Текст книги "Смерть на выбор"

Автор книги: Марианна Баконина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)

Максим уже прыгал по комнате. Рубашка, свитер, с джинсами вышла заминка.

– Погоди, погоди секунду, миленький… – Он откинул трубку и втиснулся-таки в излюбленную одежду американских рудокопов. – И где он?

– В морге, – прямо ответил дисциплинированный подчиненный Фомина. Ответ – и его полное отсутствие. Бес бы побрал всяческие уставы.

– Ты мне ответь, где Фомин и где стреляли?

– Фомин там же, где все остальные. Сначала были на месте происшествия, там все высокое руководство собралось, у квартиры Батинкова. Потом разъехались, Фомин должен быть в отделении.

Судя по всему, начальник милицейского пресс-центра приказал отвечать на любые вопросы журналиста. Редкая удача. Обычно представители центров общественных связей правоохранительных органов отдельно дружат с отдельными журналистами, делят с ними, если можно так выразиться, хлеб-соль-водку и отдельно держат кисет с табачком информации.

Вполне понятная предосторожность: журналисты с погонами прежде всего служат, то есть сначала думают об интересах ведомственных, которые определяют строгие уставы и регламенты, а также настроение и благорасположение вышестоящих начальников. Гражданские служители прессы, что бы и кто бы ни говорил о свободе слова, тоже думают о начальственном мнении и отношении и об интересах если не своего издания, то своего спонсора. Но думают реже и не так пристально.

– В каком, в каком отделении? – кричал в трубку Максим.

– В девяносто шестом. Батинков же возле «Прибалтийской» обретался.

– Ладно, спасибо, и непременно передай «спасибо» Фомину, если увидишь его раньше, чем я.

Максим схватил сумку, на этот раз обошлось без ритуала «пакуем и перепаковываем», он только проверил, на месте ли записная книжка – библия каждого уважающего себя репортера.

В редакцию пока звонить не стал – вдруг они там сойдут с ума и пришлют кого-нибудь на помощь. Он, журналист Самохин, прекрасно умеет работать и без нахлебников.

Даже нетренированный наблюдатель, оказавшийся около девяносто шестого отделения милиции, догадался бы: случилось что-то экстраординарное, из ряда вон. Уж больно много престижных иностранных машин с государственными номерами скопилось у обшарпанных входных дверей.

Темно-синие «вольво», ни за что не скажешь, что на них катается плачущая от недостатка денег милиция; сине-белые «форды»; откровенно на американский манер, полицейские, с мигалками и шумелками, белые «доджи»; более скромные «Волги», привычных, отечественных оттенков: черные, бело-синие и старого образца – канареечно-синие – оттеснили неброский отделенческий транспорт – «газики», «Москвичи», один относительно новый «рафик».

У дверей толпились ребятишки в камуфляже и черных шапочках, то ли специальный отряд быстрого реагирования, то ли отряд милиции особого назначения – в целом внушительные ребята. Они, раскованные, элитарные, шумные, затмили местных постовых, – тоже своего рода кровные рысаки рядом с тяжеловозами.

Иномарки и потертые родные колымаги. Крепыши и замухрышки. Блеск и нищета родной милиции.

Максим приготовился к нудной борьбе у входа. Когда «кто-то кое-где у нас порой» совершает что-то нечестное, то «идущие в незримый бой» очень не хотят подпускать близко посторонних. А ссылки на все ту же свободу слова, право общества на информацию и на закон о печати воспринимают как издевку.

Репортер заранее приготовил удостоверение, перекинул сумку на живот, превратил подбородок в чемодан и пошел на приступ.

Парень в стеклянном загончике внимательно вгляделся в удостоверение, потом передал корочки не спрятанному за пуленепробиваемым стеклом коллеге, потом кивнул и… пропустил.

Максим чуть не упал. Никаких нудных уговоров, никаких угрюмых «не положено», никаких якобы непроизвольных пощелкиваний затвором автомата. Корректное «проходите», один из стражей при этом посторонился. И как немыслимый жест доброй воли брошенное вслед напутствие: «Вам на второй этаж, направо».

В коридорах и на лестничных площадках тоже толпились явные чужаки, уже из другой категории, из тех, кому по должности положено думать. Они и думали – сидели на подоконниках и размышляли, курили и крутили извилинами, вышагивали вдоль желто-серых стен и прикидывали варианты. Не каждый день в городе убивают столь известных людей. Максим осторожно протискивался по коридору направо и заметил долговязую фигуру Фомина. Как привратники догадались, в какой именно точке отделения гуляет начальник пресс-центра, ведомо лишь нечистой силе. Максим ускорил шаг и дотронулся до искомого плеча:

– Привет, спасибо, что вызвонил, с меня должок!

– Не за что благодарить, – хмуро произнес начальник пресс-центра. Он более чем всегда походил на литовских предков, этакий мрачный рыцарь. – Пойдем, тут с тобой хотят поговорить.

– Подожди, я тоже хочу кое-что выяснить, – попробовал остановить Фомина Максим.

– Некогда.

– Что значит «некогда», а зачем ты меня сюда вызванивал?

– Ну, не для того же, чтобы лясы точить. Идем. – Милиционеры иногда умеют быть до неприличия лапидарными.

– Никуда не пойду, пока не скажешь…

Закончить фразу не удалось. Фомин воспользовался явным превосходством – он был здоровее, выше ростом – и просто поволок попавшего в капкан тигра газетной строки. Максим сопротивлялся. Как мог. К примеру, поджал ноги. Теперь Фомин просто нес его, как котенка, за шкирку. Потом попробовал тормозить и упираться ногами. Литовского ландскнехта и этот маневр не остановил. Максим сам быстренько сообразил, что они походят на пару клоунов, и решил не веселить более публику. Он подчинился, даже попробовал изобразить некое подобие единомыслия и единодушия. Положил руку на загривок начальника пресс-центра, этак приобнял его, для чего пришлось вытянуться.

– Иду, ты же видишь, сам иду. – Репортер, заботящийся о собственном реноме, старался говорить как можно тише, а для орудующих изображал радушную улыбку. Мол, старые друзья резвятся. – Я иду, мы идем – по коврам или врем? Ты мне попутно поясни, арестован я или задержан? Или как свидетель?

Фомин молчал.

– Нет, я же не против. Это тоже материал для репортажа. Как меня обвиняли в разгроме мафии! Один заголовок чего стоит!

Фомин даже не улыбнулся. Тревожный симптом.

– Я во всем сразу признаюсь. Ты же знаешь, со мной договориться можно. Но хотя бы намекни, в чем именно признаваться. А то те, что «поговорить хотят», останутся неудовлетворенными.

Фомин упорствовал. Если уж и ссылки на руководство не действуют, то помочь не смогут даже боги, литовские или любые другие.

– Ладно, не говори, я сам попробую догадаться, ты только кивни. Договорились?

Фомин молчал.

– Хорошо. Это как-то связано с моей газетой? Мы напечатали адрес Бати?

Никакой реакции.

– Прошла агентурная информация, что Батинкова сдал кто-то из журналистов, и вы хотите выслушать мои предположения?

Молчание.

– Уже удалось задержать киллера и тот показал, что заказчиком был я?

Снова тишина. Это уже чересчур, даже для невозмутимого – по праву рождения – литвина.

– Что ты молчишь, как чурка?

– Сам ты чурка! Кинжалы всплыли.

– Что?! – Максим прокручивал разные варианты, но при чем тут его кинжалы?

– Всё, пришли. И постарайся быть честным. – Фомин распахнул ничем не примечательную дверь и пропихнул в кабинет пленника. Сам остался в коридоре.

– Я бываю честным только в обмен, ты же знаешь! – успел выкрикнуть журналист, прежде чем дверь закрылась.

Фомин не ответил. Ответил незнакомый мужчина в костюме:

– Неужели? А как же гражданский долг?

Журналист оглянулся на голос и содрогнулся. Даже его закаленное сердце дрогнуло и забилось в коленках. Человек нетренированный просто умер бы от разрыва сердца или грохнулся в обморок.

Описать мужчину, находившегося в комнате, не представлялось возможным. Он был соткан из противоречий и взаимоисключающих черт. Благообразный и зловещий облик. Он был седой и черноволосый одновременно, седые виски и надо лбом белая прядь. Взгляд колючий и обволакивающий. Лицо темное и открытое. Рот нервный и жесткий. Костюм респектабельный и при этом неуловимо боевой. Ничто не выпирало, но чувствовалось, что кобура под мышкой имеется. Держится подчеркнуто сдержанно, а через сдержанность проступает неуловимая угроза.

Некогда друзья-милиционеры учили Максима составлять словесные портреты. Но стандартные термины типа «нос короткий толстый, уши оттопыренные, противокозелок выпуклый, глаза карие» в данном случае были неприменимы.

Репортер непроизвольно потянулся к дверной ручке. Чисто по инерции. Неуютно в одной комнате с таким вот «неописуемым», особенно когда ему взбрело в голову рассуждать о гражданских правах и обязанностях.

Впрочем, Максим не зря считал себя одним из лучших газетчиков Петербурга и даже России. Он скоренько справился с собой и пошаливающим сердцем. И даже придал себе литературно-независимый вид. В его представлении так должен был держаться с полицейскими Жан-Поль Сартр весной 1968-го.

– Что сей сон должен означать? И чем, собственно, объясняется такое горячее гостеприимство?

Отвечать на псевдонезависимые вопросы «темный» мужчина явно не собирался.

– Присаживайтесь. – Он по-хозяйски указал на гостевой стул, стоявший возле обыкновенного канцелярского стола. Максим помедлил секунду и принял приглашение, резонно рассудив, что в ногах действительно правды нет да и дрожь в коленях скрывать будет проще. «Темный» остался стоять. В кабинете стало темнее и тише, самая пора пошутить насчет родившегося милиционера. Но талантливые журналисты избегают банальных шуток.

«Темный» же и вовсе не собирался шутить. Он помолчал еще минуты три и заговорил:

– Я надеюсь, наш разговор не затянется.

– Это зависит не только от меня.

– От вас, молодой человек, от вас, и более, чем вы думаете. – Даже манера беседовать изломанная, перепутанная. На «вы», что сейчас не очень принято, старомодные обороты типа «более» и вполне соответствующее духу нынешней криминальной эпохи тотальное пренебрежение к невооруженному собеседнику.

– Чем могу служить? – Максим решил отвечать в той же тональности. И вроде получилось.

– Расскажите, чем закончилось ваше разбирательство с кинжалами?

– С какими такими кинжалами?

«Неописуемый» укоризненно помотал головой:

– Зачем эти игры?

– Не в моих привычках играть. Просто я не понимаю, почему вы задаете мне вопросы?

– Про кинжалы вы, значит, уже вспомнили?

– Ваше право делать те или иные выводы. Разве нет? – Максим с трудом сдерживал смех. Очень содержательный разговор, пятьдесят три вопроса и ни одного ответа. Интересно, долго они смогут так продержаться?

– Конечно, – собеседник оставался серьезным, – только речь сейчас не о том, а о вашем небольшом журналистском расследовании. Так это вы называете?

– Именно так. Только я никак не пойму, почему я обязан отвечать на ваши вопросы? На каком основании? Или из гипотетической любви к истине?

– Хотя бы из любви к истине. Или из вежливости. Или от страха. Или вы ничего не боитесь?

– Чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала определить, что есть страх. Вы знаете?

– Предположим, интуитивно ответ знает каждый. Итак?

Максиму надоел вопросительный пинг-понг. Его собеседник тоже подустал.

– Зачем вы тянете время?

Журналист сменил тактику – и не отвечал.

– Вы же разумный человек… Разве нет?.. Зачем же упорствовать?.. Я вас просто не понимаю…

Максим скрипнул зубами. Он собирался молчать, пока ему не объяснят, что происходит и кто его допрашивает.

– Что вы на меня как на врага смотрите? Я вам добра желаю. Добра и только добра. Поверьте. Вы слушаете? В данном конкретном случае чем меньше вы знаете, тем лучше для вас же. Я могу понять ваше вполне оправданное любопытство, но в этот раз придется отказаться от присущей вашей профессии проныр… – и немедленно поправился: – Любознательности. Нет, действительно, я бы на вашем месте тоже был бы недоволен такими вот расспросами. Только поделать ничего не могу. Поверьте.

Монолог выбил «неописуемого» из оригинального образа. Он перешел на вкрадчивые уговоры, сразу выдав себя, место своей работы и род занятий. Он стал почти прозрачным. Максим вздохнул и обрадовался. Теперь молчать будет проще. Впрочем, и раньше бояться не стоило – не мог же начальник пресс-центра ГУВД сдать его с рук на руки неизвестному преступнику, почему-то обосновавшемуся в одном из кабинетов девяносто шестого отделения милиции. Причем не только под боком у районных милиционеров, но и на глазах гуведешного начальства.

Минутная слабость, связанная с нетипичностью собеседника, прошла. Практически бесследно.

Максим устроился поудобнее. Заодно растянул губы в ниточку. Чтобы всем, а не только этому вещуну дать понять: если он и заговорит, то по доброй воле и после соответствующих пояснений. А расплывчатые ласковые угрозы на него не действуют.

«Неописуемый» оказался догадливым. Пробубнив в прежнем духе еще минут пять, он резко встал и опять переменился. Весь, от головы до пят.

– Ладно, вижу, что на «хапок» тебя не взять. Давай начистоту. Кинжалы нам интересны из-за убийства Бати. Поможешь? – И разулыбался. Весь нараспашку, весь одна сплошная улыбка, весь радушие чистой воды.

– Как вас зовут? – С другим собеседником и разговор другой.

– Я разве не представился? – Неподдельное изумление в посветлевших глазах, у него даже цвет лица изменился. Сразу видна хорошая подготовка, за которой проступало могучее государство, сверхдержава. Ну и талант конечно.

– Нет, не успели… – откровенно ухмыльнулся Максим. Он тоже хотел блеснуть талантами.

– Николай Яковлевич Петрунов, отдел по борьбе с организованной преступностью.

– ФСБ или МВД? – Журналиста, давно вращающегося в определенных кругах, просто пышным названием конторы не возьмешь.

Собеседник тонко улыбнулся и протянул феэсбешное удостоверение. Максим внимательно прочел имя, отчество и фамилию, успел разобрать должность и звание. И задумался.

С какой стати самолюбивые бойцы из регионального управления по борьбе с организованной преступностью – а смерть авторитета Батинкова проходит по их епархии – вдруг так легко, просто, а главное, быстро подпускают к делу смежников? Отношения у них издавна и традиционно неважные. Значит, случилось нечто заставившее привлечь контрразведку. И вопросы про кинжалы? Кинжалы из Йемена… Международный след. Тогда коллег следует звать автоматически.

Максим просчитал ситуацию почти мгновенно. И решил поторговаться.

– Я понял. Но еще один вопрос. Как связаны Батя и кинжалы?

– Ты, я смотрю, не промах. Готов выжать ситуацию на все сто?

Журналист опять ограничился откровенной ухмылкой.

– Я отвечу. Но давай так договоримся: ответ за ответ. Сейчас твоя очередь. Это справедливо?

– Отчасти, – журналист совсем расслабился, – тогда я отвечу. На один вопрос. – А чтобы удобнее было отвечать, отодвинулся от казенного стола, вытянул ноги и округлил спину.

– Почему ты заинтересовался этими кинжалами?

Максим чуть не застонал от удовольствия. Допрашивать «неописуемый», может, и умеет, а вот спрашивать…

– Потому что интересно – не каждый день в городе на Неве странные кинжальчики раскидывают. Кстати, а какое отношение имеет к ним Батинков?

– Сам Батинков никакого. Я ответил на вопрос? – Отвечал Петрунов не хуже акулы пера. Пришлось кивнуть. – Тогда спрашиваю. Что это за кинжалы?

– Арабские. Так и называются – джарабия. Их делают и носят в Йемене. Племена.

– Какие племена? – слегка оторопел некогда «неописуемый».

Можно было бы поймать его на очередном вопросе, но Максим не любил мелочиться.

– Тамошние, тамошние племена.

– Ясное дело. – Теперь Петрунов вспомнил, что ему по долгу службы положено знать больше, чем остальным.

– Кинжалы как-то связаны со смертью Бати?

– Да, непосредственно.

Все-таки люди по преимуществу коварные отродья птерозавров. Максим мстительно решил отвечать столь же лаконично.

– Фомин говорил, что в городе обнаружено… – Договорить ему не дал телефонный звонок. Николай Яковлевич помедлил, разглядывая стол, на котором важно стояли три аппарата. Труженики милиции выделили смежнику для беседы с журналистом руководящий кабинет. Это рядовые оперы делят на троих одну линию. Петрунов определил, какой телефон звонит, спокойно снял трубку – такому, как он, не пристало растерянно перебирать трубки аппаратов, превентивно покрикивая «алло».

– Да, да, пока никаких сенсаций… Присоединиться? О чем речь? Что-то ваш сотрудник неправильно понял. Не мог я отдать такого распоряжения… Жду.

Максим, подобно Ваське-коту, мотал на ус. Петрунов положил трубку и снова стал вкрадчивым:

– Мы еще долго можем играть в эти детские «да» и «нет» не говорите. Давай лучше договоримся так: ты рассказываешь то, что знаешь, я тоже…

Не прошло и пяти минут (или в легкомысленном разговоре, когда не надо подбирать слова, время летит быстрее?), как к ним присоединился мужчина лет сорока. Наверняка полковник милиции или подполковник. Но из тех, что до конца жизни смотрятся живчиками. Он и не пытался скрыть природную шустрость. Скорее подчеркивал ее. Коротенькая кожаная курточка, под ней трикотажная водолазка, не то брюки, не то джинсы, круглое туловище с круглым животиком, круглое лицо с круглыми же глазами и рот круглый. Все вместе – смесь человечка-огуречка, которых рисуют дети, и вечного изумления.

– Привет старикам разбойникам. Тут преинтереснейшие данные. У мальчонки никаких документов, пальчики его уже прогнали через компьютер, сами понимаете, дело срочное, никаких следов. Кто таков – неведомо. Хоть в газете его портрет печатай с нижайшей просьбой – опознать.

Репортер в Максиме опять внутренне навострил уши.

– По нашим каналам его крутили? – С коллегой из милиции Петрунов говорил иначе, чем с Максимом, которого считал чужим. Меньше рисовки, больше дела.

– Спрашиваешь!

– И главное, его самого не спросишь. Батинковские ребята поторопились. Очень поторопились… Интересно, случайно или нет?..

– Думаешь, они каким-то боком причастны?

– Не исключено.

– Прокрутим, прокрутим. А что ножичек?

– Вот с товарищем беседуем. Пока не очень ясно.

– Леонид Макаров. – «Круглый» сунул Максиму под нос круглую, свернутую лодочкой ладошку.

– Максим Самохин. – Он ответил в том же стиле, хотя и был удивлен простецкими манерами немолодого в общем-то человека. В его возрасте пора бы привыкнуть к отчеству.

– Так и что? Вы, как уверяет Фомин, на этих кинжалах собаку съели.

– Мне трудно рассказывать на пустом месте, – намекнул на толстые обстоятельства Максим. Теперь они поймут, что сливать информацию за просто так он не собирается. – Я два дня этим занимаюсь. Только пока никаких фактов или фактиков, ведущих к Бате, не нарыл.

– Это ясное дело. Но Батинкова прикончил парень вот с таким кинжальчиком. Фомин как мне показал фотографии, я чуть не рухнул.

Тактика у тружеников параллельных ведомств определенно разная. Леонид Макаров темнить не хотел. Максим тоже раскрылся, отчасти:

– Кинжалы – арабские. Там их носят практически все, в Йемене, это там такой непременный атрибут мужской чести. Для суда используют и для казней…

– Для казней… – многозначительно проговорил Петрунов и повторил еще многозначительнее: – Для казней, значит…

– Но он же Батю застрелил. Из тетешки, в упор. И вообще, у Бати никаких интересов за границей не было.

– А это не факт… Далеко не факт… – Теперь Николай Яковлевич опять вещал назидательно, как всеведущий наставник.

– Что, есть материалы?

– Денежки он из России вывозил. И немалые…

Максим, дотоле старавшийся слиться с мебелью и молча вслушивавшийся в умные, то есть пересыпанные фактами речи, не выдержал:

– Денежки все вывозят. Кто не совсем дурачок.

– Прав, прав, молодой человек, – охотно поддержал журналиста живчик из милиции.

– Он их не только экспортировал, но и преумножал. Как умел. По крайней мере, те счета, что мы сумели отследить, росли как на дрожжах.

– Тоже ничего удивительного! – Максим совсем недавно по просьбе одного западного немца выяснял местную ситуацию с вывозом капиталов, и знакомые бизнесмены поделились с ним передовым опытом борьбы с российскими законами о валютном регулировании. – Может, он нашел где-нибудь в Белизе… Или где у него счет?

– Мы нашли в Гибралтаре, – машинально ответил Петрунов и, только проговорившись, заметил, что угодил в репортерский капкан.

– Вот-вот, или на Багамах, – поспешил разыграть невинность Максим, – да где угодно в оффшоре, он выбирает банк, занимающийся так называемыми портфельными инвестициями, выбирает портфельчик рискованный. Батя риск любит, вот счет и растет.

– Как излагает, чертяка! – восхищенно заметил милицейский. – Твой ход, коллега.

– Может, оно и так, а может, Батинков вышел-таки на международный преступный уровень. Я сделаю запрос по Йемену. Хотя это явно не золотой треугольник и не серебряный полумесяц.

– То-то и оно.

Максим вспомнил Нинин рассказ о контрабанде носороговой кости. И тут же выпалил:

– Там действуют серьезные банды, занимающиеся отстрелом носорогов. Вроде браконьеров.

– Это дело, это серьезно… – Николай Яковлевич саркастически воспринял очередное откровение журналиста.

– Вы зря иронизируете, это выгодный бизнес и, если верить специалистам, очень прибыльный, и оснащены они не хуже наших – тут и спутниковая связь, и прочее. Рог носорога – ценная штука.

– Только Батя не носорог.

– А что здесь за случаи с этими кинжалами? – спросил милицейский. – Фомин говорил, что случаев пять или шесть?

Максим вздохнул:

– Ничего интересного. Подкидывали эти кинжальчики туда-сюда. В разных районах совершенно разным людям. Зачем – не понятно. Я, во всяком случае, не догадался. И те, кому подкидывали ножики, – знать ничего не знают и ведать не ведают. Ничем не примечательные люди: не богатые, кто на пенсии, один музыкант, один слесарь в ЖЭКе. Я сначала думал, может, какой квартирный шантаж.

– А что, очень может быть. Запугивают, – бодро согласился Макаров.

– А Батинков при чем? – Смежник не любил оставаться в стороне. – Получается, мы имеем: ничем не выделяющихся граждан, мертвого лидера замарайской группировки, киллера, тоже мертвого, и энное количество кинжалов из Аравии.

– Точно. Это уже не ребус, это мистика какая-то, – жизнерадостно подытожил милиционер.

Темнолицый феэсбешник явно не одобрял такой огульный оптимизм:

– Мистика тут ни при чем. У тебя есть список тех, кому подкидывали кинжалы?

– Он у меня есть, мне Фомин передал, – не позволил ответить Макаров. Ему нравилось дразнить быка в лице двоюродного брата.

– А что за парень-то стрелял в Батю? – Максим переварил полученные в ходе расспросов-допросов сведения и, почувствовав, что его скоро выгонят за ненадобностью, решил кое-что уточнить.

– Не знаю, и никто не знает. Маленький, смуглый, может, и из этой твоей Аравии, ничем не примечательный товарищ. И одет как все. Куртка, штаны, свитер. Только на поясе под курткой у него кинжал был в ножнах. И ТТ, само собой, из которого он Батю умочил. Он его в подъезде поджидал. Батинковские быки как увидели, что патрона зевнули, так и набросились на паренька с пушками и перьями. Чуть не на части искромсали. Только потом нас вызвали. Хотя какие к ним претензии – частное охранное предприятие, право на ношение и хранение, самооборона, нападение отрицать глупо. Паренек в этот ТТ, как в якорь, вцепился, еле пальцы разжали. И в Батинкове шесть пуль.

– Те ли самые пули?..

– Из того ли самого ТТ?.. Начитались все Агаты Кристи. Насмотрелись боевиков голливудских – «Мертвец идет», – совершенно неожиданно разворчался оптимист Макаров.

– Не мертвец, а приговоренный к смерти, и это скорее мелодрама психологическая, – автоматически поправил собеседника Максим. Он, как всякий журналист, если что знает, не таит от широкой публики, а Нина заставила его посмотреть фильмы, выдвинутые на Оскара в этом году, разумеется те, что уже захвачены лихими российскими пиратами.

– Все равно, больше никаких ТТ на месте преступления не было. У охраны, как положено, «Макаровы», может, они остальные стволы сплавили до нашего приезда. Только вряд ли. Они хоть и крутолобые, но азы знают. Половина раньше в органах трудилась.

Максим и сам прекрасно знал где и как рекрутируют новобранцев преступники. Он, так же как милиционер, не верил в сложные хитросплетения – выстрелили из одного пистолета, подкинули другой и прочая. Это для любителей. Чтобы запутать следствие, указать на невиновного, подсказки, намеки. Профессионал знает, как и где найти «чистый» ствол. Бросает его прямо на месте происшествия. С приветом зеленым беретам, и черным вязаным шапочкам, и интеллектуалам из экспертизы. Может, пистолет приплыл из Румынии через Эстонию, может, его прикупили для боев под Грозным, а может, украли в учебке под Каменкой. В любом случае по картотекам не проходит. Однако оброненная милиционером фраза насчет некогда служивших в органах охранниках Бати могла пригодиться для репортажа.

– Оно все так, только, судя по описанию, мальчонка не очень похож на профессионала киллера. Глупо подставился.

– Слушай, почему они, писатели редькины, верят в силу, могущество и профессионализм тех, кто против нас, а в нас не верят? Ведь в каждой замухрышистой газетке, я уже не говорю о столичных китах, каждый день расписывают: мол, в очередной раз проявили свой непрофессионализм представители: армии, ФСБ, милиции, – нужное подчеркнуть. Опять без подготовки безусые мальчишки брошены на штурм. Опять не обратили внимания на многократные предупреждения о готовящемся теракте или там ограблении. Опять не смогли чисто провести операцию захвата или собрать доказательства совершения преступления. Это про нас. Они – они почему-то всегда на высоте. А это не так. – Максиму показалось, что «кругленький» сейчас пустится в пляс и отчебучит что-то вроде «Барыни», уж больно разухабисто он руками и головой вертел в ходе обличительного монолога. – Тем же обществом воспитаны и мы, и они. Процент халявщиков везде приблизительно одинаковый!

– У них денег больше, значит, могут выбирать…

– Деньги тоже всех проблем не решают. По крайней мере, на той стадии капиталистической дикости, на которой барахтается современная Россия. Покупают же у нас наши новые богатые поддельные костюмчики от Версаче и совсем за неподдельные денежки.

– Покупают…

– Вот и киллера фальшивого прикупили! А что, вполне возможный вариант: кто-то имеет зуб на Батю, сам действовать по тем или иным причинам не может или не хочет. Начинает искать. А у нас пока в открытой, простите, свободной прессе только бордели рекламируют, ну и пирамиды. Приходится нелегально. Тут и можно нарваться. В обстановке секретности. Так и нарываются. Если б все были ассами, мы бы вообще заказные убийства не раскрывали.

Максим почел за благо не напоминать о шумных и зависших делах об убитых коллегах Листьеве и Холодове, о банкирах, которых ликвидировали чуть не ежедневно, об отравленном Кивелиди и про могучую кучку замоченных авторитетов. Зачем дразнить гусей, несущих информационно-криминальные яйца?

Его больше не занимала странная слежка и не менее странный телефонный звонок с предупреждением. Максим не сомневался, что и то и другое – происки конкурента с телевидения. Вот и решил проучить любителя нечистоплотного репортерского бокса. Чтобы неповадно было впредь шутить с волком газетных полос и пугать его какими-то обезьянами.

– Кстати, я тут вспомнил, ведь кинжалами-то не я один интересуюсь. Не знаю, говорил вам Фомин или нет, но один парень с телевидения тоже идет по следу. Толковый парень, многое мог нарыть. Но скрытный – до жути.

В милицейском служебном помещении стало чуть светлее – так блеснул глазами темнолицый представитель КГБ-МБР-ФСК-ФСБ. Журналист почувствовал, что клюет, и, хищно, по-тигриному мурлыкнув, добавил:

– Только Вальку Сараевского всерьез надо расспрашивать. Иначе рта не раскроет! Могила!

– Сараевский, Валентин…

Товарищ Петрунов машинально повторил имя и фамилию сданного хитрым журналистом коллеги. Макаров сделал вид, что не обращает внимания на выкрутасы прессы и заинтересованность смежника. Максим же начал прощаться: гость, засидевшийся в милиции, хуже татарина. Не следует отвлекать занятых людей от важных дел. Лучше разыскать иуду Фомина и, играя на его больной совести, выведать что-нибудь еще.

Строгий и неистовый супруг в тот день не тревожил работающую в библиотеке жену ни телефонными звонками, ни тем более личными вторжениями. Наверное, окончательно увяз в кинжалах.

Нина была почти довольна этим обстоятельством. Не то чтобы очень трудно готовить для его статей всевозможные историко-литературные и этнографические справки, а потом проверять, правильно ли списаны имена великих. На Западе этим занимаются специальные люди: у репортера, бегающего по улицам, городам, странам и континентам в поисках жареного, а еще лучше копчено-жареного, мозги не приспособлены для запоминания всякой нуднонужной чепухи. Если там есть так называемые исследователи, почему бы не ввести подобный институт и на родных сермяжных просторах? Максим это сделал на уровне семейного подряда. Но основная работа – с турецкими и вообще тюркскими манускриптами – нравилась Нине больше, чем тяжкий и горький хлеб консультанта по всем вопросам. Она не была универсальным специалистом. Приходилось копаться в энциклопедиях и словарях, приставать иногда к знакомым и не очень знакомым людям. А на свои исследования и тем более статьи времени почти не оставалось. За что ее с регулярностью и неумолимостью метронома отчитывал Глеб Ершов.

Именно этим он занимался и в данный момент провожая ее домой.

– Дорогая, эксплуатация человека человеком давно отмерла. Ты же позволяешь обращаться с собой как с белой рабыней.

– Я тружусь куда более производительно, чем обыкновенный раб. К тому же мы с тобой прослушали и университетский курс по истории Древнего мира, и историю Древнего Востока и знаем: раб почти всегда был вещью довольно дорогой. Ценным орудием производства. Следовательно, обращались с ними бережно и аккуратно. И не надо напоминать про Салтычиху и легенду о рабыне, удавленной по приказу Клеопатры за разбитую чашу. Нет правил без исключений.

– Ты как раз и есть такое исключение. Тебя используют беззастенчиво и нахально. И бесплатно.

– Жена стоит дороже, – ехидно прервала нотацию Нина. У Максима Самохина много недостатков, но скупым его не называют даже злопыхатели.

– Дороже знаний нет ничего… – Глеб иногда становился излишне высокопарным.

– Об этом не мне, а президенту, правительству и парламенту. Я в целом согласна.

Непринужденно беседуя, добрались до площади Репина. Обычно здесь Глеб, не выносивший Максима, как мангуста змей, прощался.

– Ладно, до завтра, Нинон.

– Я сегодня статью закончила. Свою, между прочим. А ты все ругаешься. Хочешь взглянуть?