Текст книги "Смерть на выбор"

Автор книги: Марианна Баконина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

– Что же, ограбление? – Лизавета решила немного вмешаться в рассказ.

– Ограбление! Если бы! Везде, везде полный порядок, ни одна книжка не сдвинута, ни один стул не опрокинут. И провод на шее.

– Что же говорят о причинах?

– Кому-то мешал! Что же еще? – мгновенно ответила Елена Викторовна и осеклась, испуганно оглянулась. Резко звякнул телефон-вертушка. Начальница пресс-центра вздрогнула, судорожно схватила трубку. – Да… Да, она здесь… Конечно, – посмотрела на Лизавету и добавила почему-то шепотом: – Тебя ищут.

Мэр говорил уже седьмую минуту. Трагическая весть, ушел из жизни, убит. Преступность, которой объявлена война не на жизнь, а на смерть, нанесла ответный удар. Ужесточить, непременно наказаны, свидетельствует о близости победы, последние содрогания.

Лизавета его не перебивала. Она механически запоминала текст и смотрела на лицо мэра. Обычно розовое и вальяжно самоуверенное, теперь оно было словно припудрено мукой. Правильные, решительные слова о наказании преступников, а на донышке зрачков неподдельный страх, даже ужас.

– Связано ли убийство с теми делами, которые непосредственно вел сам Валерий Павлович Локитов? Какие именно дела он контролировал лично?

Лизавета не рассчитывала на исчерпывающий ответ, просто хотела получить подтверждение версии о связи убийства прокурора с его непосредственной работой. Мэр на секунду запнулся.

– Будут проверены все версии, все лучшие силы будут брошены на раскрытие этого преступления.

– Можно ли это убийство считать отчасти политическим, скоро выборы? – Этот вопрос Лизавета задавала наугад, расплывчатое «Кому-то мешал», брошенное Еленой Викторовной, не позволяло делать столь далеко идущие выводы.

– Безусловно, политическое убийство прокурора, тем более прокурора второго города России – Петербурга, – удар по всей стране, по власти, по порядку и законности. И я лично обещаю, что сделаю все, чтобы преступники были наказаны.

Мэр встал, давая тем самым понять – разговор окончен, больше на вопросы он отвечать не намерен.

* * *

Новости выдали это заявление мэра в дневном выпуске. Потом повторили целиком вечером и ночью. Без дополнений, без комментариев. Только факт – убит прокурор города. Телефоны в редакции разрывались. Среди всей круговерти Лизавета позабыла о кассетах Кастальского и о том, что договорилась встретиться с Андреем Балашовым и позвонить оперативнику. Он, впрочем, тоже о ней не вспоминал. До вечера.

Когда она вышла из студии, то наткнулась на оперуполномоченного Смирнова. Он скромненько стоял в коридоре первого этажа у входа в студию, из которой шли в эфир новости, и ждал.

– Привет, ты знаешь, что случилось? – сразу набросилась на него Лизавета.

– Еще бы. Неразбериха творится у нас такая, что слепой и глухой узнал бы. Собирают сводные следственные группы. Людей прикомандировывают и откомандировывают. Уже приехали следователи по особо важным из Прокуратуры России. Завтра, поговаривают, в Петербург прибывает начальник Федеральной службы безопасности. А ты?

– Видел заявление мэра?

– Видел, много слов и ничего. – Саша Смирнов не считал нужным хотя бы выглядеть лояльным. – Бред – в элитарном, охраняемом дачном поселке убивают советника юстиции такого ранга, а об этом узнают почти через сутки. Бред. Но я насчет тех кассет.

Лизавета через силу улыбнулась – упрямый оперативник будет тянуть свое дело, и пусть вокруг рушатся стены домов и начальнических кабинетов.

– Сейчас посмотрим.

Как и следовало ожидать, на кассетах ничего существенного не было. Они не имели никакого отношения к последней работе Олега Кастальского. Саша заметно загрустил, даже плечи и уголки губ опустились, даже жесткий ежик прически слегка обвис.

Лизавете пришлось его утешать. Она пообещала все же встретиться с Балашовым, узнать насчет предвыборного блока «Вся Россия», пообещала связаться с тридцать третьим каналом и разыскать группу Воробьева, когда тот вернется из Москвы.

Утешать Сашу Смирнова было легко и приятно: как только выяснялось, что еще не все проверено, а следовательно, не все потеряно, он восставал из пепла.

Он аккуратно убрал в блокнот список кандидатов от «Всей России»:

– Я их проверю по нашим каналам.

А потом отвез Лизавету домой. Открывая двери очень не новой служебной «шестерки», деловито пояснил:

– Теперь зато с автотранспортом проблем поменьше.

– За то, что преступников стало побольше? – не удержалась и съязвила Лизавета.

– Надоело оправдываться, можно подумать, милиция выдает лицензии грабителям и рэкетирам. Какое общество – такая преступность.

«Интересно, знает ли Саша, что сейчас в точности повторил слова бывшего начальника Петербургского ГУВД, сказанные уже после интервью?» – подумала Лизавета.

И решила, что знает – «бывшего» в ГУВД до сих пор помнили и любили многие.

– А ты в жизни лучше, чем на экране, – сказал ей Саша на прощание.

Перед сном Лизавета позвонила домой Главному. Вообще-то она предпочитала общаться с начальством в официальной обстановке. Но оброненные Сашей слова насчет приезда главы Федеральной службы безопасности заставили изменить принципам. Ей удалось выпросить камеру на полдня и договориться, что именно она поедет на это интервью.

– Ладно, раз узнала, поедешь. – Главный при всех его недостатках свято соблюдал журналистское право первой ночи.

«В пресс-службу Петербургского управления ФСБ позвоню утром», – решила Лизавета и занялась домашними делами. Точнее, приготовлением ужина. Как правило, в те дни, когда она работала, о еде заботилась бабушка. А иногда, она вдруг начинала бастовать, под лозунгом – тебя давно пора выдать замуж, но не берут, потому что не хозяйка, – и тогда перекладывала на Лизавету все домашние хлопоты. К счастью, приступы педагогической лихорадки случались у бабушки нечасто. Готовить Лизавета не любила, поэтому готовила быстро. Когда стол был накрыт, бабушка, видимо услышавшая, что грохот кастрюль прекратился, величаво выплыла на кухню:

– Добрый вечер, мон анж. Я попью с тобой чаю.

Лизавета поцеловала бабушку в щеку.

– Все-таки это неправильный режим дня. Кстати, тебе весь вечер звонили. Номера телефонов тех, кто соблаговолил представиться, я записала. – Бабушка придвинула к Лизавете листок. – Но ты же не станешь беспокоить людей так поздно? – У бабушки были твердые представления о том, что прилично и что нет. На этот раз Лизавета с ней охотно согласилась.

* * *

Утром ее опять разбудил телефонный трезвон. Звонил Андрей Балашов – сам и утром. Значит, Лизавета каким-то чудом попала в его список политически весомых персон.

– Доброе утро, дорогая. Надеюсь, я тебя не разбудил? – Дожидаться сварливого ответа, а Лизавета бывала по утрам сварливой, Андрюша Балашов не стал. – Нам сегодня непременно надо увидеться. Вчера не получилось, ты понимаешь почему. – Балашов говорил туманно о том, что заполнило сегодня первые полосы газет, говорил так, будто ни одно решение относительно убийства прокурора города не было принято без него. Вообще-то Лизавета полагала, что они не встретились вчера потому, что она была занята. Все журналисты одним эгоцентрическим миром мазаны.

– Андрюша, боюсь, сегодня не получится. Я совершенно не знаю, когда освобожусь, надо поймать в городе, – она прикусила язычок, – одного человечка. Где и когда я смогу его отыскать, просто не ведаю.

– Кого? Давай вместе отыщем. – Андрюша Балашов, как хорошая борзая, почуял запах дичи и постарался присоединиться к репортерскому гону.

– Ерунда, это мои дела, – небрежно бросила Лизавета – делиться этой информацией она не собиралась. Начинающий политик задал еще два-три наводящих вопроса, понял, что Лизавета – Измаил, а он – не Суворов, и сдался.

– Все равно. Разговор срочный и не телефонный. Ты поедешь на работу?

– Да. Но я не знаю…

Балашов не стал выяснять, чего еще не знает Лизавета.

– Значит, через полчаса я у тебя. Вари кофе на двоих.

За тридцать минут Лизавета успела не только приготовить завтрак на двоих (Андрюша, вопреки расхожему утверждению, будто вождь должен быть голодным, покушать очень и очень любил). Еще она привела себя в порядок и дозвонилась до пресс-отдела ФСБ. С ними у нее были запутанные отношения – желание сохранить все в тайне въелось в плоть и кровь всех контрразведчиков, даже тех, кто по долгу службы должен был этими тайнами делиться с прессой. На этой почве они часто ссорились. Но, к счастью, успели помириться после последней ссоры.

– Игорь Сергеевич, – нежно ворковала Лизавета, – хотите я продамся вам в рабство на один год, один месяц и один день?

– И за что же мне такое наказание? – рокотал в ответ ответственный за прессу. – Увольте, дорогая Елизавета Алексеевна.

– Тогда хотите, я организую бесперебойное пение серенад под вашими окнами.

– Упаси Бог.

– А может быть…

– Лизонька, кисонька, – Лизавета давно подозревала, что в жилах Игоря Сергеевича течет восточная кровь – уж больно любил созвучия, – что я должен сделать, чтобы ты меня не одаривала? Говори честно и прямо.

– Когда я не была честной и прямой? – лукавила Лизавета.

– Говори, говори, не томи.

– Я знаю, сегодня приезжает Анатолий Иванович.

– Всего на один день… Ох, Лизавета, мягко стелешь.

– Можно, я его где-нибудь подкараулю? Вы же знаете, он не будет возражать, – продолжала умасливать собеседника Лизавета. Начальник пресс-отдела сомневался – люди в погонах не любят, да и не должны что-либо обещать, не посоветовавшись с начальством.

– Как ты узнала, что он приезжает, лиса?

– Вы же юрист, знаете, что по закону о печати только суд может вынудить меня раскрыть источник, – продолжала подлизываться Лизавета. В этот момент позвонили в дверь. Надо торопиться.

– Ой, ко мне пришли, ну так как?

– Ладно, лиса. Я попробую что-то сделать.

– Я люблю, до чего же я вас люблю, вы просто мой любимый начальник пресс-центра, всех пресс-центров.

– Как с тобой связаться?

Лизавета быстренько продиктовала номер телефона и факса.

– Если вдруг меня не будет – хотя я постараюсь сидеть у телефона, как Аленушка у ручья, – отправьте записочку – такую-то ждут во столько-то, там-то, только без реквизитов.

– Знаешь конспирацию, лиса.

Андрюша Балашов сначала заявил, что он совершенно сыт, а потом с жадностью набросился на бутерброды. Он тщательно пережевывал пищу, и это вовсе не мешало ему говорить без умолку. Он рассказал все, что знал о прокуроре Локитове, о версиях и предположениях. Лизавета слушала вполуха – она знала не меньше, а может, больше. Андрюша посетовал на неравенство: только телевизионную группу пригласили записать официальное заявление мэра – все остальные были вынуждены ссылаться на них – несправедливо, дискриминация. Жалобы Лизавета пропустила мимо ушей. С какой стати оправдываться? Дожевав последний бутерброд и выдоив до дна кофеварку, Андрюша Балашов перешел к делу.

– Слушай. Ты вчера спрашивала о «Всей России». Я им рассказал, и они очень заинтересовались.

Лизавета с трудом сдержалась и не запустила в болтуна чашкой.

– Чем заинтересовались? – Она звякнула ложечкой.

– Я тебе говорил, – азартно продолжил Балашов. – Кастальский заведовал их предвыборной кампанией, видеочастью. Они уверены – убийство связано с этим.

– А я тут при чем?

– Как? Ты не понимаешь? – Балашов округлил глаза – они у него и без того довольно выпуклые, а сейчас стали похожими на пятидесятирублевики тысяча девятьсот девяносто первого года – желтые, с белой обводкой, и искренне удивленные.

– Не понимаю, – твердо ответила Лизавета.

– У них же теперь некому работать по этой части. Они хотят пригласить тебя. По этому поводу с тобой собирается побеседовать сам Балашов.

– А сейчас я не с самим Балашовым беседую? – Лизавета понимала, Андрюша должен любить толстосумов – ведь это они дают деньги на предвыборную кампанию, но не обязательно же любить столь истово.

Андрюша не заметил укола.

– Да, он, когда узнал, что ты заинтересовалась их предвыборной программой, был в восхищении, просто в восхищении. Такая девушка, такая, такая, да-да, ля-ля, ну не мне тебе говорить. Так что поздравляю.

– С чем? – Теперь пришел Лизаветин черед делать большие глаза.

– С тем, что ты все сможешь выяснить из первых рук. Я тебе не советую отказываться.

Лизавета не любила, когда ей давали советы таким тоном, также она не любила подобные заказы. Халтурили все, но одно дело – написать сценарий о невероятно удобных печатях и штемпелях или о новой прогрессивной системе медицинского страхования, и совсем другое – политический заказ. В цивилизованных странах журналист не имеет права, не уволившись с основного места работы, заниматься обеспечением особых предвыборных программ. В России таких ограничений нет. Формально. А реально – все равно попадаешь в зависимость. Лизавета считала, что ничто не стоит так дорого, как независимость, и инстинктивно избегала такого рода халтур. Но с другой стороны – Андрюша Балашов прав. Она сможет все выяснить, все, что касается работы Кастальского на блок «Вся Россия», а потом как-нибудь отмахнуться от работы.

– Предположим, я прыгаю от восторга, и что же предлагает твой Балашов?

– А я откуда знаю? Он тебе предлагает. – Балашов, сидевший напротив нее, решил поиграть в уклончивость. – Он передал тебе визитку.

Лизавета закипятилась – правила хорошего тона насчет знакомств и всякого такого бабушка внушила ей крепко-накрепко.

– Можешь передать ему мою.

Андрюша опешил.

– И заодно передай, что воспитанные люди знают, кому, как и при каких обстоятельствах передают визитные карточки. Он, кажется, собирается в парламент, там хорошие манеры не помешают.

– Ах, ты об этом. – Андрюша заметно расслабился. – Я, конечно, передам.

– Тогда поехали, – не стала тянуть кота за хвост Лизавета.

До студии она добралась в половине одиннадцатого.

Никаких вестей от Игоря Сергеевича не было.

Пришлось ждать. Она, как примерная девочка, сидела у телефона, отвечала на все звонки, аккуратно записывала, кому что передать из соседей по комнате. А попутно сражалась с выпускающим редактором – у того не было камеры, чтобы послать на какой-то кардиологический конгресс, и он пытался убедить Лизавету одолжить бригаду на полтора часа. Лизавета в ответ огрызалась и твердила, что о конгрессе можно сказать устно или вообще не говорить. Потом звонки посыпались один за другим.

Первый был оформлен в лучших западноевропейских традициях. Искаженный телефоном и от этого капельку металлический женский голос сначала поинтересовался, действительно ли это редакция информации, потом уточнил, что к аппарату следует пригласить Елизавету Алексеевну Зорину, а убедившись, что все в порядке, торжественно объявил: «С вами будет говорить Андрей Григорьевич Балашов». Не хватало только троекратного удара церемониймейстерского посоха, вместо этого нежно щелкнул переключатель внутренней АТС. У Андрея Григорьевича Балашова был приятный баритон.

– Здравствуйте, дорогая Елизавета Алексеевна, мы, к моему великому сожалению, не были представлены друг другу. Впрочем, сей печальный факт легко поправить, легко поправить. – Лизавета слушала плавно льющуюся речь и размышляла о том, что и как сказал своему тезке ее политический консультант. Видимо, о хороших манерах говорилось немало, ее собеседник безупречно раскладывал пасьянс светского общения. К деловой части разговора он перешел минут через пять, после вставленных к месту Лизаветиных «О да!», «Как мило!» и «Разумеется!»: – Как я понял, Андрей изложил в общих чертах суть моего предложения, только было бы неплохо при личной встрече обсудить детали. Как я слышал, вы играете в теннис, может быть, составите мне компанию сегодня?

– С удовольствием. Только я не знаю, во сколько сегодня освобожусь. – Лизавета сознавала, что откладывать встречу не имеет смысла – чем конкретно занимался Кастальский для «Всей России», выяснить нужно поскорее.

– Теннис-клуб, где я играю, работает допоздна. Скажем, в девять.

– Девять – очень хорошо. Где мы встретимся? – откликнулась Лизавета.

– Он расположен довольно далеко, я пришлю за вами машину в половине девятого. Куда?

Лизавета прикинула и решила, что удобнее ехать от студии. Они договорились.

Почти сразу позвонил Игорь Сергеевич Лужин и обрадовал Лизавету вестью, что об интервью договориться удалось и что в половине второго Анатолий Иванович будет в прокуратуре города и там сможет встретиться с телевизионной бригадой.

Третьим дозвонился Гриша Воробьев. До него, наверно, как дошел слух, что Лизавета его разыскивала, так он решил найтись. Лизавета изложила свои вопросы.

– Лелечка, ты что? Решила сама расследовать смерть Кастальского? – Гриша сразу догадался обо всем. – Лелечка, брось это. Я с ним работал много, там очень путаные дела. Не стоит вмешиваться. Честно.

– Я не вмешиваюсь, просто мне надо знать.

– Надо знать ради чего? Олег должен был плохо кончить. Все его прихваты, вы их не замечали, но он постепенно связывался не с теми людьми, он слишком любил деньги.

– Это не означает, что его должны были убить. Его убили, Гриша.

– Опомнись! Подумай, в каком мире ты живешь! Прекрати играть в борьбу за справедливость. Такие игры сейчас не в моде.

– Гришка, я прошу только сказать, что вы с Кастальским монтировали в последнее время. И все. И я не понимаю…

– Вижу, что не понимаешь… – перебил ее Воробьев. – Лучше ответь честно, я смогу тебя переубедить или ты все равно будешь упорно лезть в это дело?

– Буду, – честно ответила Лизавета.

– Ладно, мы можем сейчас попить кофе, я на студии.

– Через пятнадцать минут, в дальнем баре.

Лизавета отправилась к выпускающему редактору и сообщила, что интервью с директором ФСБ Шишковым, которого тот так ждал, будет. Потом позвонила в киногруппу, попросила бригаду собраться без четверти час.

Гриша уже ждал ее в баре – он выбрал единственный столик для двоих, спрятанный за стойкой бара. Самый укромный и уединенный, если можно говорить об уединении в производственном буфете.

Гриша Воробьев, один из лучших видеоинженеров Петербурга, был пижоном. Причем пижоном особенным. Он всегда носил белоснежные крахмальные рубашки и кашемировые яркие шейные платки. Дополненные видавшей виды черной джинсовой курткой и тоже боевыми синими джинсами, его наряды производили сильное впечатление на молоденьких журналисток, манекенщиц и прочих девушек, обитающих при телевидении. Чего, собственно, Гриша и добивался. Гриша Воробьев был сердцеедом.

– Значит, убедить тебя не впутываться в эту историю я не смогу? – Он осмотрел Лизавету с ног до головы и остался доволен осмотром. Гриша любил красивых женщин – и корыстно, и бескорыстно – как получится. – Тогда слушай. Я не знаю, что задумал Кастальский, но то, чем мы занимались, выглядело весьма странно. Он снимал почти всех кандидатов, не только «Всю Россию», вопросы всем задавал стандартно-предвыборные. Как справиться с инфляцией, как одолеть преступность, как покрыть бюджетный дефицит. В общем, сама знаешь. Это одна часть. Вторая выглядела куда более странно – он у всех интересовался, кого из соперников они считают напрямую связанными с организованной преступностью.

– И что они отвечали? – встрепенулась Лизавета.

– Что отвечают в таких случаях. Кто-то общими словами, кто-то тут же начинал обвинять всех, кроме себя, кто-то называл одну-две фамилии. Но эти материалы Кастальский не использовал – они были на исходниках, я их видел, – он не сделал с ними ни одной передачи. Понимаешь? Кстати, правда, что все исходники пропали?

– В «Призме» тогда взяли весь архив и, вероятно, все исходники Олега. По крайней мере, милиция ничего не нашла.

Гриша кивнул и отправился за следующими порциями кофе.

– Тогда тебе следует знать две вещи, может быть, они заставят тебя задуматься. Во-первых, все это выглядело так, словно Кастальский собирал для кого-то компромат. Не для передачи, а для кого-то. Во-вторых, он брал интервью у Локитова.

– У прокурора? – У Лизаветы закружилась голова.

– Да, причем не один раз. Поэтому, я еще раз повторяю: держись от всего этого подальше. У нас не так много красивых женщин, их надо беречь.

– Спасибо, Гришенька. – Лизавета глянула на часы – без десяти час, бригада уже наверняка собралась и ругается грубо и цинично – мало того что она их промариновала в безделье с десяти утра, так еще сейчас опаздывает. Еще минута – и они разбегутся, как тараканы, и их уже не собрать никакими силами. – Спасибо, мне надо бежать, а то оператор меня задушит.

Гриша еще раз оглядел ее с ног до головы и скептически хмыкнул:

– Это вряд ли. Он же не Отелло.

* * *

В городскую прокуратуру они приехали немного раньше. Директор ФСБ, наоборот, задерживался, и Лизавета пока решила снять собственно работу особой следственной группы.

Сначала прокуратурное начальство сопротивлялось. Но Лизавета объяснила, что никто не узнает, как хорошо они работают, если они будут так старательно таиться от прессы. И ей разрешили подснять кое-что в рабочих кабинетах. Вообще-то, пока она препиралась с начальством, оператор снял все необходимое без всякого разрешения – хорошая новостийная выучка предполагает такие незаметные контрабандные съемки «на всякий случай». Потом он снял то же самое, но уже открыто – для конспирации, чтобы никто не догадался, что они шакалили.

Лизавета тем временем выясняла какие именно «лучшие силы» брошены на расследование убийства Валерия Павловича Локитова, советника юстиции первого ранга, человека, проработавшего в Петербурге меньше года. Раньше он работал в Рязани. Лизавета помнила, как Генеральный прокурор России представлял Локитова: новый человек, который сможет подойти к работе по-новому, – тогда упорно ходили слухи о связях прежнего начальства прокуратуры с теми, с кем они должны были бороться в первую голову.

Впрочем, точно такие же слухи ходили и о самом генеральном. Время от времени он поручал борьбу с коррупцией людям очень и очень странным. Адвокату, ранее успешно выступавшему защитником на процессах высоких начальников, которых обвиняли и во взяточничестве, и в злостных злоупотреблениях. Потом с коррупцией боролся другой юрист, прежде работавший в фирме, разбогатевшей якобы на первых компьютерных поставках. Правда, оппозиционные газеты придерживались иной точки зрения – что эта фирма завладела «золотом партии», тем самым золотом, которое искали и ищут уже лет семь.

Причем завладела при попустительстве и с благословения новых правителей России.

Но Локитов, назначенный как «чистый» человек из провинции, взялся за дело круто – убрал заместителей, отправил в сторону и на повышение многих и многих. Именно он начал серию громких расследований, с легкостью давал санкцию на применение известного президентского указа 7.6, позволявшего продлевать содержание под стражей без предъявления обвинения и досматривать банковские счета и документы как частных лиц, так и государственных служащих. Правда, громко начатые дела за десять месяцев ничем не завершились.

* * *

С получасовым опозданием появился директор ФСБ. Главный контрразведчик России. Не очень высокий, импозантный мужчина с молочно-голубыми детскими глазами, широкой улыбкой и не менее широкой натурой, проступающей в каждом слове и жесте.

Обыватели полагают, что разведчик должен быть незаметным, именно такой образ преподносится в многочисленных шпионских романах – писатели вовсю эксплуатируют маску «серого кардинала». Анатолий Иванович Шишков мог бы незаметно появиться лишь на съезде Демократической партии или на собрании Ротари-клуба, там, где много вальяжных, хорошо одетых, благоухающих дорогим парфюмом мужчин. Да и там бросился бы в глаза – яркая личность.

Лизавета знала, что директор ФСБ взбежал по служебной лестнице стремительно: кресло в областном управлении, парламентский комитет, быстрая смена убеждений, покинутые друзья, забытые принципы – ступени его головокружительного подъема.

Он был любимчиком прессы. Открыто, часто и с удовольствием встречался с журналистами, его личный секретарь по связям с общественностью бдительно следил, чтобы ни один шаг патрона не остался незамеченным.

В периоды затишья, когда громких дел, работающих на авторитет главы ФСБ, не было, делались громкие заявления. То есть Анатолий Иванович безусловно являл собой тип государственного деятеля новой формации. Он подтвердил это, едва переступив порог комнаты, выделенной для спецследственной группы городской прокуратуры. Шумно и обаятельно поприветствовал всех присутствующих, галантно склонился на ручкой Лизаветы – она была единственной дамой, и тут же начал работать «на имидж».

– Убийство должно быть раскрыто и будет раскрыто в течение недели, максимум двух, я ознакомился с материалами, следствие работает на высоком профессиональном уровне. Мы со своей стороны помогаем чем можем. А в данном случае мы помочь можем. Но… – Он повернулся к камере.

– Минуточку, если возможно, – остановила бурный поток Лизавета. – Сначала подготовимся к интервью, выберем точку.

Шишков послушно замолчал. Оператор тихонько поруководил осветителем, потом уже громко отдал несколько распоряжений главному контрразведчику страны. Тот послушно выполнял – шаг направо, полшага налево.

Лизавета с микрофоном в руке наблюдала за остальными присутствующими в комнате и загадочно улыбалась. Когда Анатолий Иванович начал свою речь, она заметила скепсис на лицах многих сотрудников прокуратуры.

Межведомственные трения, сложные отношения между милицией, прокуратурой и контрразведкой – явление общеизвестное и общемировое. Пожалуй, нет страны, где ребята в полицейских касках, мундирах советников юстиции и серых костюмах шпионов жили бы дружно. Россия не исключение. И Лизавета решилась на небольшую журналистскую провокацию.

– Спасибо, Анатолий Иванович. Начали… Итак, ваш приезд связан с убийством прокурора Петербурга. Вчера было сделано краткое сообщение для прессы. Можете ли вы сообщить какие-то подробности сегодня?

– Да. – Он подкрепил энергичный кивок взмахом руки. – Следствие работает, я убежден, что это убийство будет раскрыто в течение недели, максимум двух. Наша служба всемерно помогает специальной следственной группе Прокуратуры России.

– Какие версии отрабатываются? – деловито спросила Лизавета.

– Я не могу говорить о деталях в интересах следствия, однако могу все же официально заявить – это убийство чисто политическое. Валерий Павлович Локитов последовательно вел борьбу не только с организованной преступностью, но и с политическим крылом преступных сообществ. Я уже неоднократно подчеркивал… – Лизавету позабавил этот оборот, подтверждающий, что человек вполне освоился на вершинах власти. – Криминальные структуры рвутся во власть – у нашей службы есть материалы, доказывающие, что только в вашем городе политическую крышу получили несколько крестных отцов. Они хотят стать парламентариями, просто чтобы получить депутатскую неприкосновенность.

– Но если есть доказательства – почему они по-прежнему на свободе?

– К сожалению, юридическая реальность… – Лизавета улыбнулась еще раз, замечательная идиома – юридическая реальность, политическая, потом появится реальность фермерская или рэкетирская. Выражение из серии – у каждого своя правда. – Юридическая реальность такова, что, имея оперативные данные о многих и многих, мы не имеем власти предпринять что-либо. – Лизавета почувствовала, что интервью добралось до критической точки и пора провоцировать.

– Но если вы располагали информацией о том, что готовится убийство прокурора второго города России, почему не была усилена охрана, не были приняты другие меры безопасности?

Она буквально почувствовала, как воздух в комнате наэлектрилизовался, следователи по особо важным делам и их помощники, раньше присутствовавшие в качестве статистов, напряглись. Один даже привстал.

Молочно-голубые глаза Шишкова метали молнии. Камера сияла красным огоньком – писала тишину и растерянность. Лизавета ликовала – ради таких моментов они все и горят на работе. Как ответит главный контрразведчик страны – признает, что сведений о покушении не было, то есть их служба работает препогано, или заявит, что они все знали, но не уберегли, не сумели обеспечить охрану, – тоже не слишком приятное признание.

– По этому поводу ведется служебное расследование, кое-какие данные были, но их было явно недостаточно… К сожалению, у меня больше нет времени, – остановил съемку Анатолий Иванович и, сопровождаемый свитой, покинул штаб по расследованию политического убийства года. Последний «свитский» офицер контрразведки оглянулся в дверях, и Лизавета с удивлением поймала его восхищенный взгляд. Она-то думала, что они все больны корпоративной солидарностью. Так или иначе, его патрон публично расписался в собственной беспомощности. Интервью в тот же вечер вышло целиком – с паузой.

* * *

Теннис-клуб, в котором гонял по корту мяч Андрей Григорьевич Балашов, был действительно элитарным. Элиту отбирали при помощи имущественного ценза. Членский взнос – пятьсот долларов за сезон – не каждому по силам. Но даже если какой-то амбициозный выскочка, желающий обзавестись полезными знакомствами, и наскребет требуемую сумму, ему придется подумать и о транспорте – клуб находился в двадцати минутах езды от центра, но добраться туда можно было только на машине. Этот район позабыли охватить муниципальным транспортом.

Лизавета и Балашов сидели в клубном баре – после двух сетов, один из которых Лизавета выиграла, а другой проиграла, апельсиновый сок казался нектаром и сомой одновременно.

– Я заказал ужин, здесь неплохо готовят. – Балашов по-прежнему был подчеркнуто вежливым. Даже с небольшим перебором – двадцать два по части хороших манер.

Лизавета лениво кивнула и продолжала разглядывать сидящего напротив человека, одного из самых богатых людей Петербурга. Худощавый, подтянутый, без единого седого волоска сорокапятилетний шатен с серыми глазами производил приятное впечатление. Но была в его облике какая-то несуразность – только Лизавета не могла понять, какая именно.

– О делах я за едой не говорю. Аперитив? – Балашов обворожительно улыбнулся.

– Джин-тоник, если у них готовят коктейли…

– Приготовят.

Когда принесли украшенные лимонами стаканы, Балашов произнес деловой тост:

– За наше грядущее сотрудничество, я очень хочу, чтобы оно состоялось.

И тут же изложил свои предложения – Лизавета готовит программы, презентационные ролики, круглые столы и прочие предвыборные видеоматериалы для блока «Вся Россия», она следит за тем, чтобы программа блока и кандидаты блока предстали перед избирателями во всей красе, она сама выбирает, с кем работать, каких операторов и какие студии использовать, деньги – не проблема, был бы результат. И за все за это она получает зарплату – пять тысяч долларов в месяц.