Текст книги "Смерть на выбор"

Автор книги: Марианна Баконина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 32 страниц)

Он терпеливо мерил шагами длинные ступеньки. Потом присел на мокрый гранит, завершавший архитектурный декор телевизионного крыльца. Ждать всегда долго. Даже если речь идет о нескольких минутах. «В восемь они закончили. Может минут на десять – пятнадцать позже. Потом вполне могли попить кофе, чтобы расслабиться, потом туда-сюда по невероятно длинным коридорам. Потом поболтали».

Подобным образом Саша Смирнов утешал сам себя примерно час. Потом опять принялся шагать. Уже не столь размеренно. Беспрестанно поглядывал на черные двери. На публику – все входили, никто не выходил. Начинался рабочий день. Потом, потом он нашел сережку – серебряный шарик, три изящные лапки держат жемчужинку. Обыденная находка – на студии работала минимум тысяча хорошеньких модных девушек и женщин.

Любая могла обронить массовое в наши дни ушное украшение. Но именно сережка уколола беспокойством и тревогой. Не абстрактным беспокойством, о котором он не уставал твердить Лизавете, а конкретным, это была даже не тревога, а предчувствие беды.

Он взбежал по ступенькам и решительно распахнул двери. Коллеги из взвода охраны встретили оперативника Петроградского РУВД внимательными взглядами.

– Привет! – Саша тут же достал красную книжечку. – Есть вопросы.

Одного из постовых он знал – тот проверял его пропуск, когда он опрашивал телевизионщиков насчет Кастальского.

– Нашли, кто журналиста убил? – поинтересовался удобно устроившийся в мягком кожаном кресле постовой.

– Нет пока. Слушайте, ребята. Я девушку ищу. Ведущую новостей! Рыжеволосая, кудрявая.

– Лизавету, что ли? – Все и каждый, кроме бабушки, мамы и отца, именовали Лизавету именно так. Она никогда не представлялась подобным образом. Тем не менее имя перекочевывало за нею из школы в университет и далее.

– Да, ее.

– Она вроде ушла. Час или полтора назад, с каким-то парнем, – вмешался в разговор совсем юный милиционер с лычками сержанта. – Помнишь, парень еще не сразу вкладыш нашел? – повернулся он к старшему товарищу.

– Да, что-то в этом роде припоминаю. – Уже переступивший порог зрелости, обремененный семьей и домашними хлопотами патрульный, видимо, размышлял на дежурстве о своем и внимания на проходящих девушек не обращал. Поэтому Саша обращался теперь непосредственно к сержанту.

– А время поточнее не вспомнишь?

– Да вроде еще запоры не открыли, значит восьми не было. А заступили мы в шесть. – Он явно привык думать вслух. – Около восьми, точнее не скажу.

– А одета она как была?

– Не помню. Они как-то все время переодеваются. Кажется, – сержант дисциплинированно морщил лоб, – кажется, в брюках, в красных таких, клетчатых, и в куртке. Вроде черной…

– Кожаной? – Саша помнил Лизаветину коротенькую косоворотку.

– Нет, по-моему. В короткой, мягкой, черной. Может, замшевой? – Парень с надеждой посмотрел на коллег, ожидая помощи.

Суворовский принцип – товарища выручай – здесь не действовал. Все пожали плечами. Саша Смирнов разозлился. В конце концов, все они учились милицейской работе. Словесный портрет, как его составлять, что важно, что не очень, – это азы.

– А что за парень?

– Да здесь работает, – дружелюбно ответил все тот же сержант. Очень тонкое замечание. – Если б у него временный пропуск был, мы б фамилию узнали. – Он солидно тряхнул пачечкой листиков, пронумерованных и сколотых.

Номерная система приема гостей, строгие регистрационные правила сохранились со времен незапамятных, когда телепередающие центры считались особо важными с пропагандистско-стратегической точки зрения объектами. По-настоящему действенными они были лишь в условиях определенной системы координат. Когда ясно, кто прав, кто виноват, что разрешено, а что запрещено, что крамола, а что катехизис. Первые признаки разброда и шатания вызвали целую серию происшествий – отчаянные экскурсанты прятались в студиях, сутками ждали, когда начнется эфир, и врывались в передачу, скажем предвыборную, со справедливыми, но неуместными требованиями. Потом в эфир с боями прорывались народные избранники. На чашки режимных весов бросали депутатские права и неприкосновенность и дисциплину эфира. Победа досталась депутату с действительно сенсационными разоблачениями.

Только вот, решился ли бы на подобный партизанский трюк дедушка американского эфира, всеобщий любимец Уолтер Кронкайт? И как скоро его бы уволили? И сообразил бы многоопытный, убеленный заслуженными в политических боях сединами сенатор США врываться в прямой эфир, потрясая мандатом, полученным от народа Калифорнии или Алабамы?

Это все рассуждения сугубо риторические. Совершенно не имеющие отношения к тяжелому вздоху Саши Смирнова.

– А выглядел-то он как?

– Да как все! В джинсах, худой и, кажется, черноглазый.

– Высокий?

– Да вроде да.

– А одет как? Волосы? – Саша открыто страдал. От сугубого непрофессионализма.

– Они тут в жилетах ходят. Таких, с карманами, – авторитетно кашлянул старший караула.

– Цвет волос? – терпеливо повторил вопрос оперативник.

– Русые или черные… А вообще, что-то случилось? Ты почему спрашиваешь?

– Найти их надо.

– Понятно. – Видимо, расплывчатый ответ показался стражам телевизионного порядка вполне удовлетворительным.

– Слушайте, может, кто заметил, какие сережки на девушке были?

– Сережки? Ты что, очумел?

Оперативник кивнул и вышел на «паперть». Кое-что выведать все же удалось.

* * *

Лизавета сладко зевнула и потянулась. Какой дивный сон. Просто Феллини. Сначала похищение, карета, завязанные глаза, потом грохот музыки, огни карнавала, шуршание домино и игривый менуэт. Надо же…

– Очухалась? – Жесткий, хриплый, но знакомый голос.

Девушка открыла глаза и огляделась. Странный сон и странное пробуждение. Она лежит, совершенно одетая, на полу, точнее, на ветхом ватном одеяле в абсолютно незнакомой комнате. Окно где-то под потолком и очень маленькое, бетонно-кирпичные унылые стены, никакой мебели. Рядом на корточках сидит Саша Байков, под глазом синяк, на лбу ссадины. А так – Саша как Саша.

– Что происходит? – Лизавета удивилась, услышав собственный голос. Тихий и слабый. Доносящийся издалека.

– То, что и должно, то, чего ты добивалась.

– Ты о чем? – Лизавета потрясла головой в попытке унять звон в ушах.

– Ты кому-то прищемила хвост. Очень сильно. Ты что, ничего не помнишь?

Лизавета покачала головой и попробовала сесть. И упала.

– Час от часу не легче… Тебя что, по голове били? – Он схватил Лизавету за руку, заметил кровь и вовсе перепугался. – Что-нибудь болит?

– Нет вроде. – Девушка машинально дотронулась до лица.

– А кровь откуда?

– Может, твоя…

– Это вряд ли. Попробуй сесть. – Саша приподнял ее за плечи, помог опереться о стену. – Сними куртку.

Лизавета лязгнула молнией, случайно задела воротником ухо и ойкнула.

– Вот откуда кровь, сережку выдрали, гады.

– Какие гады? Ты ж ничего не помнишь?

– Зато сообразила. – Девушка подтянула колени к подбородку.

– Отличается умом и сообразительностью. Наш говорун, – грустно улыбнулся Саша.

– Одного не могу понять, как они меня вычислили.

– А кто они? Это существенно, по крайней мере сейчас.

– Почему?

– Не люблю размахивать кулаками после драки – раз мы здесь, значит, тот, кто охотился на Локитова и его интервью, узнал, что оно у тебя.

– Но как? Я никому, никому, кроме тебя и этого оперативника, не говорила.

– Вот, уже двое… – многозначительно подытожил Саша Байков. – Еще? Дербенева?

– Еще… Витя из «Бетакама»… Наташка вряд ли – она ничего до монтажа не знала.

– В любом случае то, что знают двое, знают все. В принципе и я мог проболтаться. Так ведь?

– А здесь подсадной уткой работаешь? – Лизавета потянулась к оператору Байкову, ей вдруг безумно захотелось погладить его по голове. Тот отстранился.

– Все может быть. А своему оперативнику когда разболтала?

– Вчера утром, по телефону.

– Ах, еще и по телефону!

– Ой, только не надо про все эти «жучки» и прочее. Мы уже обсуждали мифы о всемогуществе.

– Да какие «жучки». Сейчас малограмотные домушники умеют подключаться к телефонным парам – два проводочка прикрутил и готово. У тебя где телефон подключен? На лестнице.

– Кажется… Я, честно говоря, не интересовалась.

– А они интересуются. Но это не важно. Судя по твоему кино…

– Оно и твое тоже.

– Отчасти. Так вот, судя по твоему кино, нами занимаются люди, связанные с Балашовым.

– Ему сам мэр руку жмет. Скажешь, он?

– Ничего нельзя сказать заранее.

– Слушай, а где мы?

– Ничего не помню. Как после наркоза.

– Что-то в этом духе… Может, выглянем?

Лизавета осторожно по стеночке встала. Саша двигался быстрее.

– Стоишь?

– Ага. Только высоковато. – Они толклись возле окна. Потолки их узилища только казались низкими. Ни Лизавета с ее метром семидесятью тремя, ни высокий – метр восемьдесят – Саша не могли даже дотянуться до края окна.

– Давай я тебя подсажу…

Саша согнулся. Лизавета, по-прежнему держась за стену, вскарабкалась ему на спину.

– Держишься?

– Все равно не видно…

– Сейчас попробую выпрямиться. Осторожно. Кое-как девушке все же удалось зацепиться за нижний край оконного проема, а потом и за решетку.

– Что там?

– Кустики, садик какой-то. Природа.

– А что за место?

– Бес его знает. Я здесь раньше не была. Грязь кругом, листья, зданий не видно.

– За город вывезли, чтоб легче дышалось, гуманисты хреновы, – эмоционально высказался Саша.

– Я с тобой совершенно согласна, – сухо ответила Лизавета, не любившая крепкие словечки. – Больше вроде ничего. – Лизавета сползла с Сашиной спины. Из-за этой физкультуры закружилась голова – девушка покачнулась. Оператор успел ее подхватить и бережно довел до единственного места в темнице, которое можно было считать диваном, – он усадил ее на одеяло, подтянул его повыше, чтобы она не прислонялась к бетонной стенке.

– Прекрати пугать меня, старуха!

– Нет, все в порядке. Просто странное ощущение – будто барахтаешься в безвоздушном пространстве. И вздохнуть не можешь, и руки-ноги не слушаются.

– Для борца с организованной преступностью ты что-то очень слабенькая. Пускаясь в эту авантюру, следовало бы просчитать всякие варианты.

– Никогда не считала себя наивной, – девушка отыскала глаза Саши Байкова, – веришь ли, но ничего подобного я и предположить не могла.

– С трудом, шери. – Саша постепенно становился таким, как всегда. Ему нравилось воображать себя вольным парижским художником с камерой. Поэтому он всех знакомых дам при встрече целовал в обе щеки и не упускал случая назвать шери, мон анж или еще как-нибудь столь же изящно. – Ты ж чуть не каждый день в эфире. Сводки зачитываешь. «Захват заложников, похищение людей становится все более распространенным преступлением. По сообщению пресс-центра ГУВД, сотрудниками пятого отдела РУОПа освобожден предприниматель, которого более пяти суток удерживали в гараже боевики так называемого Казанского сообщества. Пострадавший – его все пять дней подвергали пыткам, требуя двадцать тысяч долларов США, – доставлен в больницу. Ведется следствие». – Саша Байков весьма удачно стилизовал вполне стандартную цитату из новостей. Интонации – Лизаветины. – Странные мы все люди. Твердим об опасности, о преступлениях, а себя считаем заговоренными. Милая, поджидали именно тебя. И кому как не тебе знать, кому и зачем ты понадобилась!

– Это как-то связано с передачей, – наморщила лоб Лизавета и тут же перебила сама себя: – Извини, я говорю глупости. Но все слишком нелепо.

– Связано. Можно к гадалке не ходить. Именно из-за этого интервью убили Кастальского и Локитова.

– Почему тогда меня не убили?

– Потому что промашечка вышла. Они считали, что ликвидация участников поможет спрятать концы в воду. Но интервью выплыло опять, у тебя. Теперь им не хочется рисковать. Они ищут третью силу, которая возродила угрозу из пепла и небытия. Ведь есть третья сила?

– Ты имеешь в виду этого «просто Павла»?

– Разумеется. Смотри. – Саша уселся рядом с Лизаветой и с блаженным вздохом вытянул ноги. – Не понимаю, как кавказцы могут часами сидеть на корточках… Так вот. Ладно, твое сотрудничество с этим рьяным опером – это чистая самодеятельность. Но потом на тебя выходят какие-то люди. Люди влиятельные и информированные. Они вычислили тебя, которая охотно впуталась в это дело. Они подсунули тебе информацию, профессиональную информацию, как справедливо заметил твой оперативник. Потом всучили кассету. И тоже на высоком профессиональном уровне. Ты делаешь все, что они хотят, и при этом не знаешь ничего. Ни одного имени, ни одного адреса или номера телефона. Вот такая картина маслом. Теперь тебя здесь начнут терзать, а ты молчать будешь, как сальвадорская партизанка. Просто потому, что нечего сказать.

– Им же кассеты нужны, – слабо улыбнулась Лизавета. – Где они, я знаю.

– Некоторые из них. Что ты ответишь, когда спросят, откуда интервью?

– Придумаю что-нибудь… – Девушка опять улыбнулась, улыбка получилась вялая, испуганная.

– Непросто врать людям, которые, приглашая на беседу, дают понюхать хлорэтил, а вместо приемной у них бетонный мешок с решетками. Так что давай прикинем, что, кому и как говорить… – Саша замолк, настороженно прислушиваясь. – Кажется, шаги, – и перешел на шепот, – ты ничего не знаешь, кассету нашла в архиве Кастальского. Меня наняла случайно.

Щелкнул замок. На пороге возник могучий мужик. Плечи – сажень, руки из-за бицепсов торчком стоят, прическа почти под ноль, только на узенький лобик струится жиденькая челка. Спортивный костюм «Рибок». Малиновый. На шее цепь, в руке – радиотелефон. Он был такой типичный, что Лизавета фыркнула. И почему-то перестала бояться.

– Чего пялишься? – неожиданно засмущался качок.

– Нет, что вы, ничего, – Лизавета машинально обращалась на «вы».

– Ладно, на выход.

Саша встал и помог подняться Лизавете.

– А ты сиди!

Девушка запахнула куртку и протиснулась в дверь.

* * *

Саша Смирнов сидел на Лизаветиной кухне. В изящных чашках стыл чай, бабушка Лизаветы, со строго поджатыми губами, – напротив, а кот куда-то спрятался.

– Значит, это ее сережка. Вы уверены?

– У Лелечки были такие. А в чем, собственно, дело?

– Если б я знал, если б я сам знал. Она вам что говорила? Когда обещала вернуться?

– Утром. Да вы пейте чай. Лелечка иногда задерживается.

– А ей кто-нибудь звонил?

– Вчера множество народу.

– А сегодня?

– Звонил какой-то мужчина. Почему-то не представился.

– Секундочку. – Саша Смирнов потянулся к телефону. – Привет, слушай у меня отгул есть… Помнишь за тот рейд. – Невидимый собеседник, судя по всему, страдал провалами в памяти, Смирнов злился. – Нет, ты так ему и передай, а погромом у «Горьковской» я займусь завтра. Ничего там не случится… Потерпят до завтра. Не первый раз поджигают. Они сами лучше знают, кто и за что… Тогда скажи, что я заболел, мне стало тошно… Уф. – он швырнул трубку. Поймал недовольный взгляд Лизаветиной бабушки и со вздохом исправил ошибку – снова поднял трубку и вернул ее на место бережно и аккуратно.

– Мария Дмитриевна! У меня к вам просьба. Вы только не беспокойтесь… Хорошо?

– А почему я должна беспокоиться? – Лизаветина бабушка славилась выдержанным, даже стойким характером. Саша Смирнов об этом не знал. Она часто волновалась по пустякам. Зато подлинные беды Мария Дмитриевна встречала мужественно.

– Вы только не переживайте. – Саша Смирнов психологию учил в милиции, где высшим пилотажем считалось убедить клиента в том, что он вовсе не пострадал или пострадал существенно меньше других, а посему повода для официального заявления не имеет.

Та же Лизаветина бабушка, приди она к Саше, не дождавшись внучки с работы, выслушала бы приблизительно такой набор аргументов: девушка могла отправиться по магазинам, могла пойти в гости к подруге, могла заночевать у мужчины, а не позвонила, не предупредила потому, что забыла. Раньше никогда не забывала? А сейчас забыла. А еще она могла уехать в другой город, тоже в гости. И очень может быть, вернется не скоро. Так что приходите через три дня. На этот раз оперативник Смирнов забеспокоился сам.

– Вы не волнуйтесь, может, оно все обойдется, может, я преувеличиваю…

– Что вы преувеличиваете, голубчик?

– Мне кажется, Лизавета попала в беду. Но я постараюсь сделать все, чтобы ее выручить.

– В беду… – с сомнением протянула бабушка, милицейская психология работала наоборот, – с чего вы так решили?

– Я поджидал ее у студии, а потом вот – сережка.

Тут Мария Дмитриевна и вовсе успокоилась. Ускользать от докучливых поклонников Лизавета умела блистательно. И проделывала такие трюки довольно часто, несмотря на бабушкины советы.

– Сережка действительно похожа… У вас чай остыл. Может, бутербродик?

Саша кивнул и принялся размышлять, как он может добиться желаемого результата, не ввергая старушку в панику. Придумалось не сразу.

– У вас есть параллельный телефон?

– Да, конечно.

– Вы не будете возражать, если я буду слушать, кто звонит.

– То есть как слушать? – Седые брови поползли наверх. – Мне сдается, что это… не совсем принято…

Саша несколько оторопел от странного речевого оборота.

– Поймите. Может позвонить один человек. Он и только он может хоть как-то помочь, если с Лизаветой что-то случилось. Я сам пока не знаю, как его узнать. Я никогда его не видел, не слышал его голоса. Но вычислить его следует непременно. Смотрите, – Саша старался говорить быстро, дабы Мария Дмитриевна опять не перебила его со своими высокопарными сомнениями, – вы должны беседовать со звонящими как можно дольше, пробовать выяснить имя и так далее. – Что «так далее», Саша сам толком не знал. – Где второй аппарат?

– Почему бы вам самому не… – Договорить Мария Дмитриевна не успела, зазвонил телефон. Старая женщина, Саша вдруг заметил, насколько не подходит к ней жалостливо-заунывное «старушка», секунду помедлила. Потом царственным жестом указала ему на красную трубку и уплыла в комнату.

Саша схватил телефонную трубку, как только послышалось величественное «аллоу».

– Доброе утро, Мария Дмитриевна. – Приятный, чуть глуховатый баритон. Мужчина. Но знает имя-отчество Лизаветиной бабушки. Вряд ли это «просто Павел». – Лизавета дома?

– Нет, Василий Петрович, ее нет. Может быть, что-то передать? – Василий Петрович, главного кажется, так зовут.

– Скажите просто, что я звонил. Как здоровье?

– Если не считать, что мне уже восемьдесят восемь, то все в порядке.

– Ни за что бы не дал больше семидесяти, – галантно усмехнулся баритон и столь же галантно распрощался.

– Из редакции? – строго спросил оперативник Смирнов, едва Мария Дмитриевна появилась на кухне.

– Да, – последовал сухой ответ. Смирнов не расстроился, ответа он добился, добился и разрешения слушать телефонные разговоры. А устаревшие представления о приличиях его не касаются.

– Можете в комнате посидеть, мне обед готовить надо. – Старая дама попробовала еще раз выразить милиционеру свое неодобрение. Но, видимо, в этой организации служащим выдают специальный состав для дубления собственной кожи.

– Я лучше здесь посижу, я не буду мешать, не беспокойтесь.

Мария Дмитриевна пожала плечами и принялась хлопотать по хозяйству. Как она это делала!

Королева в изгнании, хозяйка замка, решившая вдруг собственноручно состряпать что-нибудь экзотическое. Осанка, жесты, взгляды. Точнее, их отсутствие. Она царственно не замечала оперативника, замершего в углу кухонного диванчика. Не то чтобы специально старалась не смотреть, а не видела. В упор. Саше стало грустно и неуютно.

* * *

Лизавета старалась идти ровно, в голове туман, перед глазами круги, мир словно распался на тысячу многоугольников. На частички раскололся вестибюль. Ничуточки не зловещий, обычный советский вестибюль с каменным полом, грязно-серыми стенами, вдоль которых стояли низенькие скамейки. Потом лестница, тоже из каменной крошки. Очень хотелось ухватиться за перила, но нет – сзади сопело чудовище в спортивном костюме, пусть оно не догадывается, насколько ей погано.

На втором этаже Лизавета остановилась и оглянулась – куда? Оказалось, выше. Третий этаж, четвертый. Дыхание ни к черту. Это у нее-то, которая из принципа не пользовалась лифтом в пятиэтажных домах. В шестиэтажных тоже.

– Направо, – подсказало могучее чудо-юдо. И голос как из бочки, без интонаций. Идеал «отморозка».

– Вот здесь. – Лизавета не дотронулась до двери. Пусть открывает. Это с детства усвоенное правило – если не знаешь как себя вести, веди себя как леди. Конвоир толкнул плечом дверь и посторонился. Надо же, умеет!

Лизавета рано его похвалила, просто ему приказали не переступать порог.

– Входите…

В комнате довольно темно. Опущены шведские жалюзи. Такими за последние годы обзавелись все счастливые обладатели офисов. В углу кожаный диван, на диване человек в яркой рубашке. Огненно-рыжий. Улыбка и лохматость. Из-за них лицо кажется даже добродушным. Вдоль другой стены нечто низенькое и офисное, не то книжные полки, разумеется без книг, не то комодик. В центре кресло, из того же гарнитура, что и диван. Низкое, пухлое и жесткое. Не кожа. Очень похожий на кожу заменитель. Противный и скрипучий. В этом Лизавета убедилась устроившись в кресле. Села она без приглашения. Впрочем, хозяин не возражал.

– Ну что, рассказывай. – В голосе звенели жизнерадостные нотки. Лизавета пожала плечами и не ответила. Все еще кружилась голова.

– Чего? Молчать будем? – искренне удивился рыжий.

– О чем говорить, если не о чем говорить? – Лизавета сама не поняла, как у нее вырвалась эта артистическая фраза. – В книжках о театре пишут, что именно это словосочетание повторяют на разные лады занятые в массовке актеры, когда надо изобразить оживленную беседу.

– Так уж и не о чем! Ты меня за дурачка держишь, девочка!

Лизавета облизала губы.

– Почему девочка? – Она не собиралась хамить.

– Мальчик, что ли? – гыкнул рыжий и перестал улыбаться. Насупился. Желтые глаза стали холодными.

– Послушай. Мне в игры играть некогда. Ты мне рассказываешь, кто сдал тебе эти пленки с интервью. Где они сейчас. И все – мирно расходимся.

– Почему, собственно, я должна верить? – Лизавета растягивала слова, что ей вообще-то не свойственно. Она обычно тараторила.

– А я тебя верить не заставляю, – резонно заметил собеседник.

– Тогда зачем я буду все рассказывать? Я расскажу, а вы меня, как Кастальского, – того.

– Ну ты загнула. – Лизавета совершенно неожиданно обрадовалась. Странное чувство в таких плачевных обстоятельствах.

– Почему? Люди вы опасные, ненадежные. Человека убить пара пустяков. Вот, – она обвела рукой комнату, – завезли неизвестно куда. Газом каким-то опрыскали. А теперь требуете, чтоб я на вопросы отвечала. Я вообще не понимаю, что вам нужно. Я в ваши дела не вмешивалась.

Рыжий хохотал долго и от души. Он вообще был, видимо, человеком смешливым. Пока он веселился, у Лизаветы было время понаблюдать. Цветная рубашка, песочного цвета брюки, кривой нос, и челюсть тоже кривая, уши слегка оттопыренные. Боксер и борец. Минут через пять он отдышался.

– Давно так не смеялся, говорят, полезно для здоровья. – Он явно почитывал на досуге журнальчики с полезными советами.

– Заменяет триста грамм морковки, – кивнула Лизавета.

– Ладно, хватит балдеть за овощи. Ближе к делу. Меня задешево не купишь. Я не знаю, где и кому ты перебежала дорожку. Зато я знаю, что я могу от тебя получить. Где пленки?

– Послушайте, – нахально перебила собеседника девушка, от идиотской храбрости даже голова трещать перестала. – Если бы я спросила вас – где ствол, что бы вы ответили? Какие именно пленки вас интересуют? У меня их за пять лет множество накопилось.

– Я же сказал, пленки с интервью.

– И я сказала – за много лет я взяла сотню интервью, если не больше. Вот помню, первый из великих, к кому я осмелилась подойти с вопросом, – Борис Штоколов. Так он… – Лизавета могла бы до бесконечности продолжать рассуждать в этом духе.

Когда-то ей попалась книжка о методике ведения допросов. Довольно любопытное исследование. Причем следователи с самыми разными политическими убеждениями и разных национальностей сходились на том, что труднее всего допрашивать того, кто решил молчать при любых обстоятельствах и не разжимает губ, даже когда его спрашивают, который час. Не менее сложно справиться с так называемыми болтунами или занудами, они охотно отвечают, долго и путано припоминают что-то совершенно не связанное с конкретным поставленным перед ними вопросом, на проверку вороха их рассказов уходит уйма времени, а результат нулевой.

Она совершенно бессознательно выбрала второй путь. Но то, что работает при формализованном следствии – протокол, вопрос-ответ, очная ставка, – лишь раздражает следователей-«неформалов».

– Вот что, кончай баки забивать, мне с тобой мудохаться некогда. Сама знаешь, говорить я тебя могу заставить. Знаешь ведь?

Вопрос прозвучал риторически – сквозь добродушие рыжего коверного просвечивала беспощадная жестокость.

– Знаю, – обреченно согласилась Лизавета, – но войдите и в мое положение! Предположим, что я догадываюсь, что именно вам надо. Но на вопросы я ответить никак не могу. Просто потому, что не знаю, кто передал мне кассеты с интервью. Честное слово.

– Так, – хищно улыбнулся толстыми губами боксер, – уже ближе к теме. Где пленки?

– У меня на работе.

– Где именно?

– Я не уверена, что вы сможете найти сами, там такой беспорядок…

– Не переживай.

– У нас у каждого есть свой архив, вот в нем.

– Умница. Хорошая девочка. – От похвалы злого клоуна по спине побежали мурашки.

– А кто их тебе дал?

– Я же говорю, человек, я его видела, но ни как зовут, ни откуда он, даже не подозреваю. Понимаете, он же дал мне видеодокумент, – поспешила объяснить ситуацию Лизавета, – а если это документ, то мне как журналисту все равно, откуда он пришел. Ну, – она на секунду замялась, подыскивая доступное разуму бандита сравнение, – вот вам же, как, – еще одна секундная заминка, – все равно, откуда автоматы там, пистолеты, лишь бы работали.

Аргумент, как это ни странно, произвел впечатление. Рыжий достал из кармана обширных штанин радиотелефон. Компактную радиотрубку.

– Эй, Могучий, убери ее.

Лизавета правильно поняла глагол «убери» и почти не испугалась. Конвойный опять проводил ее до подвала.

– Боже, как долго, я извелся весь, – бросился навстречу девушке оператор Байков.

* * *

Оперативник Смирнов маялся. Уже три часа он слушал все телефонные звонки, деликатно опуская трубку, если догадывался, что это Лизаветиной бабушке позвонила одна из бесчисленных приятельниц. Уже два раза Мария Дмитриевна предлагала ему перекусить. А он мужественно отказывался, хотя есть хотелось отчаянно – он бросился на студию не позавтракав.

Он уже узнал, что Лизавета должна принять участие в рождественском теннисном турнире; что общественное движение «Добрая душа» хотело бы узнать, насколько, с ее точки зрения, добрая душа у известного артиста и согласится ли он принять соответствующий титул; он выяснил, что какая-то Марина никак не может сделать «Рейтер» в понедельник и очень хочет, чтобы Лизавета ее заменила. Бабушка вежливо отвечала всем абонентам, что Лизаветы пока нет дома, и дисциплинированно спрашивала, что передать. Правда, после каждого разговора она одаривала милиционера весьма уничижительным взглядом. Мол, давай, давай, ищейка неблагородных кровей.

После очередного ведра презрения Саша не выдержал:

– Да, я грубый, да, я сыщик, но кто-то, в конце концов, должен делать и эту работу.

– Ну разумеется, – сухо ответила на крик оперативниковой души выпускница Смольного института.

Доссориться и рассориться окончательно они не успели.

Опять затрещал телефон.

– Аллоу, будьте добры Елизавету Александровну… – певучий, ласковый голос. Сашино сердце подпрыгнуло в предчувствии удачи. Именно такой голос должен быть у того, за кем оперативник безуспешно следил и кого потерял в хитрой проходной квартире.

– Лелечки нет дома, а кто…

Саша испугался, что искомый незнакомец повесит трубку. И поспешил вмешаться.

– Извините, Бога ради, выслушайте меня. Как вас зовут?

– Так выслушать или ответить на вопросы? Это, молодой человек, суть разные вещи, – на смену ласке пришла насмешливость.

– Ответьте на этот вопрос, и после буду говорить я.

– Всегда с опасением отношусь к обещаниям задать только один вопрос. Предположим, меня зовут Павел.

– Лизавета, простите, Елизавета Алексеевна не называла вас просто Павел?

– Вопрос номер два, как я и предполагал.

– Вы неправильно меня поняли, я хочу уточнить. – Саша Смирнов волновался, в любой момент все могло пойти прахом. Но ведь не станешь же объяснять все постороннему человеку.

– Предположим, она меня так называла, – все же ответил незнакомец.

– Тогда вы-то мне и нужны. Я тот, кто за вами следил позавчера. Помните?

– Впервые слышу. Не морочьте мне голову, – решительно отрезал «просто Павел», однако трубку не бросил.

– Вспомните, пожалуйста, где вы меня «кинули». Это очень важно, речь идет о жизни и смерти.

– Правило номер два – не верить патетическим заверениям, – «просто Павел» явно съел не одну собаку в словесных баталиях.

– А я и не прошу верить, я прошу ответить. В конце концов, что вы теряете? Лизаветы нет, и, возможно, она не скоро вернется.

– То есть как?

– А так, – оперативник Смирнов тоже умел отвечать решительно, – она пропала, как и почему, я попробую рассказать, если вы ответите на мой вопрос.

– Ладно, – согласился человек, на которого Саша рассчитывал как на золотую рыбку. Рыбка клюнула. – Это произошло на Желябова, дом двадцать шесть. Не помню новое название улицы.

– Да, это вы. Вы тогда дали Лизавете очень опасную штуку, и из-за этой штуки она пропала. – Саша Смирнов коротко изложил историю своих поисков, не забыл упомянуть вчерашнюю игру в прятки и найденную сережку.

Собеседник молчал, молчал минуты четыре. Потом разразился неоригинальным вопросом:

– А вы кто такой?

– Я же сказал, я тот, кто страховал Лизавету. Вы меня видели.

– Это, знаете ли, не удостоверяет личность.

– Что же еще? – искренне удивился Саша, – Я тоже не знаю номер вашего паспорта.

– У вас есть личный номер? Я так понял, вы служите в милиции?

– Да. Но какое это имеет отношение к нашему делу?

– Позвольте мне решать, между прочим, это не я попросил вас о помощи.

– Да пожалуйста, секрета никакого нет, это вы все всегда секретите до умопосинения…

– До умопомрачения, молодой человек, – назидательно поправил оперативника «просто Павел».

– Какая разница, – простодушно сказал оперативник и продиктовал номер удостоверения.

– Ладно, я перезвоню. – Короткие гудки и растерянность. Саша не был уверен в том, что поступил правильно.

– Ну как, молодой человек, нашли общий язык? – язвительно спросила вновь появившаяся на кухне Лизаветина бабушка. Саша вспылил. Почему все вдруг взяли моду именовать его молодым человеком, двадцать семь уже стукнуло, не мальчик.