорила – таким тихим шепотом, что ему пришлось нагнуться почти к самым ее губам. Подавляя нетерпение, он внимательно слушал, пока она излагала свою идею. Сначала больше из чувства долга, нежели из истинной заинтересованности, но по мере того, как она в подробностях излагала свой план, он слушал ее все более и более внимательно. Когда она закончила, он сидел с открытым от удивления ртом, совершенно пораженный. План был великолепный. Вот только как его осуществить?

Некоторое время он молча смотрел в ее разноцветные глаза.

– Но откуда тебе известно, что все произойдет именно так? – спросил он наконец.

Мария улыбнулась. Ее лицо излучало полную безмятежность.

– Просто поверьте мне!

– Я верю, однако…

– Я ведь новый мессия, не так ли?

– Да, но…

Мария потрясла своими наручниками и опять сделала знак, чтобы он наклонился.

– Возьмите меня за руку!

Он колебался.

– Не бойтесь!

Он осторожно выполнил ее приказ. Ощутил, как ее пальцы сомкнулись на его руке, плотно обхватив ее. Он видел, как она закрыла глаза и вдруг побледнела, будто ей стало больно. Потом почувствовал странное тепло, оно поползло вверх по руке к плечу, охватило все тело. Ощущение было такое, словно кожу ему натерли целебной мазью. И тут она выпустила его руку, а на ее губах появилась едва заметная улыбка.

– Я ничего не понял, – признался он, протягивая руку к своей коробочке с пилюлями, которая так и стояла на столе возле ее скованных рук.

– Оставьте их, – тихо сказала она.

– Что?

– Оставьте эти таблетки. Они вам больше не нужны.

Он замер, молча глядя на нее. Нет, это совершенно невозможно! И тем не менее боль в желудке исчезла: не просто уменьшилась или утихла – исчезла полностью!

Она улыбнулась, видя его ошеломленное выражение лица, но за этой улыбкой он мог разглядеть, что она поражена почти так же, как и он сам.

– А теперь вы верите, что мой план может сработать? – спросила она.

Он с трудом заставил себя кивнуть. Теперь он мог представить сомневающемуся брату Бернарду все нужные доказательства.

– Вот и хорошо. А теперь идите, – сказала она. – Вам многое предстоит сделать.

Том внимательно следил за руками Карла Ламберта, направлявшими лазерный скальпель, которым хирург старался удалить темную больную ткань, не повреждая соседние участки мозга – мозга его дочери.

Половина его существа страстно хотела сама взяться за лазер, а не просто ассистировать на этой операции. Но более рационально мыслящая вторая половина понимала, что он будет лишь помехой, даже если не принимать во внимание его раненую ногу. Он всегда считал, что вполне способен провести любую хирургическую операцию, полностью отрешившись от всего постороннего, однако сейчас понимал, что не в состоянии это сделать. Сколько он ни пытался воспринимать Холли исключительно как пациентку, у него ничего не получалось. Это была его дочурка, такая слабая, хрупкая, что одна только мысль о скальпеле бросала его в дрожь.

Вокруг операционного стола стояли четыре монитора. По трем из них можно было следить за всеми жизненно важными процессами в организме Холли. Четвертый успокаивающе попискивал – это был электрокардиограф, отслеживающий работу сердца. На экране, который давал крупным планом изображение головного мозга, было видно, как микролазер Карла Ламберта убирает темные клетки опухоли. За экранами следила сестра Лоуренс и ее помощница, сестра Фрэн Хаклберри. Тим Фуллер, анестезиолог, стоял в изголовье операционного стола, в четырех шагах от Карла и Тома.

Хотя считалось, что Том оказывает Карлу техническое содействие, делать ему было практически нечего, разве что смотреть. Операция была такая тонкая, что даже одной пары рук казалось слишком много. Он старался успокоить себя, все время повторяя, что Карл Ламберт – первоклассный хирург, один из лучших. И все же прекрасно понимал, что даже если Холли выживет после операции, это в лучшем случае добавит ей несколько месяцев жизни, не больше. И снова ему пришла в голову мысль, а стоит ли продлевать ее страдания.

Он все еще никак не мог смириться с тем, что Мария Бенарьяк скорее была готова умереть, чем помочь Холли. Это было с ее стороны настолько бессмысленно, настолько мелко… На что она надеется, если казнь состоится уже через четыре дня? Что даст ей это упорство? Он вспомнил все истории, что рассказала ему мать Клеменца о детстве Марии. Вспомнил и уверенное признание самой Марии, что она могла бы помочь Холли. Если бы захотела. Как все это бездарно получается!

Он повернулся к кардиомонитору и увидел, что сердце действительно остановилось. Линия на экране была ровной. Ни единого зубца. Сердце Холли перестало биться.

Время вдруг застыло. Карл Ламберт поднял глаза на Тома. Взгляд был обеспокоенный. Видимо, он задел живую ткань, жизненно важный отдел головного мозга, что повлияло на всю нервную систему Холли. Том схватился за дефибриллятор, чтобы с помощью электрического разряда запустить сердце. Сестра Лоуренс уже наносила на грудь Холли токопроводящий гель. Левая нога Холли вдруг сильно дернулась, и по всей левой половине тела прошла мощная судорога. Тому потребовалась немалая сила, чтобы как следует прижать подушки дефибриллятора. Он старался забыть, что это его дочь, вот тут, у него под руками, старался не думать о травме, наносимой ее маленькому, слабому организму, сосредоточившись на действиях, необходимых для сохранения ее жизни.

Первый разряд результата не дал: линия на экране кардиомонитора оставалась ровной.

Том подождал, пока прибор снова зарядится, и еще раз прижал подушки. Тело Холли содрогнулось, и ему на секунду показалось, что на экране появились зубцы нормальной кардиограммы. Но он ошибся. Линия оставалась ровной.

Третий разряд. Ничего.

Четвертый.

Тому казалось, что его битва за жизнь дочери длится вечность, но в действительности она продолжалась девяносто две секунды. После чего всем стоявшим вокруг операционного стола стало ясно: все кончено.

Жизнь Холли Картер оборвалась.

И тут Том услышал ужасный, дикий вой, словно кричало раненое животное, и в течение нескольких секунд не осознавал, что кричит он сам. А потом его вдруг осенило! Это было как откровение свыше, такое внезапное и такое очевидное, что он снова закричал.

И прежде чем кто-то успел кинуться к нему, чтобы успокоить, он заорал:

– Ничего не трогать!!! – и бегом бросился из операционной. Не обратив внимания на Джасмин, Алекса и Джека, ожидавших в приемной, он понесся в лабораторию Крика.

Когда тело умирает, это происходит в четыре этапа. Сердце перестает качать кровь, легкие прекращают брать кислород из воздуха, работа мозга останавливается. Организм при этом находится в состоянии клинической смерти. Но организм – это набор клеток, а отнюдь не все клетки умирают сразу…

Том Картер не стал ждать лифта – тот все равно был занят – и устремился прямо к лестнице. Прыгая через ступеньки – забыв даже про раненую ногу, – он подбежал к двери на второй этаж, распахнул ее, промчался мимо одного из вирусологов, как раз входившего в лабораторию Менделя, и буквально пролетел через все огромное пространство главного зала лаборатории. Не замечая удивленных взглядов сотрудников, поднявших головы от столов, он ткнул пальцем в сканер замка на двери, ведущей в лабораторию Крика, изнывая от нетерпения.

И как только дверь с шипением отъехала в сторону, в одну секунду он оказался у холодильного шкафа, где хранились тринадцать пробирок с сывороткой «Троица». Рванув дверцу, он выхватил из держателя одну из пробирок. Дернул ящик ближайшего рабочего стола в поисках шприца. Содрал с него стерильную упаковку, вставил иглу в пробирку и потянул поршнем шприца ее содержимое. Наполнив шприц, он чуть нажал на поршень, выпуская собравшиеся в цилиндрике пузырьки воздуха. Закатал себе левый рукав, закрутив его так, чтобы вздулась вена, и, всадив в нее иглу, нажал на поршень.

Когда Джасмин, Джек и Алекс вошли в операционную, никто не имел ни малейшего понятия, куда умчался Том. Она хотела было броситься за ним, но Алекс удержал ее, сказав, что Тому просто надо побыть одному.

Карл Ламберт был бледен, ассистенты растерянно смотрели на него. Он сделал было попытку не пустить вошедших в свою стерильную святая святых, но лишь безнадежно махнул рукой. Он уже обработал маленькую ранку на затылке Холли и прикрыл ее зеленой хирургической салфеткой.

Джасмин смотрела на девочку. Глаза Холли были закрыты, было похоже, что она спит. Лицо ее было странно спокойным. И Джасмин до умопомрачения захотелось прикоснуться к ней, встряхнуть ее, убедиться, что она жива…

Но она не стала этого делать. И плакать она тоже не стала, хотя сердце ее было полно такого бесконечного горя, какое охватило ее, когда погиб ее брат и когда застрелили Оливию. Не заплакала она и тогда, когда увидела выражение отчаяния на лице Алекса. И только заметив, как из левого глаза Джека Николса скатывается одна-единственная слезинка и ползет вниз, ко рту, повторяя изгибы шрама, – только тогда она заплакала. То, что этот крутой и жесткий фэбээровец не смог сдержать слез, заставило ее до конца осознать весь трагизм случившегося.

Внезапный грохот заставил их вздрогнуть. Том не просто толкнул двери, он вломился в них порывом ураганного ветра. Левый рукав его хирургического халата был закатан, глаза лихорадочно блестели. Не обращая ни на кого внимания, он подлетел к операционному столу и обхватил худенькое тело Холли обеими руками, словно хотел унести ее отсюда. Но он никуда ее не унес, а лишь сильно прижал к своей груди.

Лица его Джасмин не видела, но смертельно-бледное личико Холли ей было хорошо видно из-за плеча Тома. Плечо это вдруг начало содрогаться. Том еще сильнее прижал к себе дочь.

Алекс Картер успокаивающим жестом положил руку на спину сына, но тут же отдернул, словно прикоснулся к раскаленной печи. На лице его застыло изумление.

И тут Джасмин увидела то, что на всю жизнь впечаталось в ее память. Все произошло так стремительно, что сначала она не поверила своим глазам, не поверила, что действительно видела это. А если и видела, то не поняла, что это должно означать.

Холли моргнула.

Джасмин оглянулась, желая убедиться, что это видели все. Но Джек и врачи смотрели кто куда, оставив Тома наедине с его горем. Даже Алекс отвернулся. И никто, кроме нее, не видел лица Холли.

А потом Холли открыла глаза.

Джасмин решила, что сходит с ума. Или что тут происходит нечто совершенно невероятное. Она снова оглянулась в попытке заставить непослушные губы произнести хоть слово. Но все так и стояли, не обращая никакого внимания на то, что происходит рядом.

Потом Холли сонно улыбнулась ей и сказала:

– Джас, можно мне водички?

И тут с Джасмин случилось то, чего не случалось никогда.

Она упала в обморок.

Глава 28

Через четыре дня. Тюрьма штата Массачусетс

Завтракала Мария в прекрасном настроении. Несмотря на то что казнь была назначена уже на эту полночь, она не могла припомнить случая, когда бы она пребывала в столь же радостном оживлении и благодушии. Яичница на вкус была такой, словно ее приготовил для нее лучший шеф-повар французского ресторана, а молоко – таким освежающе приятным, какого она никогда в жизни не пробовала. Чувства ее были настолько обострены, что даже самые обыденные вещи вызывали у нее детскую радость первого открытия. Синий цвет ее тюремной одежды вдруг приобрел чистоту небес – она даже пожалела, что никогда раньше не носила платья такого оттенка. А то, что ее перед казнью перевели в новую камеру, она восприняла просто как чудесную перемену. Большую часть прошедшего дня она развлекалась тем, что отмечала различия, даже самые мелкие, новой камеры и предыдущей. Но больше всего радости и удовлетворения, даже комфорта, ей приносило чувство той огромной власти, которая, она была в этом совершенно уверена, сидела в каждой клеточке ее тела.

Да, она – избранная. Теперь она уверовала в это. Пройдя освящение в чудесной генетической купели, ниспосланной самим Господом, теперь она имела власть над жизнью и смертью. Ей было уже нечего бояться. Нечего и некого. И она могла себе позволить будоражащие душу воспоминании о последней встрече с отцом Изекьелем. Как она коснулась его руки и исцелила его язву, как ощутила, что энергия – вся ее огромная энергия! – перетекает из ее тела в его. Ощущение полной утраты сил, которое последовало за этим, было ничем в сравнении с восторгом от понимания того, что ее власть, ее мощь сохранились в ней с самого детства, ничуть не изменившись и не став слабее.

Встреча с доктором Картером также полностью ее удовлетворила. Она всегда получала праведное удовольствие, совершая свои убийства. Было нечто первобытно чистое в том, что отнимаешь чью-то жизнь, но все ее даже самые восхитительные и радующие душу столкновения лицом к лицу с будущими жертвами не шли ни в какое сравнение с тем приливом праведного восторга, который она испытала, пренебрегая просьбой доктора Картера. Она вдруг обнаружила, что убить – это одно, а вот отказаться спасти чью-то жизнь – совсем другое. Виртуальное убийство. Иметь власть и возможность подарить кому-то жизнь и решить не воспользоваться этой властью – такого она еще не испытывала. Ощущение было такое, словно… словно… словно она была самим Господом Богом!

Она услышала ставшие уже знакомыми звуки шагов по коридору. Охранник. Ведет духовника, чтобы тот встретился с ней в последний раз.

Девять минут спустя она уже была в комнате для свиданий и вглядывалась в усталое, но возбужденное лицо отца Изекьеля.

– Все готово? – спросила она.

Он кивнул:

– В качестве твоего духовника я буду присутствовать при казни вместе с другими свидетелями и начальником тюрьмы. Члены братства позаботились, чтобы в этот день на дежурстве были нужные люди – они и сделают все, что требуется.

Он помолчал.

– Ты по-прежнему уверена, что твой план сработает?

Пожалуй, в своей озабоченности святой отец даже трогателен.

– Доверьтесь мне, святой отец, – сказала она.

– Я верю в тебя, дитя мое, но опасаюсь, что после столь долгого ожидания… – голос его дрогнул. – Просто дело в том, что я предпочел бы более… обычный способ спасения.

– Но разве у нас есть возможность придумать что-то лучше, чтобы убедить всех сомневающихся в том, кто я такая? А так я смогу доказать, что я истинно избранная!

Изекьель неуверенно повертел рубиновый перстень.

– Да, надо полагать, ты права.

– Я уверена, что права! А доктор Картер будет присутствовать на казни?

Чем меньше у этого ученого будет поводов заподозрить ее в связях с братством, тем лучше.

– Не думаю, – ответил Изекьель. – Лишь двое родственников кого-то из убитых неправедных попросили на это разрешения. Картер сейчас слишком занят своей умирающей дочерью. Но если даже он там появится, это нам ничем не грозит. Он, вероятно, уже знает, что я официально являюсь твоим духовным наставником, но уверен, что мы с тобой познакомились лишь после того, как у тебя были обнаружены эти гены. В конце концов, это лишь справедливо, что после стольких лет ожидания нового мессии в эти последние дни я здесь.

Она кивнула. Наверное, он прав.

Изекьель встал со стула:

– Теперь мне нужно идти – я должен проверить, все ли готово…

Он секунду поколебался, нервно теребя перстень, – ему вдруг захотелось остаться с нею.

– И вероятно, я буду очень занят и не смогу еще раз поговорить с тобой…

Его лицо, обычно бесстрастное, вдруг отразило целую бурю эмоций. Она увидела на нем горе, сожаление, надежду, страх, любовь – да-да, любовь к ней! Все эти чувства внезапно озарили его старческие черты как лучи солнца, пробивающиеся из-за облаков и бегущие по земле. Он обошел вокруг стола и встал рядом с нею. На этот раз он не стал опускаться перед ней на колени, просто наклонился и обнял. А потом сделал то, что бесконечно удивило ее и тронуло до слез, – поцеловал в щеку.

Как жалко, что она не могла так же нежно обнять его – не пускали наручники! Отчаянно моргая в попытке сдержать слезы, она услышала, как он прошептал ей в самое ухо:

– Дитя мое, я так рад, что нашел тебя до того, как истек мой срок!

И прежде чем она успела ему хоть что-то ответить, он выпрямился. Лицо его снова не выражало никаких эмоций.

– Все. Теперь я должен идти.

Он подошел к двери и нажал на кнопку звонка.

– Да будешь ты спасена! – сказал он, прощаясь.

На ее губах появилась тонкая улыбка.

– Дабы я могла спасти праведных и покарать безбожных.

Охранники открыли дверь, и отец Изекьель дождался, пока они отцепят ее наручники. Когда ее повели к выходу, он улыбнулся ей и вышел.

В коридоре, отделанном белой керамической плиткой, она замедлила шаг. Обычно охранники без промедления препровождали ее в камеру. Но сегодня они почему-то не торопили ее. Она смотрела, как удаляется сгорбленная фигура отца Изекьеля, все дальше и дальше по белому коридору к выходу, туда, откуда шел яркий свет.

Она уже хотела было повернуться и идти в камеру, но вдруг заметила, как напряглись у Изекьеля плечи и он почти остановился. Она даже подумала, что он сейчас повернет назад и что-то еще ей скажет, но он смотрел в сторону приемной. Ее наполовину стеклянная дверь распахнулась, и оттуда появилась высокая мужская фигура. Мария стояла довольно близко, но солнце светило так сильно, что она не могла определить, кто это. Незнакомец наклонился и пожал руку отцу Изекьелю. Она смотрела, как они разговаривают. Ей показалось, что Изекьель чувствует себя как-то неуверенно. Проговорив несколько минут, собеседники обменялись рукопожатием, и святой отец двинулся дальше, к выходу.

Охранники все еще не торопились уводить ее. Когда дверь за отцом Изекьелем захлопнулась, перекрыв источник света, она наконец увидела, с кем он разговаривал. Доктор Картер! И он явился ее навестить! Только этого не хватало… Очень странно… С чего бы это ему приходить? Она была бы не против встретиться с ним, когда выберется отсюда. Вот тогда он заплатит за все, что сделал. Но сейчас она вовсе не готова к встрече. Хотя… Она все же не прочь еще разок поиздеваться над ним.

Она ждала, что Картер сразу подойдет к ней, но он стоял на месте, вертя в левой руке листок бумаги. Выглядел он совершенно иначе, чем в прошлый раз, с ним произошли какие-то радикальные перемены – это был совсем другой человек, не тот, что приходил к ней одиннадцать дней назад. Одет он был обычно – выцветшие джинсы, синяя рубашка с воротником поло, значит, дело вовсе не в одежде. Тут он улыбнулся, и Мария поняла, что в нем изменилось. Улыбка! Она стала не сказать чтоб вызывающей, просто уверенной. Но он сразу помолодел, в нем даже появилось что-то мальчишеское. И причина этого, как она мгновенно догадалась, заключалась в его приподнятом настроении. Она вдруг осознала, что это ее странным образом нервирует. Чего она точно никак не ожидала – так это встретиться с Картером, да еще видеть, как он сияет от счастья!

Она заметила, как он попросил о чем-то охранника. Тот кивнул и открыл наружную дверь. И снова в коридор хлынул мощный поток света. Когда дверь закрылась, она увидела рядом с Картером щуплую фигурку, ростом даже ниже, чем отец Изекьель. Девочка в красной бейсболке! Она держалась за руку Картера. И только когда она помахала ей рукой, точно так, как на фотографии, Мария поняла, что это его дочь. Та самая. Смертельно больная Холли Картер.

Мария стояла в полном недоумении. Дочь этого нечестивца должна лежать на смертном одре, возможно, даже в морге! Но если не считать отсутствия на ее голове волос, она выглядит вполне благополучной и совершенно здоровой. Прямо-таки пышущей здоровьем!

Что это еще за шуточки?! Что у них там произошло?!

Прежде чем Мария сумела что-либо понять, наружная дверь снова распахнулась, впустив поток яркого света, и девочка исчезла, а доктор Картер тут же направился к ней. И, словно повинуясь неслышной команде, охранники повели ее назад, в комнату для свиданий, и снова приковали цепочкой к столешнице.

Том Картер вошел и уселся напротив нее. Он не испытывал к Марии Бенарьяк ненависти. Она обречена, она умрет, а Холли будет жить. Этого для него более чем достаточно. Кого он действительно жалел, так это старика Изекьеля де ла Круа. Вид его сгорбленной фигуры несколько минут назад еще больше усилил его сочувствие к этому несчастному. Всю жизнь кого-то искать – и в конце концов обнаружить его в камере смертников, за несколько мгновений до того, как его не станет…

Сюда Том приехал потому, что не мог допустить, чтобы Мария умерла, уверенная в победе. Она должна узнать, что ее убийственный – он мысленно усмехнулся невольному каламбуру – фанатизм, ее мстительная злоба в конечном счете оказались бессильны. И еще он хотел рассказать ей о генах, о тех волшебных генах, которые спасли его дочь.

Он хорошо помнил, как в прошлый раз сидел на этом же самом стуле, и даже вновь ощутил во рту металлический привкус страха и бессильной ярости. Но сейчас у него уже не было причин трепетать перед Марией Бенарьяк. Он откинулся на спинку стула, вертя в руке листок бумаги и дожидаясь, когда она сама нарушит молчание.

– Что произошло с вашей дочерью? – разлепила она губы.

– Она умерла, – ответил он.

– Но я же видела…

Том кивнул:

– Да, вы видели Холли.

– Не понимаю. Вы сказали, что она умерла…

– Умерла. Но теперь она жива.

– Как это? – оторопела Мария.

– Я использовал гены.

– Вы использовали гены? Мои гены?

– Нет, не ваши. Исходные. Гены из Назарета, гены Христа. Но мог бы использовать и ваши.

Мария в один момент лишилась ощущения своего могущества. Лицо ее отразило странную смесь противоречивых чувств. Гнев, ненависть, ярость – проект «Кана» удался! Но в глазах ее было что-то еще. Возбуждение, настоящее волнение…

– Но как… Как вам это удалось?

Том развернул листок. Текст на нем был написан аккуратным, четким почерком.

– В том, как они действуют, есть некие моменты, которые, как мне представляется, могут показаться вам интересными.

Он подался вперед и протянул ей листок. Мария повернула прикованную руку ладонью вверх – так нищий просит подаяния. Он положил листок ей на ладонь и вдруг заметил шрам – шрам в виде креста на бледной коже у самого локтевого сгиба. Шрам был явно старый, очень глубокий и рваный – натренированным глазом хирурга он тут же определил, что рана была нанесена лезвием большого ножа или кинжала, а не другого, более тонкого инструмента. Он уже хотел было спросить, откуда это – из обычного, вполне естественного любопытства, – но, припомнив ее бурное прошлое, решил воздержаться.