Текст книги "Смерть на выбор"

Автор книги: Марианна Баконина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

Фомина на рабочем месте не было. Милая девушка-прапорщик, ласково улыбаясь, объяснила, что начальство в лице Александра Витольдовича Фомина с утра вызвали к руководству и более она информацией не владеет.

Максим толкнулся еще в несколько кабинетов. С тем же успехом. Некоторые двери были попросту заперты, а там, где по должности прилагались секретарши с приемными, девушки отделывались все теми же отговорками. Рядовые сотрудники отделов и подразделений также знать ничего не знали, ведать не ведали. Тем более не знали они о том, как идет расследование убийства господина Батинкова. Все связанные с этим расследованием как раз и были вознесены в высшие сферы. Остальные же занимались рутинной работой.

Пропуска к соседям сотрудников милиции, также труженикам Большого дома, у журналиста Самохина не было. Его попытки разыскать некоего Николая Яковлевича Петрунова через дежурившего у другого входа сотрудника ФСБ успехом не увенчались. Сдаваться Максим не умел. А посему устроил засаду у парадного подъезда.

Засада – это почти всегда надолго.

Мокрый снег облепил акулу пера, постепенно он становился ледяным тюленем. Продрог, снежинки нахально сыпались за ворот куртки, волосы слиплись в мокрый жалкий снопик. Мимо сновали деловитые сотрудники. Если поболтаться у дверей заведения на Литейном, то быстро научишься отличать случайных прохожих от тех, кто приходит сюда работать.

Максим заглядывал в лица тех, кто входил или выходил из парадного подъезда. При этом старался держаться независимо и уверенно. Хотя селезенкой чувствовал, что выглядит словно дворняжка, которую злой хозяин выгнал и завел бультерьера. А она, горемычная, все еще на что-то надеется, не понимает, что не стоит бороться за место под солнцем хозяйского сердца с породистым новичком.

Журналист болтался на Каляева уже второй час. Петрунов не появлялся. И не должен был появиться. Он мог уехать вместе с теми, кто расследует убийство Бати, – ведь вчера и днем раньше он был с ними неотлучно. Он мог засесть в родном уютном кабинете. Он мог отправиться в командировку. Он мог заболеть. Он мог уволиться. Все это Максим понимал. И все равно ждал неизвестно чего, но ждал. Бегал к ближайшему автомату, набирал домашний номер, слушал долгие безнадежные гудки и вновь бежал обратно.

И дождался. Петрунов подъехал к Большому дому на солидном темно-красном «БМВ», солидном, но не новеньком, как страдающие отсутствием вкуса нувориши. Никаких сверкающих хромом бамперов, ослепительного лака, хрустального блеска фар, машина казалась слегка подгримированной: чуть-чуть пыльцы, теперь она разбавлена мокрыми каплями талого снега, – в общем сильная, дорогая, но вполне рабочая лошадка, а не рысак для выпендрежников.

Максим кинулся к вылезающему из авто Петрунову, как мелкий чиновник к карете вельможи. Только какой-нибудь коллежский асессор прытко бегал, потому как боялся, что его не заметят, журналисту же прыть нужна, чтобы не упустить нужного деятеля. Петрунова Максим не упустил.

– Здравствуйте, Николай Яковлевич, как хорошо, что я вас встретил! – Журналист лгал с легким сердцем: разоблачить его обман пара пустяков – по степени про-моклости. Петрунов встречи не обрадовался, но и заниматься разоблачениями не стал.

– Добрый день. – Он попробовал обойти журналиста справа.

– Какие новости по делу Батинкова? – Максим проворно прыгнул вправо.

– Особо никаких… – Темнолицый сотрудник ФСБ еще более потемнел лицом и попытался отклониться влево.

– У меня вопросы накопились. – Максим, более молодой и гибкий, угадал очередной маневр противника. – Вы мне не скажете, почему ваше ведомство с таким интересом отнеслось к убийству Бати? Ведь в последнее время вы во внутреннюю преступность не очень вмешиваетесь?

– Это не ваше дело. Но так уж и быть, отвечу. – Петрунов щелкнул зубами в опасной близости от журналистского носа, – наверное, давал понять, что тот сует любопытный нос в чужой вопрос. Очень наглядно. – Здесь же есть этот ваш аравийский след…

– Ааа… – для начала Максим сделал вид, что верит, даже брови сложил домиком, потом сделал вид, что его осенило, – только постойте-ка, про то, что кинжал из Аравии, вы от меня узнали, а к делу вроде раньше подключились.

Полемизировать Петрунов умел.

– Его иностранное происхождение бросалось в глаза. Плюс зарубежные связи Батинкова. Я ответил на ваш вопрос?

– Предположим. Но есть еще один. – Максим уже совсем решился спросить про пропавшую Нину и с трудом прикусил язык. Петрунов приехал неизвестно откуда. Держался уверенно и немного лениво. Даже если он всю ночь допрашивал жену журналиста Самохина, то не сознается ни за какие коврижки, разве что под пытками. Максим велел бы пытать темнолицего и хитроумного служителя органов без моральных терзаний, мешали препятствия технического характера. Раз истязания отменяются, пришлось срочно выдумывать военную хитрость. Измыслить что-либо заранее журналист не сообразил – отчего-то решил, что буде он подловит Николая Яковлевича, тот сразу заплачет и чистосердечно во всем признается.

– Послушайте, у меня есть кое-какие соображения насчет тех, кто мог убить Батю, может, поговорим в более спокойной обстановке?

Петрунов помолчал, высчитывая и прикидывая, потом кивнул и распахнул дверцу автомобиля.

Журналист залез на переднее сиденье, поерзал, устраиваясь поудобнее, помотал мокрой головой, обрызгав ковровую обивку салона. Темнолицый поморщился, но промолчал. Солидные люди не переживают вслух насчет подпорченного автоинтерьера. А то могут подумать, что автомобиль для них роскошь.

– Говорите…

– Курить можно? – продолжал тянуть Максим. Он так и не придумал байку для кегебиста.

– Пожалуйста… И ближе к делу…

– Дело вот в чем, вчера, после того как вышла моя статья… Вы, кстати, не читали? – Петрунов всем видом давал понять, что на идиотские вопросы не отвечал, не отвечает и отвечать не будет. – Я разыскал одного моего приятеля. Он, знаете ли, официант в одном кафе, где любят встречаться авторитеты. Хорошее такое кафе, в пятизвездочном отеле. Там они чувствуют себя приобщившимися достойного их образа жизни. Интерьер, обслуживание. Официант мой – парень внимательный. Постоянных клиентов помнит. Батя же был из их числа. И был он у него буквально накануне. Официант видел Батю в «баварских» интерьерах, и видел с очень интересным человеком. И даже слышал, о чем они говорили…

Максим сделал паузу, пожалел, что не носит в кармане шоколадку «Твикс», тогда пауза была бы подлиннее, и вновь собрался фантазировать на вольную тему. И вдруг заметил, как посерел лицом собеседник. Смуглолицые, когда им становится дурно, всегда сереют. Петрунов же цветом лица вдруг стал похож на мышь.

– У вас что? Приступ? – забеспокоился Максим. Правда, искреннее беспокойство почти моментально переросло в подозрительность.

– Нет. Все в порядке, – просипел темнолицый Петрунов, – продолжайте, молодой человек.

– Ну… что тут, собственно, продолжать. Я уже все сказал. Человек этот погоны правоохранительные носит. И оказался в ненужное время в ненужном месте – запомнили его. И даже разговор запомнили. Такие дела, Николай Яковлевич.

Петрунов гладил руль «БМВ» – так рачительный сельский хозяин ласкает породистую свиноматку или несушку-рекордсменку. Ласкает, чтобы прийти в себя, отыскать опору в нестабильном мире. Сотрудник ФСБ успокоился на удивление скоро.

– Понятно. И какие вопросы ко мне?

– Я же говорю, фактически никаких, – пожал плечами Максим. – Подумайте, может, у вас в хозяйстве найдется что-нибудь, что сгодится для бедного журналиста, тогда и поговорим.

– Не обещаю.

– Ваше дело, я кормлюсь той информацией, которую имею.

Максим не прощаясь вылез из машины. Финал беседы ему понравился. Грамотный репортерский наезд. Сначала-то он прокололся, блеял невразумительно. А под конец разыгрался, показал класс.

Снег все еще сыпался. Но Максим Самохин более не походил на беспризорное животное. Он опять стал самоуверенным ловцом сенсаций, умеющим найти подход к кому угодно. И пропавшую жену он отыщет. Можно к цыганке не ходить.

* * *

Человек очень быстро перестает ориентироваться во времени и пространстве. Отними у него привычные знаки: рассвет, закат, куранты, отбивающие полночь по радио, синий циферблат телевизионного времени, и все. Исчезают дни и ночи, часы и минуты. Жизнь, обычно воспринимаемая как прямая из прошлого в будущее, превращается в бесформенную массу. Переменчивую и непознаваемую.

Пространство же неумолимо сворачивается. Не в соответствии с законом, открытым Эйнштейном, а просто и безжалостно. Необъятный мир усыхает до размеров обыкновенного подвала.

Нина, лишенная привычного времени и вырванная из привычного окружения, прикованная к кирпичной стене, чувствовала себя приговоренной. И вообще, мысли приходили исключительно невеселые. Впрочем, был и рецепт, как от них избавиться.

Неведомый тюремщик дал добрый совет – рассказать все об ассасинах. О них Нина и думала.

Она уже совершенно очухалась и чувствовала себя даже превосходно. Только руки затекли – кандалы ей выделили короткие. Она попробовала повертеться, чтобы найти более или менее удобную позу. Не преуспела. И стала вспоминать: раздумья тоже своего рода анестезия.

Ассасины – убийцы. Она подумала об ассасинах в связи с убийством этого пресловутого Бати. Максим и раньше о нем трендел: еще бы, авторитет! Максим любил писать о «личностях», кем бы они ни были. Но почему ассасины? Какие-то смутные ассоциации. Придется поднапрячься и получше вспомнить лекции и книжки, читанные в университете.

Ассасины – исмаилиты – раскольники – мятежники. Если можно именовать мятежом благородное решение вернуться к истокам. Как правило, желание испить водицы из незамутненного позднейшими наслоениями родника веры посещает правдоискателей или честолюбцев.

Кем был Исмаил, сын шестого имама из рода Алидов? Кем был сын Джафара ас-Садика? Он должен был после отца стать главой общины, но любил вино. Вино – запретное и манящее. Греховный веселящий напиток.

Гневливый отец отрекся от старшего сына, лишил пьяницу наследства.

Только сам ли Исмаил, люди ли к нему близкие пропили отнюдь не весь ум и не всю изворотливость. Была изобретена лукавая формула: имам из рода Али – непогрешим просто потому, что непогрешим. А значит, питие хмельного не может осквернить его. А значит, вино ему дозволено.

Пьющий Исмаил не дожил до полной победы или до полного раскола – как кому больше нравится. Имамом стал его старший сын – Мухаммад.

Так раскололи раскольников-имамитов. Исламские партии плодились и размножались.

Нина вздохнула. Атмосфера приготовленной, для нее (или не только для нее?) темницы располагала к воспоминаниям, сами собой в голову приходили предания из старины глубокой.

Утро ислама. Восьмой век от Рождества Христова. Чуть более ста лет минуло после Хиджры – переселения пророка Мухаммада из Мекки в Медину. Юность веры. Пора горячих споров и свершений. Счастливые времена для борцов за справедливость и для авантюристов.

Через сто пятьдесят лет после прихода в этот мир Сына Божия Иисуса христиане наслаждались гонениями и упивались мученичеством. Вера их крепла под пытками и в катакомбах.

Пророк, родившийся в год 570-й, проверял своих последователей в боях. Уверовавшие, осознавшие, что «нет Бога кроме Аллаха и Мухаммад пророк его», купались в победах. А где победы, там споры. Споры о вере.

Христианские, ничуть не менее жаркие, раздоры тоже пришли тогда, когда проявилась сила.

Потому что сила и лишь сила нужна тому, кто жаждет власти для себя, и тому, кто ищет правду, чтобы потом раздать ее окружающим, раздать очень часто силком.

Силой были и исмаилиты. Их было не много, но они держали в страхе города и страны. Их боялись власть имущие. Исмаилиты воспитали ассасинов.

Только зачем она должна рассказывать об этом меднолицему Рустаму? Он вполне мог бы найти все необходимые сведения в учебнике или в монографии по исламу.

Странной казалась мысль о том, что прекрасно говорящий по-русски, нарядившийся в национальные рубаху и шаровары тюремщик своего рода извращенец и хочет прослушать лекцию по исламоведению именно в темнице. Причем больное воображение продиктовало совсем странную причуду – что читать ее должна белокурая дочь франков. Мысль была настолько дикой, что поначалу Нина отвергла ее как неконструктивную. Хотя…

Версия «историко-религиозный извращенец» ничуть не хуже других и имеет право на существование.

Версия номер два: просто псих, зациклившийся на той же эпохе.

И версия номер три – самая невероятная и самая жуткая: вполне владеющий собой, более чем вменяемый и пресыщенный незнакомец попросту развлекается. Тогда годятся и разбросанные по разным квартирам йеменские кинжалы, и спектакль с похищением, и качественно-средневековое узилище, и даже убийство Бати.

Все три версии не сулят ничего хорошего Нине, выпускнице ЛГУ, скромной сотруднице Российской Национальной библиотеки.

Нина снова застонала и опять попыталась устроить поудобнее стянутые цепями руки. Кровь на запястьях высохла, зато появились синяки. Она хотела пропихнуть под кандальные браслеты рукава шерстяного свитера. Но безуспешно – черт бы побрал моду на рукава в три четверти! Черт бы побрал вообще нынешнюю моду: Нина вдруг почувствовала озноб, а джинсы и бирюзовый свитерок из ангоры никак не подходят для пребывания в полупервобытном узилище. Неотапливаемом.

Нина дрожала от холода и неизвестности. И от бессилия. Ведь маньяки и сумасшедшие не ведают, что такое жалость и милосердие, не знают, что их идеи и удовольствия вполне могут быть квалифицированы по какой-нибудь статье уголовного кодекса.

Если же тюремщики ее в своем уме и просто развлекаются, то дела обстоят еще хуже.

Больного можно обмануть, разгадав его больную логику, правила и законы, рожденные воспаленным воображением.

Скучающий мучитель в любую минуту поменяет правила игры. Его не объедешь на кривой кобыле обмана и в карете поддакиваний.

Нина опять не сумела сдержать стон.

* * *

Максим гнал машину обратно. Обратно – по Литейному, обратно – к «Публичке», обратно – к Коле Горюнову. Не получилось начать расследование с самого верха. Как человек практичный, он решил спуститься вниз. С небес на землю. Тоже очень прогрессивный метод. Кто сказал, что высматривающий добычу сверху орел охотится лучше, чем притаившийся в засаде камышовый кот?

Вот и он вернется в камыши.

В отделение Максима опять пропустили по гуведешному пропуску. На этот раз он даже не достал свою журналистскую карточку.

Оперуполномоченный Горюнов встретил посетителя неприветливо. По-хамски. Словно это не они вчера «дружили» против сотрудников центрального аппарата Колиного ведомства, а особенна против Николая Яковлевича из ФСБ. Коля даже не поздоровался, только кивнул:

– У меня дел – выше крыши…

– Понимаю. Не помог, значит, ДББ, все равно устроили головомойку?

– Напрасно иронизируешь… И за дело пистон получить обидно, а уж за игры с ножами… Как их Нина называла?

– Джанбия. – Максим наконец выучил трудное слово. – Она так и пропала. Ну да тебе это теперь все равно.

– Что значит «пропала»? – раздраженно переспросил опер. Обиженное равнодушие растворилось, как финский рафинад в кипятке.

Максим помолчал. Надо же дать человеку понять, как глубоко он ранил репортерское сердце, разыгрывая мудрого и непричастного к детским играм взрослого.

– Я же тебе вчера сказал, что она не вернулась. А сегодня я с Глебом… ну с этим библиотекарем, поехал в «Публичку». Там все вещи ее, сумочка, шуба – и никаких следов. Она прямо из отдела рукописей пропала. Такие вот дела…

– А сослуживцы?

– Видела ее одна старушка. Около четырех. Ты там когда-нибудь был? Там же шкафная изоляция. Люди могут годами работать рядышком и не видеть друг друга.

– Куда же она делась, по-твоему?

– Ума не приложу… – честно ответил журналист и выложил на стол микрофончик. – А вот это я нашел в ее сумочке. Такие, брат, дела.

Коля двумя пальцами взял кругляшок с антенной, повертел его туда-сюда и отложил в сторону.

– Корейская скорее всего игрушка. Для любителей…

– Любители пользуются литровыми банками, приставленными к стене, – перебил оперативника Максим.

– А это для богатых любителей. Посуди сам, батарейки в этой игрушке хватит максимум на два дня. Чтобы писать с этого микрофончика разговор, надо устроиться в метрах пятидесяти – ста, не дальше. И то качество поганое: помехи от чего угодно – от телевизора, радиотелефона, проигрывателя, я уж не говорю про электробритву и кофемолку – универсальные глушилки, когда речь идет о таких дешевых штучках!

– Ну, наши правоохранители, твое ведомство в том числе, постоянно жалуются на недофинансирование. Вот и решили работать экономно.

– У «наших», – холодно контратаковал Коля, – поседеешь, пока добьешься разрешения на прослушку, потом еще полжизни отдашь, пока подпишешь финансово-доверительные документы на аппаратуру. Потом очередь… И потом тратить с таким трудом добытый инструмент на пустяки!

– А из конфиската? Скажешь, не пользуетесь? – победно сверкнул познаниями журналист. Он никому не позволял заливать баки и вешать лапшу в своем присутствии.

– Пользуемся. Только зачем использовать ценный конфискат на твою супругу? – уже по-настоящему разозлился опер.

– Я и не говорю, что это вы. Но есть кое-какие сомнения…

Максим подробно изложил соратнику по кинжальному делу историю своих утренних мытарств. В частности, рассказал о полном отсутствии присутствия всех милицейских чинов, связанных с делом Бати. Потом почти дословно воспроизвел беседу с темноликим Петруновым.

– Видишь ли, Коля, уж очень лично он отреагировал. Пожелтел так, будто я ему рассказал о налете махновцев на его родовое гнездо. Скулами задергал, желваками заиграл. А я ведь только легкими штрихами набросал встречу Бати с кем-то, всего лишь с кем-то из органов.

– Значит, он и встречался, – подытожил журналистскую историю опер Коля, как и многие служители музы милицейской, музу безопасности не просто недолюбливающий, а откровенно не любивший. Они, милицейские, ничуть не удивлялись, услышав неприглядную историю о смежниках.

– То есть он Батино убийство и организовал? – Максим немедленно зацепился за типичную милицейскую реакцию. На прямые вопросы Коля отвечал осторожнее:

– Может он, а может, наоборот, он его дружком был. Вот и расследует смерть близкого человека.

– Хорошо. А куда Нина делась, он знает?

– На этот вопрос может ответить только Господь Бог и сам Петрунов, – опять состорожничал Коля. И потянулся к зазвонившему телефону: – Алло… Что? Кто? Буянит? Сейчас спущусь.

Оперативник не счел нужным посвятить Максима в тайну этого разговора. Он посмотрел на часы и начал собираться: не торопясь сложил бумаги в сейф, затолкал сигареты в сумку, надел куртку. Подчеркнуто не обращал внимание на Максима, оскалившегося, словно голодный шакал.

– Что? Пойдем? Мне еще пару очевидцев надо опросить…

– Пошли, – гордо ответил терзаемый любопытством журналист.

Впрочем, Коля не довел игру до конца. Когда они спускались по лестнице, он вдруг спросил:

– Тебе фамилия Ершов о чем-нибудь говорит?

Показное безразличие не обмануло догадливого писаку.

– Это он, что ли, внизу буянит?

Коля не ответил.

Уникальное зрелище – неожиданно впавший в буйство утонченный, высокообразованный человек, любитель Плутарха и Карамзина. Уникальное для кого угодно, кроме сотрудников милиции. Потому что именно эстеты, высоколобые знатоки латыни, столкнувшись с суровой прозой – а именно суровой прозой пишутся казенные формуляры, по которым живет и действует человек в погонах, – начинают неистовствовать и пробуют пробить своим высоким, хрупким лбом стену инструкций и равнодушия.

Научный сотрудник Публичной библиотеки Глеб Ершов уже был доведен до высшей степени буйства. Он уже не кричал. Он хрипел.

– Почему? Объясните, почему я не могу пройти к господину Горюнову? Вот мои документы. И объясните почему!

Дежурный, уже использовавший все имевшиеся в его распоряжении доводы: «Вас не вызывали», «У нас пропускной режим», «Зачем вы скандалите?» – на этот раз ограничился универсальным и сакраментальным:

– Не положено.

Глеб, интеллигентный человек, неинтеллигентно заскрипел зубами. Следующий этап – пена на губах и спазмы конечностей. Но, к счастью, вмешался Коля:

– Привет, ты чего тут бьешься?

Глеб не сразу заметил знакомые лица и продолжал битву с дежурным:

– Вы можете ответить мне, почему я, как законопослушный гражданин, не могу…

– Да можешь ты, можешь поговорить с оперуполномоченным Горюновым.

Глеб обернулся и посмотрел невидящими глазами на остановившихся в дверном проеме молодых людей.

– Привет. – Коля помахал рукой – так невропатологи проверяют реакцию пациентов.

– А… Это ты… – не сразу пришел в чувство Глеб. Все-таки бюрократическая машина – величайшее из творений рук и разума человеческих – за пять минут сделает из саркастически настроенного фраера лишенного чувства меры психопата.

– Привет. – Теперь Глеб заметил и Максима. – И ты здесь? Что же ты утром убежал так поспешно? Перепугался?

– Дела были, – буркнул обвиненный в трусости журналист, – не у тебя же жена пропала.

– У меня бы не пропала.

– Ты чего меня искал? – вмешался в ссору оперуполномоченный Горюнов.

– Дело есть, тебя, кстати, тоже касается, Менелай ты мой.

– Что ты этим хочешь сказать? – Максим точно знал, что слышал имя Менелай, причем не один раз. Но сейчас не мог вспомнить, кто это такой, и не понимал, почему Глеб назвал его Менелаем.

– Некогда шутки шутить. Ты тут кипятился, будто тебе скипидар налили вместо чая в гранд-отеле «Европа». А теперь время зря тратишь, – сказал Коля, твердо решивший не допустить очередной ссоры.

– Это я время зря трачу?! – чуть не задохнулся и без того взвинченный донельзя библиотечный труженик. – Я уже два часа пытаюсь до вас добраться. И по делу, между прочим.

– Вот и говори о деле, – с обидной ленцой проговорил Максим.

– И не обращай ни на что внимания, – опять попробовал разрядить обстановку оперативник.

– Ладно, он тебе микрофон показывал? – Глеб демонстративно обращался исключительно к Коле.

– Да, показывал, вы его у Нины в сумочке нашли.

– У меня тут появилась идея, кто и когда мог его подбросить. Я не знаю, рассказывала ли тебе твоя жена о нашей встрече с Караямовым?

– Каким Караямовым? Этим, с носом?

Глеб кивнул. Очень точное краткое описание.

– Это Нинин однокурсник, – он снова повернулся к милиционеру, – они встречаются временами. Изредка. Так вот, третьего дня он нашел Нину и даже зазвал в ресторан, мол, хотел познакомиться с ее мужем. Тебя, – в голосе зазвенела предназначенная для недостойного борзописца сталь, – она не нашла. Заодно старик Караямов просил проконсультировать одного ливанца насчет арабского фонда «Публички». Я с Караямовым знаком, и Нина попросила меня пойти с ней в этот кабак. Там вполне могли подсунуть в сумочку эту штучку.

– Старик Караямов? – засомневался Максим. Он помнил этого приятеля жены – обыкновенный мелкий посредник. – Зачем? Нет, это бред!

– Не перебивай. Во-первых, они расспрашивали про эти ваши джанбии. Пожалуй, с большим пылом, чем про фонды. А во-вторых, ты сегодня бежал быстрее лани, – Глеб замолк, дабы знатоки оценили парафраз из Пушкина, – я же расспросил милиционеров на вахте. Не могла же Нина просто испариться – кто-то должен был видеть, как и с кем она ушла.

Максим еле слышно щелкнул зубами: этот ученый крыс не просто заметил его собственный промах, но и исправил ошибку – с вахтерами поговорить всегда не вредно. Глеб невозмутимо продолжал:

– К счастью, мы пришли рано и смена, дежурившая вчера, еще не ушла. Сначала он, конечно, твердил, что ничего не видел и не слышал. Но потом стал добрее и вспомнил, что девушка, очень похожая на Нину, ушла часов в пять с какими-то носатыми парнями. Все были без верхней одежды и вроде бы шли пить кофе. Один из парней был похож на кавказца. Понимаешь? Она шла добровольно, значит, со знакомыми, а Караямов – он же вполне тянет в глазах милиционера на «лицо кавказской национальности». – Глеб всем своим видом давал понять, как он относится к таким вот милицейским этнографическим новшествам. Как ученый, он брезгливо реагировал на стремление постричь всех под одну гребенку. А рассказы сослуживцев и коллег, как назойливо милицейские патрули проверяют у них документы – среди петербургских историков есть и армяне, и курды, и грузины, – убедительно доказывали, насколько беспринципна эта формула – насчет выходцев с Кавказа.

– Старик Караямов в серьезные дела не путается! Не того калибра деятель… – продолжал спорить Максим.

– Он – нет, а насчет его ливанского партнера не поручусь.

– Глеб дело говорит, – вмешался Коля Горюнов, – эта версия ничуть не хуже твоей, с Петруновым. У этих, во всяком случае, была возможность засунуть в сумочку микрофон. Виделся ли Петрунов с Ниной, мы даже не знаем. К тому же обе версии могут смыкаться – не зря же твой Николай Яковлевич все про иностранные контакты судил-рядил.

С этим вариантом Максим был готов согласиться. Ведь Коля подстелил соломку на то место, куда упало журналистское самолюбие. Согласившись, он немедленно начал крутить версию:

– На Караямова надо наехать! Как его найти, ты знаешь?

Глеб отрицательно помотал головой.

– Ну подумай, вы же знакомы были, телефончик там, адресок… Пораскинь мозгами!

– Нет. Разве что у Нины. – Глеб вдруг бросился бежать. Убежал он, правда, недалеко. В углу стоял большой пакет: как выяснилось, предусмотрительный ученый прихватил оставленное Ниной на рабочем месте имущество – и шубку, и сумочку, и бумаги.

– Вот, – он протянул сумочку Коле, – тут должна быть записная книжка.

Максим проворно перехватил и сумочку, и инициативу. Он вытащил из рюкзачка кожаный блокнотик, отбросил сумку Коле и принялся листать Нинин телефонный блокнот.

– На «Ка» – ничего, как твоего Караямова зовут?

– Игорь…

– Ага, вот, Игорь Караямов, домашний – «два тринадцать сорок четыре пятьдесят один». Отлично. Пошли звонить?

Довольный собой, репортер лучезарно улыбнулся соратникам. В мрачноватом помещении дежурной части будто солнечный зайчик заиграл. Журналисты, утеревшие нос конкурентам и коллегам, умеют быть лучезарными.

– Ладно, идем, – махнул рукой оперуполномоченный Горюнов. Вообще-то, он собирался доделать кое-какие дела и идти домой…

– А может, лучше домой – вдруг Нина тебе звонила? – Глеб опять предлагал дело. Максим простил ему этот грех.

– Ладно, тогда едем!

До Лоцманской они добрались в один момент.

Автоответчик исправно поведал, кто и зачем разыскивал прогрессивного журналиста Самохина: звонили из редакции, издатель напоминал, что уже пора сдать рукопись для шведов, какая-то девушка с тоненьким голоском сообщала, что она просто мечтает взять интервью у такой знаменитой личности. И все.

Звонка от Нины не было. И никто не потрудился объяснить, кто и зачем похитил супругу сотрудника передовой газеты «Невский голос».

Дозвониться до Караямова тоже не удалось. Сплошные обломы. Максим предложил гостям выпить кофе – хоть маленькое, а утешение.

Заснуть, когда руки слегка вывернуты назад и прикованы к холодной стене увесистыми цепями, практически невозможно. Однако небывалое бывает, и Нина сама не заметила, как задремала.

Разбудил ее неведомый тюремщик. Он опять сумел войти в темницу незаметно. Остановился шагах в пяти от пленницы и молча разглядывал ее. Именно пронзительный взгляд и потревожил Нину. Неприятный взгляд. Любопытствующий. Так энтомолог смотрит на новый подвид мухи цеце. Радость первооткрывателя, перемешанная с нетерпением, – очень хочется схватиться за скальпель, или чем насекомоведы проводят вскрытие?

На этот раз посетитель был одет по-европейски. По-спортивному. Но с головы до пят сплошное комильфо. Светло-бежевая замшевая куртка, под ней – белоснежная водолазка, коричневые бархатисто-вельветовые брюки и в тон к ним мокасины. На этот раз то ли из-за переодевания, то ли потому, что перестало действовать неведомое снадобье, Нина его узнала. Ливанский партнер старика Караямова, великолепный господин Муса.

– Добрый день… – Он сразу заметил, что Нина открыла глаза.

– Значит, сейчас день – полезная информация. А какое число, не подскажете?

– Вам это сейчас не пригодится. Поверьте.

– Что еще мне не пригодится, многоуважаемый Муса?

– О, вы, я вижу, пришли в себя! Отлично! – Непроницаемое лицо и ровный голос.

– В европейском костюме вы совсем другой!

– Как говаривал Сираджад-Дин: среди роз будь розой, среди шипов – шипом.

– Я не вода, но мягок, я не огонь, но обжигаю, и принимаю ту форму, что сейчас нужнее… Кажется, Руми?

– Вы похвально начитанны… – Излишняя книжность речи превращала обыкновенные слова, произносимые гостем из Бейрута, в зловещие пророчества.

– Спасибо за комплимент, – слабенько улыбнулась узница. Очень хотелось пить. Просить не хотелось.

– Тогда вы наверняка вспомнили про ассасинов.

– Вы что, и в самом деле хотите услышать историю про горную крепость Аламут?

– Могу и про нее, раз вы решили начать с алифа.

– Ладно, – совершенно неожиданно согласилась Нина. По большому счету, если закрыть глаза и не обращать внимания на кое-какие неудобства, ситуация скорее комическая, чем трагическая. Спектакль в стиле комедии дель-арте и декорация как из «Дона Карлоса».

– Значит, так, жил-был человек, звали его Хасан Ибн-Сабах, и был он исмаилитом. Очень идейным. И решил он сражаться за идею, в которую верил. И захватил крепость в горах. То есть сначала он стал гостем владельца этого замка, а уж потом занял хозяйское место. Злые языки потом утверждали, что подлинного владетеля, доброго и поверившего идейному Хасану Ибн-Сабаху, бросили в подвал и заковали в железа. – Нина не удержалась и звякнула кандалами. Она сама не понимала, отчего так веселится. Посетитель невозмутимо ждал продолжения.

– Так вот, – она старалась придерживаться тона подлинной сказительницы, – крепость эту называли Аламут, или Алух Амут, Орлиная выучка. Наверное, сам хозяин и придумал говорящее название, гнездо, школа, где орлята учатся летать, именно в этом гнездовье в горах Аль-бурса почти два столетия и выкармливали грозных исмаилитских птенцов.

Господин Муса солидно кивнул и выпрямился. Стоять ему было явно неудобно. Но не Нине же заботиться о госте.

– Сожалею, что не могу предложить вам стул. Итак, для нас особый интерес представляют птенчики, именовавшиеся фидаи. Младшие птенчики в семье, и семейство относилось к ним потребительски. Их обучали языкам, поэзии, философии, их учили владеть оружием, были и уроки рукопашного боя. Такая горная школа Шао-Линя! Их готовили к подвигу – к подвигу, который распахивает врата рая. А рай – это цветущие сады, роскошные дворцы и прекрасные женщины – гурии. Именно о таком рае грезили младшие птенчики, а старшие не спешили разъяснить, что рай – понятие условное. Зачем? Был бы подвиг! А подвиги не заставили себя ждать. Один такой птенчик ножом зарезал великого визиря Низама ал-Мулька, – визиря, верно служившего и Алпарслану, и Мелик-шаху. Визирь шел к жене, но не успел войти в желанный шатер – нож птенчика остановил государственного деятеля. И верно, зачем он, сторонник сильного государства, исмаилитов преследовал, псевдоним «Порядок державы» сам себе присвоил, да еще и книжку о политике написал? Макиавелли Востока! Впрочем, Низам ал-Мульк не остался в одиночестве – я точно не помню, но, по-моему, фидаи сумели убрать около восьмидесяти человек. И даже одного крестоносца, франка. Наверное, тогда европейцы и позаимствовали само слово. Добрые учителя давали птенцам гашиш, чтобы рука не дрогнула в неподобающий момент, чтобы вера не отступила. Их и называли гаши-шийун, «х» с придыханием французы пропускают, вот и получились ассасины. – Нина замолчала. Она выложила все, что сумела припомнить. Вопрошающий слушал внимательно. Теперь он столь же пристально вслушивался в тишину. Девушка не выдержала: