Текст книги "Смерть на выбор"

Автор книги: Марианна Баконина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

Примерно через полчаса водитель «Волги» понял, что использовать преимущества более мощного двигателя не удастся, и опять свернул на проселок. Дорога, которую он выбрал, была настолько незаметна, что Максим поначалу пропустил поворот и немного отстал. Но хорошо охотиться в пустыне: укрыться убегающему негде и отставать можно совершенно безболезненно.

Ехали оба значительно медленнее, и Максим не стремился сократить расстояние. Играть в «пятнашки наоборот» ему понравилось – азарт погони значительно приятнее, когда преследуешь ты, а не тебя.

Знаменитый репортер, уже вплотную приблизившийся к славе, хотя пока еще не знал точно, где зарыт сундук с популярностью, был очень доволен собой. Классический прием для преодоления любых трудностей – поменяться местами с тем, кто эти трудности тебе создает. Ему это удалось превосходно. Жаль, что некому оценить.

Он вдруг вспомнил, что бросил Нину в библиотеке и ни слова не сказал о том, чем собирается заняться. Девушка, наверное, ждет и волнуется, после вчерашнего происшествия в этом нет ничего удивительного: Можно, конечно, вернуться, юный преследователь вряд ли поведает что-либо полезное, но повернуть сейчас обратно – значит превратить победу в поражение. Максим на это способен не был.

Синяя «Волга» притормозила у ворот явно необитаемого строения, окруженного глухой и высокой стеной. Стройный шофер с закрытым лицом, видимо, предполагал, что его упорный преследователь побоится войти в незнакомое помещение. Он даже не оглянулся.

Максим решил, что место достаточно укромное и что разговор по душам должен получиться. Он бросил машину Аскера рядом с «Волгой» и, ни секунды не раздумывая, распахнул скрипучие ворота.

* * *

Воздух на айване показался особенно свежим, а солнце даже чересчур ярким после пыльных и сумрачных библиотечных залов. Нина устало щурилась, сняв очки. Она так увлеклась описями, что не знала, сколько времени провела в хранилище. Аскер и смотритель библиотеки сидели вытянув ноги, молча. Рядом на дастархане стыли забытые пиалы с чаем, солнце весело плескалось в бледно-желтом отваре, прозрачный китайский фарфор украшал почти по-спартански голый стол, на нем даже не было традиционных янтарных леденцов – их подавали к чаю везде, и приходилось есть, хотя специфический вкус был ну на очень большого любителя.

– Вот и Нина-ханум, – радостно разулыбался вдруг очнувшийся Аскер. – Как поработалось?

– Просто замечательно. – Нина действительно была довольна. Она сделала массу выписок, сравнила каталоги разного времени – хорошо трудиться, когда никто не мешает и не отвлекает.

– Тогда чаю, – еще более довольным голосом предложил Аскер, однако, что его собственно веселило, Нина не понимала. Она села напротив мужчин, еще раз оценив все преимущества брюк. Сидеть в европейской юбке за дастарханом очень обременительно.

Особенно сейчас, когда вернулось мини.

Служитель, неизвестно как узнавший, что следует принести еще чаю, появился с двумя свежими чайниками. Нина уже совсем было собралась высказать свои соображения по поводу описей, но в этот раз смотритель явно не собирался вести ученые беседы. Он молчал, Аскер же был в своем репертуаре.

– Ах, Нина-ханум, до чего ты хорошая девушка, жалко, из Петербурга уехать ни за что не согласишься, а то мы бы тебе мужа нашли.

Разговоры о муже Нину, как правило, раздражали, ей нравилось на Востоке все, кроме неистребимой страсти содействовать всяческим женитьбам и замужествам.

– Да уж, не соглашусь. Да и кто меня здесь возьмет, – резонно и с должной скромностью сказала она. Последние слова оказались лишними, Аскер разразился невероятно длинной и цветистой тирадой. Если его слова воспринимались бы всерьез, выяснилось бы, что в подлунном мире не рождалось еще создания, подобного Нине.

– И слова такие говорить тебе должно быть стыдно, я еще не встречал девушки, которая могла бы сравниться с тобой, любой джигит от Кашмира до Финляндии рад будет назвать тебя своей женой. И умрет от счастья тот, кого осчастливишь ты своим выбором.

Слова Аскера могли бы показаться издевкой, но Нина привыкла к такой манере изъясняться, ее только позабавила неизвестно как вклинившаяся в цветистый водопад восточного красноречия Финляндия. Она проглотила вертящуюся на языке шутку насчет неизбежного в этом случае вдовства.

– А где Максим? – спросила она, чтобы сменить тему разговора.

– Он не появлялся, я тебя хотел спросить. – Аскеру, видимо, тоже прискучили собственные сплошные комплименты.

* * *

В темноте ни черта не было видно, и тишина была похожа на тишину склепа. Пахло паутиной и летучими мышами. Максим достал зажигалку, но слабое пламя, изрыгаемое продукцией фирмы «Бик», не сумело пронзить многовековую темень.

Под ногами хрустели обломки истории, Максим шел быстро, но осторожно. Он не боялся неожиданного нападения, так как успел разглядеть хрупкую фигуру водителя и был убежден: с ним он справится в любом случае. Просто прогрессивный журналист отличался брезгливостью и старался избежать встречи с тарантулом, сколопендрой, камнезубой ящерицей или чем-то в том же духе, что в избытке водится в жарких странах. Чтобы глаза привыкали к темноте, зажигалку он погасил.

После нескольких поворотов Максим подумал, что неплохо бы как-то помечать дорогу. Казавшееся совершенно небольшим снаружи заброшенное строение превратилось в запутанный лабиринт, когда он попал внутрь. Ниток при себе не было, и испытанный еще в древности Ариаднин способ отпадал. Максим решил возле каждого поворота бросать спичку, здраво рассудив, что среди древнего мусора светлые палочки должны бросаться в глаза. Он, к счастью, всегда имел и зажигалку, и спички.

К тому же он старался запоминать каждую дверь и каждый проем. Тишина, прерываемая только шорохом его собственных шагов, становилась непонятной – юный джигит исчез в пустом и темном здании.

Максим остановился – так далеко догоняемый зайти не мог, невозможно беззвучно передвигаться по пересохшей глине, а именно осколки необожженных кирпичей толстым слоем лежали на полу. Тишина и мрак стали зловещими. Максим принял волевое и разумное решение – повернуть назад. Скорее всего неведомый преследователь затаился где-нибудь возле стены, а если на обратном пути найти юношу не удастся, то он и искать не будет – Нина, наверное, уже заждалась.

Назад Максим шел еще медленнее, все-таки ему хотелось побеседовать по душам с владельцем «Волги». Но и на этот раз никого не нашел. На каждом углу Максим останавливался и при неверном свете зажигалки старался отыскать свои спичечные отметины; когда это не удалось на третьем повороте, он понял, что заблудился.

Во мраке стены, двери, проломы и повороты выглядели совершенно одинаковыми. Максим сначала побежал в одну сторону, потом бросился в другую, он уже забыл, что на него могут напасть сколопендры и незнакомец, он не смотрел под ноги и передвигался с невероятным грохотом. Через полчаса бессмысленной беготни, время от времени прерывавшейся ползанием на четвереньках, он все же не потерял надежды выбраться с помощью спичек. «Король», или по крайней мере «принц», петербургских репортеров остановился, чтобы подумать.

Он сел на корточки возле стены, закурил и выругался:

– Угораздило заблудиться в четырех стенах. И какой идиот придумал строить дома без окон!

После двух затяжек он вскочил, почувствовав чей-то пристальный взгляд.

– Кто здесь? – Он вытянул руку вперед, словно горящая сигарета могла осветить обширный зал, потом, словно слепой, с вытянутыми руками сделал два шага, потом неожиданно увидел два глаза, злобно мерцавших в темноте. Стараясь не отводить взгляда, Максим присел, нащупал осколок потяжелее и, громко выдохнув, швырнул кирпич в противника. Шальной вопль оглушил прогрессивного журналиста, и он тут же понял, что сражался с кошкой. Причем победил. Радость победы омрачалась сознанием явного неравенства – все-таки кошка не совсем достойный соперник.

Докурив вторую сигарету, Максим пришел к единственно возможному решению – выбираться как можно быстрее. Человек опытный и рассудительный, Максим знал, что быстро не означает поспешно. Поэтому теперь он пошел не торопясь – направо, потом опять направо, полагая, что рано или поздно вернется на исходную позицию.

* * *

– Пора ехать, я хочу вас познакомить с очень интересным человеком, Нина-ханум.

Они пили чай уже два часа, время от времени Нина спрашивала, куда мог подеваться ее спутник, а Аскер и смотритель библиотеки вполне резонно переадресовывали этот вопрос ей.

– Но надо же дождаться Максима. – Нина удивленно вскинула глаза.

– Почему? Если он сюда вернется, Джафар-ходжа скажет, где нас искать. Так?

Смотритель степенно кивнул.

– А если с ним что-то случилось?! – Нина упорно отказывалась бросить друга, даже такого неверного, как Максим.

– Ничего с ним случиться просто не могло, машина новая, сломается вряд ли, просто увлекся ваш журналист. Он же человек увлекающийся.

С этим заявлением было трудно спорить. Пылкий характер прогрессивного журналиста бросался в глаза с первого взгляда.

– Встречается с какими-нибудь коллегами или «зелеными». У нас ведь тоже есть «зеленые»! – гордо произнес Аскер.

– Как? Так прямо и называются? – Нина предполагала, что цвет знамени Пророка не может быть использован для обозначения примитивной борьбы за сохранение окружающей среды.

– А занимаются они чем?

– Есть, конечно, отличия, но у нас ведь тоже много экологических проблем – хлопок и безудержная ирригация, удобрения. Впрочем, если вам это интересно, Нина, в Ташкенте я могу вас познакомить с руководителями этого движения. А сейчас едем обедать.

Нина в конце концов согласилась. Неудобно заставлять Аскера ждать, к тому же они и так долго надоедают Джафару-ходже. Максим – взрослый человек и вполне мог бы помнить не только о себе, но и о других. Его самозабвенное желание добиться своего во что бы то ни стало не должно мешать жить другим.

Нина вежливо, по-узбекски поблагодарила смотрителя библиотеки за чай и помощь. Тот опять стал разговорчивым и пригласил посетить его скромную обитель еще раз.

– И обязательно скажите Максиму, где мы, – еще раз попросила на прощание Нина.

– Непременно, счастливого пути! – Джафар-ходжа проводил их до машины. Аскер уселся на водительское место, предварительно заботливо устроив Нину на переднем сиденье, проверил ремни безопасности.

– Поехали, видишь, если бы я не взял машину отца, нам бы пришлось ждать автобуса. Все-таки ненадежный народ эти журналисты.

Нина не хотела спорить, хотя Аскер сам буквально всучил им свой автомобиль.

* * *

Ненадежный Максим, абсолютно весь покрытый паутиной и пылью веков, бродил по кругу – выхода он обнаружить не мог. Он ясно сознавал, что ни одна живая душа даже предположить не сможет, где именно он находится, так что рассчитывать надо только на себя – искать его здесь никто не будет. Живое воображение уже рисовало мрачные картинки голодной смерти, хотя пока его мучила только жажда, дышал он тяжело, пыль скрипела на зубах. Он жалел, что не захватил термос с чаем.

Максим устал бродить по кругу – его расчеты оказались ошибочными, он безнадежно потерял выход из этой азиатской развалины, – но стоять или сидеть еще более бессмысленно, чем идти, и Максим шел. В кромешном мраке тишина тоже была кромешной.

Неожиданно вдали мигнул огонек, послышались шаги.

Грохот землетрясения и сверкание вулканической лавы поразили бы прогрессивного журналиста меньше – он готовился к самым страшным испытаниям и вдруг неожиданное избавление. Он побежал навстречу спасителю. Увидев его, точнее, их, осознал, что на спасение рассчитывать, не приходится.

Людей было много, по крайней мере пять или шесть. Зеленые комбинезоны, скрывающие лица белые платки, кажется, все были вооружены, двое держали факелы. Чуть поодаль шагал человек в белом халате, лицо его тоже укрывалось за складками не то шали, не то шарфа. Заметив Максима, все остановились.

– Значит, ты здесь, – негромко проговорил белый халат. Голос его звучал печально. Факелоносцы посмотрели на него почтительно и подошли к Максиму вплотную. Он даже дернулся, обожгла случайная искра. Максим догадался, что знающий его незнакомец – главный. Поэтому беседовать Максим решил исключительно с ним.

– Можно подумать, что вы не знали, что я здесь. Ваш, – Максим запнулся подыскивая подходящее слово, – ваша «шестёрка» ведь донесла.

– Мне не нравится слово «шестёрка», – еще более печально отозвался главный.

– А как еще сказать? – Максим знал, что нахальничает и что в его положении это небезопасно, но ничего не мог с собой поделать.

События трех прошедших дней неожиданно прояснились. Кто-то постоянно следил за ним, кто-то знал о каждом его шаге. Встреча в Ташкенте, пропажа документов, чудесное обретение этих же документов, нападение на шоссе, звонок Нине в гостиницу, странная «Волга» и руины без выхода – все это не случайные происшествия. Максим пожалел о том, что был таким недоумком. Пожалел вслух:

– Идиот, болван, чугунок безмозглый.

– Прискорбно, когда мудрость приходит к нам слишком поздно. – Человек в белом говорил по-русски почти без акцента, медленно. Не потому, что с трудом подбирал слова, просто ему некуда было спешить. – Ты не можешь держать на меня зла, я сделал все, дабы предотвратить худшее, но ты сам выбрал свою стезю…

– Что значит «худшее»! – попробовал возмутиться Максим, но возмущения не получилось. Молчаливые джигиты в зеленых комбинезонах, зловещее мерцание факелов, укутанные лица и гулкое эхо подвала напоминали кульминационную сцену из дурного боевика, навевали мрачные мысли. Вполне современные пистолеты и карабины казались странным анахронизмом.

Эти люди пришли сюда к нему, но ни один даже не смотрел на известного в своем городе, почти столичном городе, журналиста. Он их интересовал постольку, поскольку, сам того не ведая, вмешался в их отдельную, совершенно ему непонятную и неблизкую жизнь. И они, ни секунды не размышляя о последствиях и каких-то смутных законах, уберут его из своей жизни, а заодно и из жизни вообще. И переубедить их не удастся – даже Максиму, который прекрасно знал, какое сильное оружие – слово. Их устремленные в пространство взгляды доказывали их полное безразличие – они поступят так, как сочтут нужным. Точнее, как прикажет их странный предводитель в белом.

– Что значит «худшее»? – переспросил Максим, просто для того, чтобы проверить, не лишился ли он дара речи от ужаса.

– Судьба у каждого своя, – снова негромко и не торопясь изрек человек в халате.

– Так же, как и характер, и лицо, и многое другое. – Максим предпочитал не оспаривать очевидное. – Только я так и не понимаю, что вам, собственно, от меня надо?

Прогрессивный журналист сунул руки в карманы и попытался гордо распрямиться, получилось не очень удачно, но уверенности прибавилось – его движение сконцентрировало внимание до зубов вооруженных людей на его безоружной персоне. Только начальник банды по-прежнему смотрел в никуда.

– Уже и не поймешь. – Теперь его слова звучали, как приговор.

– А может, все-таки расскажете, ну… хотя бы из любезности? – Эта дерзость отняла почти все силы.

– Миновало время любезностей. Ты уже в могиле. Тебе повезло. Обычно человек не умеет предугадать свой смертный час, и тем более не знает, каким будет его последнее прибежище, а ты даже гулял по плитам собственного мавзолея.

Максим сознавал, что спорить бессмысленно, тем более прибегать к доводам разума, но сдаваться вовсе без сопротивления было еще бессмысленнее.

– Но меня будут искать!

– Разумеется… – Человек в халате выдержал паузу. – Только не найдут. Люди часто теряются в пустыне. И просто исчезают. Исчезнешь и ты.

– Но зачем?

– Кысмет! Судьба! – Видимо, пустые разговоры надоели главарю, он обернулся к парням в зеленом и что-то коротко приказал. Все они послушно и синхронно кивнули и бросились на несчастного журналиста.

Максим никогда не предполагал, что может сражаться так здорово, он отбивался минут пять от шести вооруженных бандитов и даже сумел повалить троих. Через шесть минут все было кончено: руки и ноги прогрессивного журналиста опутали куском прочной веревки, кто-то из вооруженных молодцов попытался соорудить кляп из носового платка, но Максим упорно выталкивал самодельную затычку языком – успешно доказывая, что не напрасно выбрал репортерскую стезю, на которой язык – главное оружие.

– Оставь его, – снова перешел на русский язык главный в белом. – Пусть себе кричит сколько угодно, Аллах его не услышит, – и что-то добавил по-узбекски. Испачканную в бесплодном сражении тряпку приладили связанному журналисту на глаза. Он погрузился во мрак, еще до того, как компания мучителей покинула место действия. – Прощай, я жалею, что ничего поправить нельзя…

– Иди ты со своими сожалениями… – яростно выругался Максим и в ответ услышал мерный стук шагов – они никуда не торопились.

Потом наступила абсолютная тишина и столь же абсолютная темнота. Захотелось завыть, но Максим сдержался, он и так своими наивными рассуждениями доставил бандитам немало удовольствия, вой тоже порадовал бы их. Он с трудом повернулся и откатился к стене, пыль веков раскрасила лицо и одежду, осколки глиняных кирпичей впивались в тело. Прогрессивный журналист затих в забытом Богом и людьми углу. Зубовный скрежет нельзя считать шумом.

* * *

Нина радовалась и удивлялась. Она давно была влюблена в Восток. В неспешные обряды и витиеватые разговоры. Ей нравились уверенные слова мужчин и грациозная молчаливость женщин. Правда, настоящий Восток в наши дни увидеть трудно, так уже часто бывало: только расслабишься, погрузишься в негу куртуазных обычаев, как выясняется, что деспотичный хозяин – физик-атомщик, а его покорная супруга закончила институт культуры и обычно они вместе ходят по магазинам и ссорятся из-за домашних обязанностей, а игру в обычаи приберегают для гостей.

Но на сей раз все было подлинным. И под халатами мужчин не прятались джинсы, а женщины смиренно суетились на кухне не из-за приезда нежданных гостей, а потому, что так было заведено в доме.

Нине помогли умыться и увели на женскую половину. Аскер церемонно поприветствовал хозяина, и они удобно расположились на айване. Тут же появился чай и фрукты. Нину к импровизированному дастархану, к мужчинам, никто не приглашал, а ее попытку окликнуть Аскера оставили без внимания – старуха в шелковом платье и длинном платке, скрывавшем лицо, плечи и шею укоризненно покачала головой.

– Не мешай мужчинам, доченька, – ласково прошептала она.

Нина покорилась. Она была гостьей, и нарушать распорядок чужой жизни было бы невежливым, тем более что просто наблюдать за этим домом оказалось невероятно интересно. Ей тоже подали чай и фрукты. Она расположилась у дверей отведенной ей комнаты и могла видеть все происходящее.

Спустя час женщины принялись накрывать на стол, мужчины ушли в дом, но очень скоро вернулись. Аскер держался невероятно почтительно, и, если бы Нина не знала его уже почти пять лет, она непременно решила бы, что он лебезит или заискивает. Он расточал сладкие улыбки, не поднимал глаз, садился только после того, как его приглашали. Беседовали они негромко, и Нина сумела разобрать только отдельные слова. Аскер называл хозяина дома «баба», тот же никак не обращался к своему молодому собеседнику.

К обеду пришли гости – еще два старика в халатах и тюбетейках. Но и они, несмотря на седины, явно выделяли хозяина. А трое мужчин помоложе вели себя еще более подобострастно, чем Аскер.

Женщины, как и положено, скользили безмолвно. Правда, разобраться в женщинах Нина так и не сумела. Старуха, распоряжавшаяся на кухне и запретившая. Нине выходить к мужчинам, была скорее всего матерью хозяина. Ее приказы послушно выполняли еще пять женщин: жены, сестры, дочери, племянницы – они могли быть кем угодно. Единственной гостьей была Нина – все остальные женщины, несомненно, жили здесь постоянно.

Обед девушке тоже подали отдельно – хотя обычно ее, как представительницу другой цивилизации, сажали за общий дастархан. Впрочем, раз ее надежный спутник – а многолетнее знакомство доказывало, что на Аскера можно положиться, – воспринимал все как должное, причин для волнения не было.

Нина едва притронулась к ароматному плову, лениво опустила ложку в пиалу с шурпой. Есть не хотелось.

Гости на айване поглощали жирные яства куда охотнее. За едой не разговаривали. После обеда снова подали чай, хозяин удалился, а гости легли прямо на айване и замолчали уже окончательно, возможно, заснули. Женщины тоже куда-то исчезли. Дом замолк, и Нина тоже незаметно для себя задремала. Разбудил ее визг тормозов.

* * *

Максиму надоело грызть кирпичи. Он повернулся, и очень удачно, наскоро прилаженная повязка сползла, и выяснилось, что он уже привык к темноте. Впрочем, ничего нового он не увидел – все те же глухие стены. Спина, исколотая кирпичной крошкой, болела. Собрав волю в кулак, Максим попробовал переползти на более ровное место. Передвигался он, как самый настоящий червяк: локти были плотно прикручены к телу – так что приходилось вытягиваться и сжиматься. Поскольку от природы прогрессивный журналист был устроен несколько иначе, чем кольчато-полостные, то двигался он еще медленнее, чем они. Потом попробовал змеиный способ – получилось быстрее, но больнее – подвал был усыпан острыми осколками совершенно равномерно.

После минутного отдыха, Максим догадался, что тратить остаток сил на бессмысленное ползание неразумно. Нужна была цель. Неудобная поза и становившиеся все более острыми камешки стимулировали мыслительный процесс.

– Если они такие острые, то стоит попробовать перерезать веревку. – Максим и сам не заметил, что думает вслух. – Только надо найти обломок побольше.

Теперь он знал, куда ползти, вернее, зачем. Он полз и пристально разглядывал глиняную крошку. Подходящих не попадалось. Но ползти целенаправленно стало легче.

– Еще раз, еще раз, наверняка здесь валяется что-нибудь подходящее. – Острая боль смешалась с не менее острым ликованием. В израненный глиной живот впилось нечто явно более твердое. Максим дал задний ход – он понимал, что опять сделает себе больно, но боялся откатиться в сторону и потерять нежданную находку.

Наконец мучения кончились, и связанный журналист ткнулся носом в ржавый обломок кетменя. Если бы Максимов организм не был обезвожен многочасовым пленом, он непременно бы заплакал, но влаги не было, и он просто обессиленно закрыл глаза.

– Спасение, – прохрипел Максим, отплевываясь, только он еще не знал, как при помощи столь примитивного орудия добиться сладкой, желанной свободы. Но это уже дело техники и упорства, а упорства Максиму не занимать.

Он прижал кетмень подбородком к шее и попробовал согнуться. Не сразу, но получилось. Воодушевленный победой, он принялся прилаживать средневековый обломок поудобнее к веревкам.

* * *

Нина проснулась и не сразу сообразила, где находится. Темень мешала сориентироваться, потом она вспомнила сугубо ритуальный обед, свои наблюдения, вспомнила и об исчезнувшем спутнике.

О ней кто-то позаботился – спящую ее перенесли в комнату и укрыли легкой шалью. Ее даже раздели. Девушка привстала и оглянулась в поисках одежды – одежды не было.

– Нина-ханум. – От неожиданности она даже вздрогнула. На пороге стоял Аскер. – Проснулась, Нина-ханум, надо бы сказать «доброе утро», только ведь ночь на дворе.

– А где Максим?

– Нашелся, нашелся, – успокоил ее сладкоречивый посетитель. – Уже и пообедал, и спит, как убитый.

– А про меня не спрашивал?

– А что ему спрашивать, ты же со мной, я сказал, что ты отдыхаешь. Ты так сладко спала. – Брови девушки удивленно дернулись. – Мне Фирюза-ханум сказала, – ничуть не смутившись, продолжал Аскер. – Ты не голодна? – Нина опешила.

– Ты что, до сих пор опомниться не могу.

– А пить не хочешь? – Пить Нине тоже не хотелось, только остановить заботы Аскера можно, лишь согласившись эти заботы принять.

– Да, пожалуй.

Аскер удовлетворенно кивнул, на мгновение скрылся за занавесью и внес огромное блюда с фруктами и длинным узкогорлым кувшином. Он хлопотал и разве что не кудахтал:

– На, глотни, шербет сама хозяйка делала, глотни, глотни. – Густая, похожая на сироп жидкость плескалась на донышке. Нина привстала и сразу почувствовала приторно-сладкий аромат шербета. О вкусах не спорят, но прохладительные напитки должны быть совсем другими. Чтобы не обидеть Аскера и не показаться невоспитанной грубиянкой, Нина сделала вид, что глотает.

– Вот и молодец, Нина-ханым, – голос почти завораживал, – и спи теперь, спокойной ночи, я тоже пойду отдохну.

– А который час? – Нина на секунду выкарабкалась из вязкой паутины увещеваний и баюканья.

– Поздно уже, спокойной ночи, – строго проговорил Аскер, – я тоже устал, завтра поговорим, да?

– Ну конечно. – Нина закрыла глаза.

Чересчур хлопочущий не о собственной гостье, Аскер постоял еще минутку, убедился, что больше у Нины вопросов нет, что она благополучно заснула, и бесшумно удалился.

Спать не хотелось вовсе. Нина редко спала днем и никак не могла сообразить, почему ее разморило в этот день. Почему ее не разбудил взбалмошный журналист, тоже было непонятно: в чрезмерной тактичности и застенчивости Максима не решился бы обвинить самый строгий прокурор. Единственное, что могло бы его удержать, – уязвленная гордость, но и в этом случае он наверняка прибежал бы за дополнительной информацией. И удержать его могли только танки у входа в Нинину комнату, и то не очень надолго. Однако он не прибежал.

То, что ее не разбудили перед заходом солнца, тоже казалось странным: отдых в жару – вещь понятная и уважаемая на Востоке, но спать вечером считается непростительным. Обо всем этом можно было бы подумать и утром, но мыслям Нина приказывать не умела. Поворочавшись еще минут пять, она решила встать, немного размяться и подышать свежим воздухом – ночная прохлада в условиях Средней Азии – понятие чисто условное.

И сразу начались неприятные сюрпризы: не было света и не было одежды, она безуспешно пошарила руками рядом с кошмой, на которую ее уложили, потом, чертыхаясь и шарахаясь в темноте, ощупала стены. Так ничего и не обнаружив, она решила приоткрыть занавеску на дверях – когда она беседовала с Аскером, света было достаточно. Еще один неприятный сюрприз: двери были не только закрыты, но и заперты. Нина разозлилась и дернула занавеску. Легкая ткань порвалась, и девушка чихнула – теперь в комнате было не только темно и душно, но и пыльно. Маленькое окошечко под потолком не пропускало света. Нина чертыхнулась, на этот раз довольно громко – пусть слышат! Но никто не услышал. Сидеть до утра в темной каморке девушка не собиралась – даже если это и нарушает устав чужого монастыря, ей все равно, уж больно дикий уставчик.

Кое-как обмотавшись шалью, она попробовала дотянуться до окна и зацепить подоконник – после третьей попытки поняла, что потолки в местных домах только кажутся низкими. Излишеств в виде стульев и диванов в комнатушке не было, и Нина сгребла под окно всю имеющуюся в ней обстановку: ковры, валики, подушки и матрацы. Гора получилась внушительная, но непрочная – мягкая рухлядь проседала и расползалась. Пришлось мастерить подставку более основательно – связывать плотные тюки, разорвав шелковую занавеску. Припорошенная пылью и по уши погруженная в непривычное занятие, Нина выглядела забавно и жалко: когда гора затвердела, девушка подтянула занавесочный узел на груди и пошла на приступ. Первая попытка оказалась неудачной.

– Музыкальная комедия из восточной жизни, эпизод бегства из гарема, дубль второй, – решила подбодрить себя Нина. Шутка вышла натужной, но штурму помогла. Зацепившись за край оконного проема и с трудом подтянувшись, она выглянула в проем: галерея и двор тоже не были освещены.

С трудом протиснувшись в небольшое окно, Нина согнулась и высвободила руки. Краем импровизированной туники протерла стекла очков и снова взглянула на прояснившийся мир. Луна была яркой. Двор и дом – необитаемыми. Ворота заперты огромным бревном – такие запоры помогали отгородиться и от внешнего мира, и от индейцев первопоселенцам в Америке.

– Ну и что дальше? – спросила себя Нина. – Ты выбралась из западни и теперь можешь беспрепятственно наслаждаться свободой? Не так ли?

Она еще раз заглянула в свою комнату – возвращаться не хотелось. И Нина прыгнула. Ей даже удалось не закричать и не расколотить очки. Что делать дальше, она не знала. Найти Максима и не переполошить весь дом вряд ли получится. «В крайнем случае вернусь назад», – решила девушка, тем более что дверь была заперта на обыкновенную задвижку, устроенную почему-то не внутри, а снаружи. Словно кладовка. Обстановка комнаты для гостей меньше всего напоминала чулан, и сообразить, почему задвижка оказалась снаружи, Нина так и не смогла.

Босая и обмотанная пестрой шалью, она осторожно двинулась вдоль стены. Прислушивалась к каждому шороху, но единственным живым существом на гостевой половине дома, судя по всему, была она сама. Две соседние комнаты – Нина, преодолев учащенное сердцебиение и страх, в них заглянула – оказались пустыми. Еще две – запертыми на ключ. Гостья с Севера, шляющаяся ночью по гостевой половине, она боялась не столько нападения, сколько упреков.

Насколько она представляла себе планировку местных домов, комнаты для гостей обычно находились рядом, и ни в одной из них Максима не было. Ее могли запереть, беспокоясь о ее же безопасности, но запирать, да еще на ключ, мужчину не стали бы ни при каких обстоятельствах. Разве что организуя ночевку в гареме или женском общежитии.

Она уже совсем собралась вернуться и продолжить путешествие при свете дня, но не успела. Сначала ее опять оглушил визг тормозов, потом ослепил прожектор. И дом ожил. Нина быстро юркнула в ближайшую незапертую комнату, дверь оставила открытой, чтобы подглядывать.

Впрочем, увидеть удалось немногое. Два молодых парня, она их раньше не видела, подбежали к воротам, проворно сняли массивное бревно и распахнули ворота. Во двор ворвались двое других парней, все походили друг на друга, как родные братья, так как одеты были совершенно одинаково. И Нина не могла различить, кто из дома, а кто вновь прибывший. Все четверо отчаянно жестикулировали, разговор, казалось, был неприятным, но слов Нина разобрать не могла. Потом один куда-то убежал, впрочем, очень скоро вернулся, причем не один, а с заботливым Аскером. Только ласковый ученый изменился настолько, что Нина не сразу его узнала: зеленый комбинезон, живописный платок на голове и тугой пояс буквально преобразили лысоватого очкарика, кстати, очков тоже не было.