Текст книги "Уроки ирокезского (СИ)"

Автор книги: Луиза Франсуаза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 90 страниц)

К тому же "поземельный налог" давал примерно пять миллионов тонн, так что "казне" зерна хватало с запасом. А посему закупки в эту самую "казну" шли по двадцать три копейки за пуд – то есть по пятнадцать рублей за тонну: по цене, которой казне обходилось и зерно "колхозное". Только кроме государства никто у крестьян зерно не покупал – ну, почти никто: заработала государственная монополия на внешнюю зерноторговлю и госмонополия на производство водки. Так что средний крестьянин в хороший год со своих – опять же средних – шести десятин мог получить хорошо если семьдесят пять рублей. Против ста тридцати "царских", но рубли были уже "советскими", более "товарно наполненными". Тем не менее "в попугаях-то было гораздо длиннее", а запрет аренды земли у тех же кулаков отнимал суммы уж вовсе немалые…

Многие крестьяне и по такой цене зерно продавали – деваться-то некуда, если деньги нужны. Но денег-то хотелось получить побольше, а работать, понятное дело, при этом поменьше – и потому призывы потерявших возможность пограбить односельчан кулаков и утративших источник "безбедного существования" бывших помещиков среди мужиков нашли широкий отклик.

Ну как нашли… Слава Петрашкевич ко мне буквально прилетел с перекошенной физиономией:

– Саша, ну что ты сидишь с такой довольной мордой будто нашел чашу Грааля?

– Господин Струмилло-Петрашкевич, не соизволите ли пояснить, чем вам морда моего лица не нравится? Радуюсь я изрядному убытку второй беды государства нашего Российского, вот как раз отчет за первое полугодие пришел…

– Какая вторая беда? Крестьянские бунты того и гляди начнутся, у меня фон Плеве запросил для усиления полиции оружия почти на пятьдесят миллионов.

– Ну и что?

– Господин канцлер, ты что, в России новую войну собираешься устроить? Если я верно помню, ты на Японскую меньше потратил – ну, если в своих отчетах самому себе не наврал. Но дело не в том. Запрет внешней торговли зерном оставил без рынка сбыта большую часть крестьян, а тем самым – обрушил рынок для текстильщиков, ремесленников разных: у крестьянина просто денег нет чтобы покупать такие товары! Ну ладно, я понимаю про пользу госмонополии – относительную, конечно, но тем не менее. Но ведь можно просто увеличить закупочную цену, хотя бы до сорока, даже тридцати пяти копеек за пуд!

– Слава, ты у нас больше экономист или все же в основном марксист?

– А что?

– А то, что если экономист, то объясни мне: зачем я буду платить за зерно больше чем сейчас?

– Чтобы у крестьян не появлялся повод бунтовать…

– Я спрашиваю не для чего, а зачем. Мне мои колхозы уже обеспечивают достаточное количество зерна, причем именно по пятнадцати рублей за тонну. Еще я получаю полстолька в качестве налога поземельного, то есть, считай, вовсе бесплатно. Мне просто не нужно больше зерна, так зачем я буду увеличивать цену?

– Тогда я марксист. Цену на зерно необходимо поднять чтобы обеспечить трудовому народу…

– Ну если марксист, то ответь на такой вопрос: чем отличается социализм от капитализма?

– Ты первый начал… При социализме собственность на средства производства общественная, всенародная, а при капитализме…

– Достаточно. Ты дурак: при социализме каждый получает по труду, и это главное отличие.

– И я про то же: крестьяне на пашне корячатся как…

– Еще раз: имеется в виду все же по результату труда, а не по тому, как сильно мужик потеет, корячась на пашне. Результат же таков: расходы на выращивание зерна в государстве составляют пятнадцать рублей за тонну – и это и есть "общественно необходимые затраты". Просто потому, что государству вообще нет необходимости покупать зерна больше, разве что в запас – но у нас уже и запас на три года имеется. Я тебе больше скажу: следующие пять лет эти затраты ежегодно будут сокращаться на рубль в год, хотя бы потому что осенью заработают тракторные заводы в Кургане и Вологде, и можно будет заменить слабенькие колесные трактора на мощные гусеничные, да и число их вырастет. Так что смысла увеличивать цену я не вижу.

– То есть ты готов выкинуть пятьдесят миллионов на войну с народом, но не…

– Ты дважды дурак. С народом никто воевать не будет. Бунтовщиков слегка попинают сапогами по ребрам, дадут год исправительных работ… может, самых борзых сошлют куда подальше. Трудиться им никто не запретит, пусть трудятся дальше. Ты пойми: мы строим социалистическое государство, и уступки буржуазным элементам недопустимы.

– Ты строишь социализм?!

– Мы строим, а ты, кстати – причем лично ты, заметь – являешься главным архитектором этого строительства.

– Чего-то я не заметил…

– Ничего удивительного. Вот девочки из секретариата моего заметили, говорят, что все знают что мы социализм строим. Однако они молоденькие, глупые – ошибаются. Не все знают, ты, например, не знаешь. А не знаешь просто потому что не понимаешь что такое – этот самый социализм!

– Я не знаю?!

– Конечно не знаешь. Ты же марксист, а ваш идеолог само слово опошлил!

– Маркс?

– Энгельс. Вместе с бородатым евреем он – обрати внимание, за деньги английских и американских банкиров – провозгласил, что-де социализм – это первая стадия коммунизма.

– И что не так?

– Идеологический спор оставим на потом, время дорого. А вкратце – при социализме каждый получает по результатам труда. Но государство обеспечивает некоторые, назовем это социальные гарантии, для тех, кто работать не может. Дети – их государство обучает. Старики – их государство за прошлый труд кормит, обувает, одевает. Ну а человеку работоспособному предоставляет право либо работать – на условиях социалистического государства работать, либо идти в задницу.

– То есть социализм – это кабала у государства, так что ли?

– Ты трижды дурак. Мужик в одиночку – непроизводителен, он себя не может прокормить. Мужик в колхозе – что доказывает моя практика – в состоянии прокормить и себя, и два десятка рабочих. Государство сейчас предлагает мужикам выбор: переходить на новый, эффективный способ земледелия или подаваться в рабочие. Последнее – пока ограниченно, но это ты виноват.

– А я-то тут причем?

– Лет через пять школы каждый год будут выпускать по три-три с половиной миллиона образованных людей. Из них три миллиона должны будут перейти в рабочие, так как крестьян нужно одного на десять рабочих. И твоя задача – обеспечить их рабочими местами. Заводами, фабриками. Это, про самым скромным прикидкам – тысяч пять заводов и фабрик в год. С учетом выходных и праздников – по шестнадцать в день. У тебя рабочий день сколько, восемь часов? Ты сейчас час сотрясал воздух, то есть не создал две фабрики. Оставил без работы тысячу людей. Да ты вообще саботажник! Ладно, иди работай, и не забивай себе голову тем, чем должны заниматься специально обученные люди.

– Иду уже… кстати, что ты там сказал про вторую беду?

Со второй бедой все стало хуже. В смысле, с дорогами лучше, причем с любыми. И в первую очередь с железными. Бетонные шпалы позволили гонять тяжелые поезда с высокой скоростью, но почему-то они служили даже меньше, чем деревянные – раньше. А теперь…

Когда Федя Чернов придумал, как сделать бетон прочнее, я, конечно же, предложил этот "более прочный" и в производстве шпал использовать, благо железорудные обогатительные фабрики тонкомолотого кварца давали в изобилии. А когда соответствующие инженеры сказали, что "прочнее-то он становится на сжатие, а шпалы…" я, вспомнив Останкинскую башню и термин "напряженный бетон", выдал им свою интерпретацию концепции. Товарищи задумались, попробовали…

Теперь сразу три очень недешевых завода делали шпалы именно из такого "напряженного бетона". Недешевых хотя бы потому, что каждая шпала в очень хитрой форме, снабженной непростым устройством для натяжения арматуры, выдерживалась почти две недели, так что форм этих потребовалось несколько тысяч… примерно по двадцать тысяч на каждый завод, ведь на километр пути нужно под две тысячи шпал, ну, хотя бы под полторы – а в моих планах стояло строительство до десяти тысяч километров дорог в год, причем большей частью двухпутных… Поэтому был еще выстроен отдельный завод, который эти формы для шпал массово делал. Тем не менее два миллиона шпал в год по новой технологии уже выпускалось, и "вторая беда" постепенно уходила в прошлое – а через год скорость этого "ухода" должна была удвоиться. Но это дороги железные, а что касается обычных…

Как очень верно написал в своей книжке нынешний министр сельского хозяйства Энгельгардт Александр Платонович, русский мужик ленив, жаден и глуп. Причем жаден больше чем ленив, а по глупости… Нет, это он просто слишком жаден. И в особенности падок на дармовщинку. Как любила говорить бабушка, это сладкое слово – халява! Мужики готовы бывают горы свернуть, лишь бы до дармовщинки дотянуться…

А я тут в деревнях школы строил… Ирина Владимировна – моя классная – любила внушать (не мне, а двум девчонкам, в пединститут собиравшимся), что школа – это не столько предприятие по раздаче знаний, сколько социальный институт. Причем как для учеников, так и для их родителей. Ну, не знаю… хотя бабушка рассказывала, что "в ее время" авторитет учителя был практически непререкаем, в том числе и среди родителей. А во времена нынешние тоже авторитет учителей был довольно высок. В городах – поменьше, распространялся он лишь на семьи учащихся в основном, а в деревнях учитель сейчас занимал позицию "пониже Бога, повыше попа". И, понятное дело, деревня со школой считалась куда как более солидней даже, чем село с церковью. Забавно: в любой деревне учитель был сытно кормим мужиками, хотя те же мужики детей своих в школах обычно больше года не держали…

Это раньше, а сейчас – после появления шанса устроить ребенка "в механизаторы" – школа стала абсолютным символом деревенского престижа. Мужики – практически по всей России – школ понастроили даже больше, чем я ожидать мог. Намного больше, и часто даже не просили выдать "из казны" окна, двери и все прочее: целиком за свой счет строили. Но это были всего лишь здания. А с учителями… учителей катастрофически не хватало. Вдобавок возникла еще одна проблема, о которой раньше я просто не задумывался: здоровье школьников. Дети-то в школе вынужденно кучкуются, любая зараза сразу накроет всю школу – если за этим специально не следить. Поэтому была учреждена должность школьного фельдшера (и организовано сразу несколько десятков училищ для подготовки оных), но где их взять сразу сотню тысяч? Пришлось – временно, конечно – нарезать этим фельдшерам целые районы, и обеспечивать их транспортом подходящим.

С транспортом стало в текущем году полегче: Рейнсдорф-младший наладил в Ярославле выпуск моторов в количествах неимоверных (для всего лишь седьмого года неимоверных), и кроме "Самурая" на двух новеньких заводах начался выпуск уже отлаженного в Векшине фургончика с четырехцилиндровым микродизелем (на манер американского почтового в моем "исходном" мире: прямоугольная клепаная коробка, разве что с окнами) и машинки уже совсем легковой в моем понимании этого слова: горбатого "Запорожца". Последний делался как раз в Запорожье – новеньком городке, выстроенном на месте одноименной деревни в десяти километрах от Волховской ГЭС. А фургон так и остался без имени – потомку что его строили на совершенно частном заводе в Котке, и три финских и два русских инженера, заводик организовавшие, просто не смогли договориться о том, как назвать этот шедевр высоких технологий и "в народе" пока именовался просто "финским фургоном"…

В день они делали по два десятка фургонов – и половину продавали англичанам (куда он шел с названием "Суомалайнен", то есть попросту "финский"), за что выплачивали мне четверть стоимости британским же золотом "за мотор". Но так как фургон продавался за двести фунтов, прибыли у них хватало – и они производство активно расширяли, обещая через год увеличить его впятеро.

Еще один завод, выстроенный в Городце, стал делать "Глазастики" – с новым дизельным мотором аж в сорок "лошадок". Мотор был практически копией урюпинского, но копией уже алюминиевой и высокооборотной, так что с задними двускатными колесами грузовичок теперь перевозил до полутора тонн грузов. И называться он стал теперь "ГАЗель" – вот только завод пока делал их немного, хорошо если за год десять тысяч изготовят. Это пока на заводе сами моторы делать не научатся – а пока на конвейер шли моторы с Векшинского моторного.

Однако автомобилей все равно не хватало – автозаводы под Брянском все еще строились, и фельдшерам я мог дать лишь "Муравья", который делался уже на пяти "школьных" заводиках в разных городах. С бензиновым теперь мотором – но все равно с пятисильным ("пластмассовая" коробка передач на большее не годилась), к тому же машинка на своих двенадцатидюймовых колесах могли проехать далеко не в каждую деревню. Так что обдумав ситуацию, я объявил, что казенные школы будут открываться лишь в тех деревнях, куда сможет проехать фельдшерский фургон. Причем проехать самостоятельно и по дороге…

Параметры дороги тоже указал: ширина не менее шести метров "от канавы до канавы", сами канавы – два аршина шириной и аршин глубиной минимум, земли на полотно дороги насыпать на четверть метра… Да, суров канцлер. Но – справедлив: деревни по Россиюшке густо насыпаны, расстояние между ними – максимум километра три, ну если, конечно, только европейскую ее часть рассматривать (в Сибири я все же решил медицину "Самураями" обеспечить). Земляных работ на километр – хорошо если полторы тысячи кубов, а при нынешней дневной норме землекопа в девять кубов даже небольшая деревушка эту версту осилит за неделю не приходя в сознание. Вдобавок я обещал мосты – до тридцати метров длиной – ставить опять же "за казенный счет силами Державы" вне очереди, так что народ проникся. А прошедший учебный год, когда во всех "казенных" школах учащихся кормили завтраком и обедом бесплатно – сподвигнул мужиков на героический труд в области дорожного строительства лучше, чем любые пинки. И результат себя не заставил ждать…

Уже в конце июля пришли отчеты уездных "комиссий по дорожному строительству", организованных в каждом из строящихся (силами отставляющихся генералов) городов. Понятно, что генералам до мужиков особого дела не было, у них своих задач хватало – но раз уж можно себе в заслугу поставить то, что эти мужики "по своему почину" выстроили, так почему бы и не отчитаться? Отчитались: за период от посевной до сенокоса мужики выстроили чуть больше ста двадцати тысяч километров дорог. На которых было поставлено "мостов разных" почти пятнадцать тысяч.

Именно разных: бетонная труба, брошенная в ручей и засыпанная землей – тоже мост, только маленький. Большинство мостов все же были "средними": бетонированные каменные опоры и бетонная плита перекрытия метров до десяти длиной – и их строили "на глаз", изредка этим глазом поглядывая в справочные таблицы, составленные в новеньком "Институте мостостроения". Но за сотню мостов пришлось строить всерьез, хотя и по типовым проектам, и тут работенки подваливало и военным строителям, и мужикам. Потому что по каким-то, еще при Александре II введенным, нормативам нужно было реки "от десяти саженей шириной считать судоходными" (причем невзирая на их глубину почему-то), а на таких уже по правилам, которые Саша Ионов установил, высота судоходного пролета должна быть не менее пяти метров. Ну, сам мост-то и такой выстроить было все же несложно, но вот подъезды к нему требовалось насыпать неслабые…

А я – очень кстати – вспомнил просмотренный еще… да, лет восемьдесят назад – ролик с ютуба. Там как раз дороги грунтовые строили "с твердым покрытием" – не щебеночные, вроде нынешних шоссе, а именно "с твердым покрытием из земли". В эту самую землю просто досыпали цемента процентов пять, затем прикатывали катками – и получалось покрытие не сильно хуже бетонного. Я рассказал об этом Машке, она попробовала – и верст пятьдесят таких дорог выстроила. Получилось неплохо, отдельные мужики даже повадились из дороги "кирпич пилить". Правда, начинание было быстро пресечено, но дороги-то получались и хорошие, и недорогие!

Совсем недорогие – нужно-то всего лишь мешок цемента на метр дороги, на километр – пятьдесят тонн (при шестиметровой ширине этой дороги, между прочим). Конечно, полста тонн – тоже немало, но всяко меньше, чем щебенку возить. А если учесть, что одноразовая цементная печка обходится рублей в двести… нет, денег жалко, пусть мужики их сами забесплатно строят. Напечатаем брошюрку с инструкцией, шаровые мельницы… надо будет попросить передвижные сделать, на грузовике. А еще потребуются машины, которые грунт с дороги с цементом мешают, катки в ассортименте…

Впрочем, если сейчас за дело взяться, то следующим летом можно будет всерьез этими дорогами заняться. А то инженеров-то много, а работы для них… тоже много. Но эта – важнее прочих. Не всех прочих, но многих. Да и заводы-то в большинстве пока лишь строятся, найдется кому поручить все придумать – а я займусь делами поважнее. В конце-то концов, я тут канцлер или дорожник?

Ну, канцлеру все же приходится иногда и дорожником побыть. Я вот, после завершения постройки Окружной дороги (железной, понятное дело), взял и нарисовал на карте МКАД. Примерно нарисовал – все же я помнил только один ориентир "моего" старого МКАДа из будущего: от платформы "Лось" до "кольца" примерно восемьсот метров. То есть точно восемьсот, только я не совсем помнил – до внутреннего края дороги, или до внешнего, или вообще до осевой и от начала или конца платформы измерял я это в гугль-мапе. Впрочем, и это было неважно: на Ярославской железной дороге пока никакой такой платформы вообще не было. Так что нарисованная мною дорога (в форме яйца) наверняка со "старой" если и совпадала, то местами и случайно, и вообще она получилась в сто одиннадцать километров длиной. Тем не менее строить ее все же начали (надо же куда-то девать строителей Окружной дороги), но главным ее назначением стало обозначение на местности границы… нет, не Москвы, городская граница как раз по Окружной и была установлена. Но по специальному указу любое строительство между Окружной и МКАД было запрещено. Да и уже построенное потихоньку ломалось, и на всей этой территории высаживался лес.

Вроде как "зеленые легкие Столицы" – ну, в выступлении по радио я так и сказал. Но смысл на самом деле был несколько иной. То есть сама дорога – это разгрузка Москвы от транзитного автотранспорта (когда ее достоят транспорта наверняка уже будет много). А вот "примосковские" деревеньки, московской полицией не ласкаемые, а своей не обеспеченные, давно уже стали местом дислокации разнообразных бандитских "малин". И их хотя бы убрать подальше уже было неплохо (ну и почистить слегка заодно), а деревенские жители… Кто захотел "сладкой городской жизни", те с удовольствием перебирались в новые городки. Те, кто решил остаться в деревне – в колхозах моих жить и работать тоже было повеселее и, главное, посытнее. Ну а те, кто переселяться категорически не хотел… таких было немного, но все же были. И они-то как раз и занялись высадкой лесов (а для начала хотя бы работали в лесных питомниках). И тоже строили дороги – сами. Потому что тоже хотели и школ детям, и медицину себе. Ну и чтоб можно было "на ярмарку выехать"…

То, что дороги "сами строились" – радовало. К тому же "сами строились" не только проселки: полностью закончилось и строительство Московской окружной дороги уже рельсовой. Правда, она несколько отличалась от первоначально утвержденного проекта: два пути были выстроены электрифицированными, и по ним пошли уже настоящие пассажирские электрички. Причем Илья к их разработке отношения уже не имел (их разработали и выпускали инженеры с новенького завода в Твери – с год назад "присоединившего" купленный мною у бельгийцев тамошний вагоностроительный), но по этим же путям ходили и разработанные им (по образцу "грузового трамвая) электровозы. Настолько успешно ходили, что предлагалось и оставшиеся два пути – грузовых – перевести на электротягу, несмотря на то, что для этого требовалось перестроить четыре больших моста и пару маленьких: их поставили "до меня" и слишком низкий пролет не позволял подвесить провода. Однако и этот вопрос решал не я: министерство же нужно не только для обеспечения их руководителей красивыми мундирами.

Министерства нужны чтобы их руководителей награждать орденами – вместе с теми, кто в этих министерствах делал полезные дела. Иосса получил еще один орден – вместе с пятью геологами, которые нашли на реке Унде у села Новотроицкое коренное месторождение золота. Пришлось, правда, "внепланово" со станции Оловянная прокладывать узкоколейку в сто десять верст, что потребовало (в связи с горным рельефом) изрядных затрат, но "живое" золото-то важнее! То есть мне пока и зарубежного хватало, однако "запас карман не тянет".

Золото там было в кварцевых жилах (именно о них я вспомнил, когда Федя Чернов начал песок в пыль перемалывать чтобы бетон упрочнить). К тому же золота там оказалось много, а кварцевой пыли наделают еще больше – будет из чего побольше шпал поотливать, а как выщелачивать из этой пыли золото какими-то циановыми соединениями, химики уже давно придумали. Осталось этим химикам теперь свои придумки реализовать "в промышленных масштабах", но они наверняка справятся: ведь жена давно уже обеспечила им "режим максимального благоприятствования", и число их быстро росло. Что меня радовало, поскольку жене самой с цианидами возиться не стоило…

Камилла, отдохнув от родов, впервые доверила Андрюшку заботе нянек и утащила меня в театр. Не просто так, а на гастрольный спектакль очень знаменитой актрисы. Актриса оказалась и на самом деле "от бога", а вот спектакль – полный отстой. Назывался он "Гедда Габлер" – какая-то трагедь из зарубежной жизни о несчастной судьбе женщины, считающей всех недостойной себя. В общем, в конце все умерли – но все даже помирали как-то неестественно. Лично мне спектакль показался жалкой пародией на что-то серьезное, но актриса, исполняющая главную роль, даже здесь сумела показать, что она – настоящая звезда.

Судя по всему, спектакль показался плохим не мне одному: хотя мы с Камиллой пошли в театр как бы "инкогнито", билеты купили без проблем прямо в кассе перед началом спектакля. И не только мы вдвоем, но и "сопровождающие лица" тоже, а зал оказался полупустым. Да и большинство зрителей во время сцен без главной героини занимались чем угодно: ходили по залу, разговаривали вслух не понижая голоса…

Жена, очевидно тоже понимая, куда мы пришли, по окончании спектакля виновато произнесла:

– Саш, ты не сердись, пожалуйста. Я просто очень хотела увидеть Коммиссаржевскую на сцене, а в Петербург ты же со мной для этого не поедешь.

– Солнце мое, ты очень вовремя это сказала.

– Саш, ну извини…

– Камилла, ты на самом деле сейчас сказала очень вовремя самые правильные слова. И это были не извинения – ради тебя я готов хоть в оперу идти, хоть в деревенский балаган, и пойду с радостью. Но ты назвала фамилию… пойдем к ней в гримерку, поблагодарим за подаренное нам искусство.

– А нас пустят? Да и неудобно как-то… она ведь, наверное, устала после спектакля.

– Нас везде пустят, если ты забыла. Даница! Мы идем к Вере… как ее по отчеству? В общем, к Коммиссаржевской.

– Федоровна – уточнила Камилла.

– Уважаемая Вера Федоровна! – обратился я к сидящей перед зеркалом женщине, с явным неудовольствием воспринявшей визит каких-то зрителей. Скорее всего, неудовольствие было вызвано тем, что мы ввалились и без обязательного, похоже, букета цветов, и без представления – потому что Даница просто запихнула куда-то в темный уголок какого-то мужчину, попытавшегося пресечь наше вторжение.

– Я очень рад, что мне удалось поглядеть ваше выступление, хотя спектакль, откровенно говоря, показался мне редкостной дрянью…

Вера Федоровна развернулась на стуле так, как будто ее пнули, и во взгляде ее явно читалось желание убить меня самым изощренным способом. Но если бы от каждого ненавидящего взгляда я худел хотя бы на грамм, то давно бы стал невесомым, так что я просто продолжил:

– Не знаю, кто у вас был режиссером, но я его бы выгнал без выходного пособия, причем предварительно попинав ногами. Но вы даже в такой идиотской постановке смогли продемонстрировать высочайшее мастерство…

– Извините его, Вера Федоровна, – Камилла сочла необходимым вмешаться, – мой муж, к сожалению, ничего не понимает в театре. По правде говоря, сам спектакль и мне показался не… лучшим, но вы и в нем смогли блистать. Я вам должна признаться, что даже сейчас, если закрыть глаза, я вижу вас на сцене. Только вас одну – настолько вы ярко изобразили…

– Только я глаза закрою, предо мною ты встаешь – тихонько пробормотал я, но все услышали. Ярость в глазах Веры Федоровны погасла, а в глазах Камиллы появился откровенный интерес: все же мы давно уже начали понимать друг друга без слов. А мне как раз в голову пришла одна идея…

– Вера Федоровна, я повторю: этот спектакль не для вас, вы достойны большего. Гораздо большего, и я знаю чего именно. Как минимум – мировой славы, и вы ее получите. Я прошу вас сняться в кино.

– А вы кто? И чего вы вообще хотите? – Коммиссаржевская была все же великолепной актрисой, и ярость, смешанная с возмущением, ввела бы в заблуждение любого – но я-то успел посмотреть в молодости многие десятки, если не сотни, по-настоящему художественных фильмов, поэтому "поймал" и искру заинтересованности.

– Всего лишь любитель кинематографии. Но, думаю, как снимать кино, я знаю получше многих. И что снимать – тоже, а вот как играть – знаете уже вы. А поможет нам превратить все это в действительно прекрасное произведение искусства Алексеев.

– А это кто? – тут в голосе актрисы кроме заинтересованности уже ничего не осталось.

– Константин Сергеевич, я его попрошу помочь. Да, он из купцов, но в театральном искусстве разбирается неплохо…

– Не знаю такого.

– У него псевдоним театральный – Станиславский. Наверняка знаете.

– Мне кажется, что вам стоит поговорить об этом с моим режиссером…

– Не стоит. Даница, ты знаешь, кто тут режиссер?

– Тот мужик, который вас пускать не хотел…

– Сделай ему так же больно, как было больно мне при просмотре этого спектакля, а потом…

– Нет! Даница, не слушай его, стой здесь! – вмешалась Камилла. – Саша, ты с ума сошел? Он же помрет… Вера Федоровна, Саша прав: вы заслуживаете мировой славы, и вы ее получите.

– Все помрут когда-нибудь – продолжил я. – Но вы, Вера Федоровна, на пленке останетесь жить вечно, такой же молодой и прекрасной. Соглашайтесь! Вы видели "Женитьбу Фигаро" надеюсь? Я к съемкам этого фильма тоже руку немного приложил, так что знаю о чем говорю. У вас же гастроль в Москве еще на неделю? Отменяйте все спектакли, займемся настоящим делом.

– Я не знаю до сих пор кто вы, но театр – это и есть мое дело. В конце концов нам просто нужно заработать денег, так что отменять спектакли я не могу.

– Кто у вас главный в театре?

– Это мой театр…

– Вера Федоровна, с глубоким прискорбием сообщаю: играя эти спектакли вы порочите свое мастерство. Но жизнь есть жизнь, и для ее продолжения требуются деньги, понимаю. Поэтому я выкупаю все билеты на все оставшиеся спектакли с условием, что вы в них играть не будете. Даница, распорядись там…

– Допустим, я соглашусь. Но почему вы уверены, что Станиславский станет вам помогать? И могу я все же узнать, кто вы?

– Константина Сергеевича я уговорю – я умею людей уговаривать. И, честно говоря, я очень рад, что меня не узнают в лицо даже петербуржцы. Зовут меня Александром Волковым, а это моя супруга, Камилла. Живу я тут неподалеку, там же и работаю. Канцлером Российской империи.