Текст книги "День правды и лжи (СИ)"

Автор книги: Мари Вудс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц)

Открытая дверь, какая удача... Я мысленно выругалась. Как можно было так попасться?

Когда планка уровней упирается тебе в макушку уже столько лет, что ты даже не помнишь, каково это – не быть Архимагом, как-то забывается, что нужно проверять на Защитные Заклятья все места, куда ты попадаешь.

Обычно это не нужно, Сила дрожит в воздухе, собирается в вязкие клубы вокруг. Чья-то воля выстраивает из неё барьер. А ты идешь вперед, на автомате выбрасывая Заклятье Щита. И если ты сильнее, чем тот, кто сплел защиту, ты – невидимка.

Сегодня моя проблема в том, что обычно я сильнее. В том, что я забыла, что сегодня я должна подталкивать свои Заклятья Знаками, чтобы они не зависали на краю моего сознания. Может, он не в курсе, что за картина у него на стене?

– Это Демон Поверженный? – смотрю на него с вопросом.

Ему всё равно, как ты на него смотришь. У него есть свой план. А у тебя есть место в его плане.

Сайлас Гейт подходит к картине, проводя рукой – полотно отъезжает в сторону, открывая сейф. Нужно запомнить – двери не закрывают те, кто хранит артефакты в обсидиановых сармакских сейфах. Чтобы его открыть, нужно Заклятье, равное по мощности атомной бомбе. Ему проще – он набирает комбинацию символов.

– Почему именно эта картина?

Сайлас поворачивает голову и смотрит на меня. Я хорошо знаю этот взгляд. Он называется «не твое дело». Я давно научилась отличать «не твое дело – отвали» от «не лезь в это, пока я тебе голову не свернул».

Учитель был мастером таких взглядов. Сайлас Гейт – тоже.

С моего места виден небольшой кованый сундук и походная статуэтка Многоликого. Сайлас достает что-то, лежащее за сундуком, сдвигая его почти в самый угол сейфа.

– Ты веришь в Многоликого? – спрашиваю я. Любопытство – ещё один пункт в списке моих проблем. Если бы я получала кварт за каждый раз, когда влипала из-за него… То ими можно было бы засыпать кратер на месте падения Луны. То, что я ещё жива, можно считать чудом.

В ответ я получаю короткий взгляд через плечо – угроза в нем такая явная, что сразу становится ясно: этот Бессмертный не позволит мне и слова сказать против его Бога. Сразу свернет мне голову.

– Верю. – Я тоже верю в Многоликого. – Это, пожалуй, единственные мои успехи в дипломатии за долгое время. – На Земле не поклоняются Многоликому. – Сайлас поворачивается и снова складывает руки на груди.

Я в ответ киваю.

– Да, на Земле запрещены культы Древних Богов. Но никто не может запретить верить.

Опираюсь затылком на столбик, расправляю плечи, наконец, находя удобное положение, и в этот момент понимаю две вещи. Первое: он меня не убьет.

И второе: дипломатия не такая уж и сложная вещь. Не сложнее охоты. Мне не приходится целиться, когда я стреляю. Не нужно проверять, попала ли. Достаточно ветра, рвущегося навстречу ладони. Достаточно звука стрелы, бьющей в живое.

Он мог бы прихлопнуть воришку, забравшуюся в его квартиру, но не единоверца – вера объединяет.

Кажется, что внутри него медленно стихает шторм. В комнате как будто становится больше места. Хотя воздух по-прежнему заряжен, словно под потолком парит грозовая туча. Мысленно возношу хвалу Многоликому, потому что смерть, уже потиравшая руки за моей спиной, делает шаг назад. Что-то, лежащее в его ладони, возвращается в сейф.

Так можно и снова поверить в удачу!

Он проходит вдоль комнаты, к дверям. Движения слишком убаюкивающе-спокойные. Возле выхода останавливается, клеит на лицо улыбку. Взгляд означает что-то вроде: «не волнуйся, детка. Это нормально, что я тебя к столбику привязал. Не подумай ничего такого».

Спрашивает:

– Ты белое вино пьёшь?

Получив от меня короткий кивок, Бессмертный исчезает за дверью, но через минуту возвращается. В руках – бутылка вина и один бокал. Я не шевелюсь, наблюдаю за ним. Когда он достает из сейфа кубок, в мыслях остается только одно:

Твою ж мать!

Она настолько чёткая, что на секунду кажется, будто я произнесла её вслух.

Бессмертный ставит бокал и кубок на стол. Вынимает пробку из бутылки с едва слышным щелчком. Наливает сначала в бокал. Вино выглядит идеально. Стекло бокала кристально чистое, напиток искрится на свету. Я бы не отказалась сделать глоток. Из бокала. Но мне он наливает в кубок.

– Выпьем, познакомимся поближе. – Голос намеренно мягкий. Как шёлк, когда обвивается вокруг шеи, собираясь стать петлёй.

Похоже, он считает меня идиоткой. Качаю головой:

– Я не могу из него пить. У меня аллергия.

Он с сомнением оглядывает меня и артефакт в своих руках.

– Аллергия. На что?

– На медь. – Нотка презрения выдает меня с головой.

– Узнала, значит. – Бессмертный улыбается углом рта. В улыбке нет ничего доброго. В глазах снова арктическая зима.

Отстойный план, мистер Гейт!

Сделать вид, что у тебя в доме только один бокал и налить мне вина в Нистагийский кубок? Чтобы я через минуту выложила тебе всю правду? Да эти кубки все знают, от самого края Срединной Трети до Чантарской границы – хотя их немного осталось. Четыре изумруда и миртовые ветви на кубке – это точно повод отказаться от выпивки, если в планы не входит излагать истину, пока не кончится действие Магии.

Его взгляд прикован к моему лицу, к сжатым губам. Не нужно читать мысли, чтобы понять, о чем он думает сейчас. Почти физически ощущаю жесткие пальцы, раскрывающие мне рот и кромку кубка, вдавливающегося в губы, ударяющегося об зубы. Чувствую вкус крови на разбитых губах – теплой и липкой, эта кровь оставляет на языке привкус металла. Он смотрит на меня, понимая, что я буду сопротивляться – ему не нравится об этом думать. И меняет решение. Думает, что то, что он делает потом – меньшее зло.

А я просто молчу, чувствуя, что меня сейчас снова как следует приложит о реальность.

Молчу, когда он открывает дверь в соседнюю комнату. Когда отвязывает веревку. Молчу, когда заводит в ванную, огромную – пол и стены из полированного гранита, керамическая чаша ванной в самом центре комнаты. Это помещение в серых, черных и белых тонах могло бы казаться бесцветным, если бы не город за окнами, полный огней.

Смотрю на небоскребы, стараясь не замечать, как он ставит кубок на дно ванны и открывает воду. Свет не включает. Бессмертные ночью видят лучше людей. Если бы он смотрел на меня, то по моему безумному взгляду понял бы все.

Но сейчас его внимание сосредоточено на том, как вода в ванной подбирается к границе.

Текущая вода и отсутствие света заставляют мой мозг собирать память по кадрам. Даже сейчас, пока я сижу на стуле со связанными руками за спиной, мне трудно бороться с клаустрофобическим воспоминанием, которое, как прилив, накатывает на меня всё более высокими волнами.

Темнота.

Первое, что осталось в моей памяти.

Мне было темно и холодно. И ещё мне было страшно. А потом... потом я увидела солнце сквозь воду. Оно было таким большим и таким ярким. Мне показалось, что, если только я до него дотянусь, оно прогонит темноту.

А вместе с темнотой уйдёт и мой страх. Я протянула к нему руку. И вспомнила. Всё. Вспомнила, почему я там оказалась. И поняла, что никогда до него не дотянусь. Тогда я первый раз почувствовала эту плиту, тянущую меня на дно. Ужас наполнил моё тело. Моё сердце. И мою душу. Я тонула. Даже не делая попыток спастись.

Моё солнце слишком далеко. А без него я никогда не всплыву со дна. Мне незачем было больше жить.

И теперь, каждый раз, когда вода смыкается над моей головой, я чувствую то же самое.

Нет воздуха. Нет надежды. Он не знает, что я боюсь утонуть. Что погрузить голову под воду или даже просто надолго опустить в неё лицо, без возможности глотнуть воздуха – для меня один из худших кошмаров. И у меня нет способов успокоиться. Унять страх, который пробирается прямо в позвоночник, сочится в рёбра и дрожью сжимает сердце, заставляя его колотиться о грудную клетку. Успокоиться сейчас для меня примерно то же, что уснуть в камере пыток.

Он не знает. Просто считает меня опасной. И идёт самым коротким путём. Если опустить мою голову под воду, то я точно рано или поздно глотну. Не нужно разжимать мне рот. Не нужно лишний раз ко мне прикасаться. Может, и я сделала бы так же.

Кто мог знать, чего я боюсь?

Перед тем, как поставить меня на колени возле ванной, Сайлас складывает большое полотенце вчетверо и кладёт на пол.

Когда он поднимает меня со стула, я – безвольная кукла, едва держащаяся на ногах.

– Посмотри на меня, – приказывает он, и я вскидываю голову, сталкиваясь с его глазами, радужка которых залита льдом.

– Ты можешь выпить сама.

Нет. Я не могу. Он не понимает. Выпить самой – значит сдаться. А позволить ему меня топить – открыть дорогу страху, надёжно спрятанному на дне моего рассудка.

Сдаться я не могу.

Опускаясь на колени, не чувствую вообще ничего. Воздух давно превратился в густой кисель. Звуков нет. Ни шума, ни нашего дыхания. По ощущениям, над нами километры воды, и от давления заложило уши.

Я на коленях, он – за мной, собирает волосы и наматывает их на кулак. Делает это медленно. Или даёт ещё мне время подумать. Или вертит в голове другие образы. И скорее всего не те, где он меня топит. Пальцы задевают кожу на шее. Я вздрагиваю. Но ничего не чувствую – страх выморозил внутри всё начисто.

Когда вода прикасается к моему лицу, я начинаю дрожать, и он практически сразу выдергивает меня из неё. Отпускает волосы. Заглядывает в лицо. Внимательный взгляд проходит по сжатым губам и задерживается на глазах. Если он когда-нибудь видел страх, то точно различит его внутри.

Или так выглядит безумие?

– Просто глотни, – цедит сквозь зубы.

Я не отвечаю. Тут меня уже нет, я там, на заднем дворе приюта на улице Матталето.

Второй раз он делает так же. Только теперь я чувствую. Сильные пальцы на затылке, удерживающие меня под поверхностью воды. Ограничивающие движение.

Чужую власть надо мной.

И это выкидывает меня из глубины. Заставляет прийти в себя. Заставляет выгнуть спину, откинуть голову. Заставляет бороться.

И тогда он топит меня по-настоящему. Спокойно и беспощадно. А я сопротивляюсь по-настоящему – утонуть не входит в мои планы. В общем, всё началось так, как и начинается большинство историй в моей жизни – не происходит ничего особенного. В этот раз я просто глотнула немного воды.

Когда он меня вытащил, мокрую и злую, я была в полной боевой готовности. И несмотря на ярость, курсирующую по моему организму вместе с кровотоком, я была довольна. Потому что не отключилась, как в прошлые разы, и теперь утонуть я боялась меньше.

На какую-нибудь долбанную йоту.

Пока я стараюсь надышаться, он усаживает меня обратно на стул, завернув в халат, мокрые волосы кладёт сверху ткани, набрасывает капюшон на голову. Сегодня какой-то «День Чужих Вещей».

Сначала Кристиан одел меня в ночную рубашку, потом Марджери в халат моего бывшего, теперь этот Бессмертный – в свой. Помимо воли втягиваю носом его запах – дождя в полупрозрачных сумерках и густой смеси секса и пугающей пропасти, уходящей из-под ног.

– Ты выпила?

Киваю. Обвожу взглядом его широкие плечи, обтянутые мокрой тканью. Рукава подкатаны так, что хорошо видно, как крупные вены, поднимающиеся от костяшек вверх, увивают предплечья и прячутся под ткань. Огни города вливаются в комнату сквозь панораму окон. Ночной свет ложится на него живыми бликами, и кажется – он сам сделан из того же пульсирующего света, что и этот город.

Он красивый. Сильный. Безжалостный. Как молния, готовая лизнуть этот мир. Мне как раз такой и нужен. Враг.

Потому что любой, кто посмеет так со мной поступить – враг.

Резко, коротким рывком скидываю с головы капюшон и объявляю на языке тела военное положение. Язык жестов мне родной.

Он отвечает тем же. Нет больше спокойного и рассудительного мистера Гейта, а есть несущий смерть мужчина, готовый изодрать зубами того, кто встанет на пути. Перегрызть глотку.

Но это только секунда.

Потому что потом он складывает руки на груди и усмехается, слегка запрокидывая голову. Он не считает, что мы с ним в одной категории.

Его ждёт разочарование.

Пока я раздумываю над способом стянуть верёвку, он переходит к допросу.

– Как ты сюда попала? – Просеялась. – Так ты Архимаг? – Бессмертный даже не пытается скрыть удивление. Киваю. – Как твоё имя? – Леди Кайла Строцци, Герцогиня Сфорца. Могу показать родовой знак.

В его глазах вспыхивает откровенная насмешка. Чтобы показать знак, мне понадобятся свободные руки, а развязывать меня он пока не собирается.

– Кто ты? – Боевой Маг Ордена Огня.

Теперь он смотрит на меня с любопытством. Считает, наверное, что Боевые Маги выглядят иначе. И совсем не умеет задавать вопросы.

Магия Кубка расползается по телу. Скоро дойдёт до сердца. А потом моя Магия её нейтрализует. Просто нужно потянуть время.

– Зачем ты пришла? Я могу говорить только правду. Но правда – такая скользкая вещь...

– Хотела забрать кое-что. – У меня в квартире?

Киваю. А он зло сощуривает глаза.

– Что это? – То, что не должно быть у тебя. – Что конкретно?

Отвечаю:

– Артефакт.

Такой размазанный ответ бесит его, потому что следующий вопрос он почти рычит:

– Как он называется? – Медальон Верховного Мага Ордена Огня. – Так это ты предлагала за него столько, сколько стоит остров? В ответ возмущенно фыркаю. – Острова стоят меньше. – А когда я не продал, решила украсть.

Я пожимаю плечами. Что тут добавить?

– Законы Самхета запрещают воровство. – Я не живу по Законам Самхета.

Он не подходит, а просеивается ко мне. Взгляд не обещает ничего хорошего.

– Так ты солгала, когда сказала, что веришь в Многоликого?

Качаю головой.

– Нет. Я сказала, что верю в Великого Многоликого Бога, но не говорила, что соблюдаю Законы Самхета. – Ты устойчива к Подчинению?

Киваю.

– А к магии Нистагийского кубка? – Нет.

Смотрит на меня с сомнением. Ищет вопросы, которые помогут ему вскрыть мою ложь.

– Ты меня хочешь? – Да. Убить, – улыбаюсь одной из улыбок, которой научилась у своего Учителя. Или у Побратима. Не знаю у кого точно.

Оказывается, Кубок не только заставляет говорить правду, но и вытаскивает на поверхность эмоции. Мне бы такой пригодился. Чтобы наконец научиться себя понимать.

– За что? – За то, что топил меня.

Обдумывая мои слова, Сайлас начинает ходить вдоль полотенца, постеленного около ванной. Следом размышления затягивают и меня. С одной стороны, он меня топил. С другой – я забралась к нему в квартиру, хотела украсть медальон и ни за что не согласилась бы выпить из Кубка сама. У него было не так уж много вариантов. И, самое главное, он не был со мной жесток. Даже полотенце постелил. За такое достаточно обычной смерти – не Истинной.

У Бессмертных много жизней, а Истинная Смерть – одна. К физическим повреждениям они неуязвимы – регенерация сращивает ткани за считаные минуты. Многие заключают Магические Союзы – становятся Домантами друг другу и когда один умирает, второй это чувствует и может прийти на помощь. Голову на место приставить, например, или ногу.

С магическими повреждениями всё не так просто. Магия способна перекрыть процесс регенерации, тогда Домант может попросить помощи у Твай Дэ, служительниц культа Многоликого. Их Последние Приюты разбросаны по всей Срединной Трети, и они способны исцелять и снимать Проклятья. Из тех, которые можно снять.

Эгерии тоже умеют залечивать магические раны – кроме тех, что нанесены демонами или самой Тьмой. Только Твай Дэ, по милости Многоликого и Его Силой, способны противостоять Тьме. Но если Проклятие утянуло кого-то во Тьму – путь назад отрезан.

Там не поможет никто.

Только артефакты способны оборвать крепкую связь между бессмертным телом и бессмертной душой, сделав из Бессмертного – труп.

Но поверья говорят, что каждая смерть может стать последней.

Истинной.

После которой душа расстается с телом. Там ни Домант, ни Побратим не помогут уже. Каждый своё получит. Кто-то родится в теплом доме у очага в каком-нибудь Роду. Кого-то принесут в крепость Хамадар и оставят на ступеньках Храма. Это для тех, кто входит в Круг Самхета.

Для остальных – тех, кто поклоняется другим Древним Богам или ни в кого не верит – вариантов ещё больше. Они могут родиться вновь где угодно или не родиться совсем – если не успели отдать долги. Долги, которые можно отдать за другого – отдаст Брат по Оружию. И тогда Посмертие не пройдет мимо. Хуже всего умереть с Обетом – это однозначно дорога в одну сторону.

Поэтому те, кто постоянно на краю, живут без долгов. И даже несмотря на свое бессмертие, Бессмертные стараются не умирать. Этот Бессмертный точно умирать не хочет. И если я его убью, он будет в ярости. И всё равно придётся убивать его Истинной смертью, потому что его ярость вряд ли будет тем, что можно пережить.

Эта идея мне не нравилась.

Я вздохнула и снова перевела взгляд на Бессмертного. Мужчина передо мной тоже думал о смерти. Моей. И эта мысль ему тоже не нравилась.

Я откинулась на спинку стула, отпуская мысли на повторный круг. Халат от движения раскрылся, и под своей тяжестью сполз сначала с плеч, а потом полностью с тела. Я осталась сидеть босая, с мокрыми волосами, в мокром платье и со связанными за спиной руками.

Даже если вид у меня был жалкий, этому Бессмертному меня жалко не было. Потому что взгляд его потемневших глаз практически на всем моем теле сразу выдал его с головой. Коктейль из других мыслей начинал медленно кружить воронку в его голове. И как-то так вышло, что мысль о моей смерти в этом водовороте стала теряться, исчезать, почти стираясь.

Это отдавало еще большими проблемами. Кто мог знать, что на него так странно подействует Очарование? Эта Магия должна была подчинить его волю, заставив делать то, что я хочу. А не разбудить в нём желание.

Теперь он разглядывал меня, балансируя на границе, за которой мозг уже почти не соображал. За которой было только рваное дыхание и лихорадочный шёпот. И стоны.

Я должна была стать более осторожной с Бессмертными после прошлого раза!

Сейчас нужно уводить его мысли в другую сторону. В любую другую.

– Сколько ты хочешь за медальон? – говорю первое, что пришло в голову.

Он перестает впитывать мой образ и возвращается, переключается в другой режим моментально.

Даже если у него проблемы с самоконтролем, то не слишком большие.

– Зачем он тебе?

А вот на этот вопрос я раньше не могла себе точно ответить. Для ритуала он был мне уже не нужен. Я нашла другой способ достать кровь отца. Тогда зачем он мне?

Магия вытягивает ответ прямо из моего сердца.

– Это память. – Память?

Киваю. У его взгляда такая власть, что я отвечаю на вопрос, который он даже не задает.

– О моем отце. – Аццо д'Эсте – твой отец? – Да. – утвердительно склоняю голову.

Бессмертный застывает. Вглядывается в меня. Ищет в моем лице хотя бы отдаленное сходство с отцом.

Может не стараться – я на него не похожа.

– У Аццо были только сыновья. – недоверчиво качает он головой. – В роду д'Эсте всегда рождаются сыновья.

Я киваю и тут же поясняю:

– Он просил о девочке мою мать. Это было его желание.

Сайлас прищуривается и в глазах появляется понимание. Ему известно, что Ифрита могла бы выполнить такое желание. Все ниточки сплетаются в узел – я показала знак ифритского Рода и сказала, что мать исполнила желание моего отца – и он решил, что я Ифрита. Но та, что дала мне жизнь, не была Ифритой. Хотя тоже могла исполнять желания.

– Уверена, что ты дочь Аццо? – спрашивает он снова, подходя ближе и вглядываясь в меня ещё пристальнее, словно стараясь уличить меня во лжи.

– Аццо д'Эсте – мой отец. – фразу я произношу чётко, но уже слегка раздраженно – не люблю объяснять дважды. – Я уверена.

– Маги Воздуха убили всех потомков рода д'Эсте. – качает головой Бессмертный, как будто ему это известно лучше, чем мне.

– Кроме меня. Меня они не нашли. – звучит это так, словно я считаю это личной победой. – Отец отдал меня в приют сразу после рождения.

В его холодных глазах появляется что-то вроде сочувствия. Я раздраженно морщусь – мне не нужно его сочувствие. Мне нужен медальон и время, чтобы подумать.

– Аццо отдал тебя в приют? – Да, – киваю я. – На улице Матталето. Чтобы меня точно не нашли. Никто бы и не подумал, что в таком месте может быть дочь...

На этом слове я запинаюсь. Хочу сказать: «главы Ордена», но Магия Кубка сильнее. Она взламывает все стены, за которыми я столько лет прятала свои настоящие чувства.

И я говорю так, как думала всегда:

– …у которой есть живой отец.

Да, всё своё детство я так и думала – что я круглая сирота. В той дыре просто не могли жить дети, у которых были живые родители. Это было хуже, чем крепость Хамадар. Там, при Храме, хоть как-то можно было жить. А в приюте было дно. Настоящее, грязное, прогнившее дно.

Когда я была маленькой девочкой, помешанной на сказках, я думала, что меня украла злая ведьма и заточила в приют. Зачем? – не имело значения. Почему – и так было понятно: потому что она злая. Потому что ненавидит детей. А хуже приюта на улице Матталето трудно представить что-то, если ты не родился в аду. Только вот оказалось – меня отправил туда мой собственный отец.

– Ты его знал? – спрашиваю я.

Голос звучит тише, чем обычно, осторожнее – словно я не хочу касаться чего-то внутри. Кажется, эта тема до сих пор цепляет меня.

Бессмертный медленно качает головой. Жаль.

Я опускаю взгляд – разочарование холодом проходится по коже. Кажется, я надеялась…

Надеялась, что он сможет рассказать мне о нём хоть что-нибудь. Хоть что-то, что объяснит мне, зачем он так поступил.

– Для чего тебе медальон? – спрашивает он. Голос звучит ровно, но я замечаю – он стал внимательнее. – Он был на нём, – отвечаю я, – когда я его видела. Он подаётся вперёд, как будто ответ для него важен. – Ты его видела? Киваю. Чувствую, как что-то внутри меня – тяжёлое, давно запертое – поднимается из глубины.

– Да. Он приезжал… один раз. – Расскажи мне, – тихо говорит он.

Комнату, этого Бессмертного, весь город сносит в пустоту, потому что передо мной поднимается выцветший от времени кирпичный дом со старомодными ставнями, выкрашенными зеленой краской, и ржавой водосточной трубой, свисающей с крыши. Я вижу это перед собой так же ярко, как в тот день. Словно он всё это время был где-то внутри меня.

– Это было на следующий день, после того как меня достали из пруда, – говорю я тихо. – Наверное, ему сказали, что я чуть не утонула… И он решил приехать. Я не знаю точно, почему.

– Ты тонула? – спрашивает Бессмертный.

Смотрит прямо, не моргает. И, кажется, даже не дышит.

Я киваю.

– Да. – Ты боишься воды? – его голос становится мягче. – Нет, – качаю я головой. – Воды – нет. Я боюсь утонуть.

Он напряженно сжимает челюсть. В глазах – что-то похожее на сожаление. Или на злость. Скорее всего он думает: «Кто мог знать?» Когда он начинает говорить, голос его звучит хрипло, приглушённо.

– Расскажи… что помнишь.

Я смотрю на него в упор – я думала, что он не умеет задавать правильные вопросы. А теперь – не уверена. Может, он просто ждал, когда я буду готова отвечать.

– Меня одели в платье – розовое, с дурацкой лентой на шее. Заплели две косы. Потом вывели во двор и оставили. Сказали: «Гуляй». Я удивилась. Я была уверена, что меня больше не выпустят. Или… посадят на цепь.

Брови Бессмертного поползли вверх.

– Почему ты так думала? – Потому что до этого я сбежала из приюта. – Сбежала? – в голосе слышится удивление. – Почему?

Смотрю на него исподлобья. Какое он право имеет задавать мне такие личные вопросы? Об этом я говорила только с моим бывшим, больше ни с кем. Линда знает почти все, но даже ей я не говорила, почему сбежала.

– Я хотела сбежать всегда, – говорю наконец, не в силах сопротивляться Силе Кубка. – Каждый день. В тот дворец. Думала, там всё будет по-другому.

Он чуть наклоняется вперёд. – В какой дворец? – Его видно из приютского двора, – отвечаю тихо. – Он на горе. Я думала, что это самое красивое место на свете. Солнце садилось, всё погружалось в темноту, а тот дворец на горе светился под солнечными лучами.

Пытаюсь замолчать изо всех сил. Но у меня не выходит. Из-за кольца моя Магия перемалывает влияние Кубка лениво, как мельничный жернов пшеницу в безветренный день. И я продолжаю говорить.

– Я думала, что там живут особенные люди. Те, которые любят детей. – А кто там жил? – Не знаю. Я видела только собак. Они держали доберманов для охраны.

Бессмертный медленно наклоняется ко мне. Во взгляде появляется что-то опасно блестящее. Что-то, предназначавшееся не мне.

Другим.

Может, тем, кто жил в том доме?

Только в эту секунду до моего сознания начинает доходить, насколько сильно меня трясет. Колотит так, что сложно дышать.

– Они тебя тронули? – спрашивает тихо. Мягко. – Да. Один раз. – киваю я. – За ногу укусили. Я думала, они меня разорвут. Но я успела сбежать. Я была маленькая и тощая – под воротами пролезла.

Подсвеченные окна домов за его спиной расплываются бесформенным пятном, на первый план выходит его лицо. У него тяжелый, практически неподъемный взгляд, который предназначается не мне. Он подозрительно долго молчит, как будто обдумывает что-то. А потом спрашивает.

– Ты знаешь, как называется этот дворец? Я киваю. – Да. Торрекьяра. – А кому он принадлежит? – продолжает он, всё ещё не отрывая взгляда. – Мне. Лицо Бессмертного каменеет. – Тебе? – Да, – киваю я. – Уже пять лет.

Он поднимается и сощуривает глаза. Рассматривает меня. Внутри просыпается острое желание уйти, отвернуться от этого взгляда, слишком испытывающего. Слишком выворачивающего внутренности.

– А что с прошлыми хозяевами? – спрашивает он. Голос делается ниже. Взгляд – холоднее. – Не знаю. – качаю я головой. – Не знаешь? – хмурится Бессмертный. Кажется, он мне не верит. – Нет. – равнодушно пожимаю я плечами. – Я их не видела. – Даже когда покупала дом? – Я его не покупала. Мне его подарили. – Кто? – голос Бессмертного становится резким. – Бывший, – коротко бросаю я.

Он склоняет голову в вопросительном жесте. – Бывший кто? Я поджимаю губы – с меня достаточно этого разговора. – Тебя это не касается. Это правда. Чистейшая.

Какое ему вообще дело? Тем более я и сама не знаю, кто мне бывший и бывший ли вообще, после того, что он сделал.

– Не касается, значит. – даже воздух в комнате становится прохладнее от его ледяного голоса. Разговор снова съезжает на скользкую дорожку – я снова пробую лавировать.

– Зачем тебе медальон? Ты же не из Ордена Огня.

– Отдать Кровный долг. – коротко бросает Бессмертный.

Я резко поднимаю голову.

Кровный долг? Сердце пропускает удар. Такие долги связывают только кровных родственников.

Он... что, мой брат?

Так вот откуда такая реакция при встрече. Да, я мечтала о брате. Но мысль о том, что этот мужчина может им оказаться, не вызывала радости.

– Так ты мой брат? – спрашиваю я осторожно.

На его лице появляется выражение, которое невозможно описать.

– Нет, конечно.

Это его «конечно» выбивает у меня из-под ног землю. Мог бы просто сказать «нет». Зачем это «конечно», от которого я чувствую себя грязью, струшенной с подошв его ботинок? Внутри медленно разливается чёрная едкая желчь.

Высшие Силы сегодня просто переплюнули себя.

Хотя нет.

Бывали дни и похуже. Тот день был хуже. Тот бесконечно-безумный день на моем последнем Задании. И тот день, когда ушел Учитель – он тоже был хуже. После него моя жизнь совсем съехала с катушек. Хотя я иногда еще мечтаю о нормальной жизни.

Но у меня – своя.

В которой десять тысяч сторон, но ни одной, где было бы хоть немного проще.

Бессмертный присаживается напротив, так, что наши лица теперь находятся на одном уровне. Я отворачиваюсь. Не хочу даже смотреть в его сторону.

Но разум методично продолжает собирать факты, складывая из них нечто, отдалённо напоминающее истину. Я сегодня не в себе. С самого момента разморозки. Все мои реакции больше подходят девочке в розовом платье с улицы Матталето.

Но никак не мне. Я не маленькая девочка, чтобы обижаться на такие вещи.

– Я Бессмертный, – говорит мужчина, сидящий напротив. – Ты же увидела это ещё в ресторане. Я не мог быть твоим братом. На Земле Бессмертные не рождаются.

Его низкий голос звучит совсем тихо. Ввинчивается в моё сознание, заставляя понять: он не хотел меня унизить. Он так резко ответил, потому что то, что крутилось у него в голове, точно не могло относиться к сестре.

– Расскажи мне об отце и о том дне, когда ты его видела. – задаёт он новый вопрос, когда я немного остываю.

Повинуясь Магии, собираюсь с мыслями и продолжаю:

– Сначала я походила по двору, а потом забралась на забор – и увидела его. Он стоял рядом со своим Порше 918, черным, блестящим. В чёрной кожаной куртке, с этим медальоном на груди. И смотрел на меня. Я узнала его сразу. По взгляду, которым он на меня смотрел, поняла – он мой отец.

– И ты поэтому думаешь, что Аццо – твой отец? – Бессмертный недоверчиво вскидывает бровь.

– Нет, конечно! – прищурилась я. – По-твоему, я идиотка? Он оставил мне письмо! И свой Кровный Долг! Вообще все свои долги! И свою войну! Орден без Боевых Магов и этого придурка Антонио в качестве Главы! На, Кайла, справляйся, тебе же больше делать нечего! А сам я, Боевой Маг, сильнее своего врага на голову – умру на площади Санто-Стефано от сосулек, потому что не знаю о Заклятье Щита, которое известно даже Огненным Волшебницам!

Бессмертный понимающе усмехнулся. Видно было, что он примерно такого же мнения об этой ситуации.

– И ты отдаешь за отца долги?

– Я уже отдала все долги! – отрезаю я раздраженно. – И содержу его Орден. Учу их. Я одна осталась из рода д'Эсте. Если ты не мой брат, тогда как может быть у тебя Кровный Долг?

– Тебя это не касается. – цедит Бессмертный.

М-м-м, не касается, значит... Ну ладно! Око за око. Мстительный какой! Думает, только он умеет замалчивать важное и выбирать, чем делиться?

– У нас одно дело? – делаю я новую попытку. – Возможно, – уклончиво отвечает он – Тебе нужен медальон для обряда в день Равноденствия? – спрашиваю я прямо. – Такая услуга была указана в контракте? – Да. И такая тоже.

Усмешка углом рта говорит о том, что он вспомнил наш с «не-мистером Гейтом» разговор об услугах. И теперь думает обо мне, как об Огненной Волшебнице – во взгляде серых глаз читается желание. Я внутренне напрягаюсь, но следующий вопрос меня удивляет.

– Зачем ты залезла на забор? – спрашивает он, в голосе слышится любопытство.

Не знаю, что меня больше удивляет – вопрос или тот факт, что он вообще его задал, но я продолжаю:

– Я любила везде залезать. На деревья, заборы. Любила на улицу смотреть. Там была дорога. И жизнь.

Он ничего не говорит. Фиксирует факты с невозмутимым видом.

– А что было в письме, которое тебе оставил Аццо?

– Вряд ли тебя это касается, – отвечаю я хмуро. Если бы не Магия Кубка– я бы даже не ответила. Я до сих пор злилась на Аццо за то письмо.