Текст книги "Уроки ирокезского (СИ)"

Автор книги: Луиза Франсуаза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 82 (всего у книги 90 страниц)

Ну, забыл я, что уже на первом шаге этой самой "трансмутации" период полураспада составляет больше пяти лет, и уж совсем из головы вылетело, что "ториевый цикл" – это "просто свод указаний, а не жестких законов" и изрядная часть реакций идет "мимо цикла", а в результате изделие излучает очень много чего всякого разного. В общем, когда в институт пошел уран из Катанги, Иудушка Троцкий окончательно переехал в хранилище радиоактивных отходов.

Бочка с ториевыми элементами быстро заполнялась, всяки бяки из нее усиленно озонировали воздух вокруг, так что когда выделяемое нагревателями тепло стало заметно, ко "Льву Революции" присоединилась и людоедка Залкинд. Должна же быть хоть какая-то польза от революционеров… и от национально-озабоченных борцунов – тоже, поэтому потихоньку туда же отправились Свердлов, младший Пилсудский, Иона Акимов, еще с полдюжины мерзавцев. Честно говоря, я мечтал туда же и Железного Феликса отправить, но не случилось: он покинул бренный мир еще в пятом году, пытаясь отстреливаться от полиции при аресте какой-то "революционной" банды…

К двенадцатому году в бочке – изготовленной из химически чистого железа с добавками химически чистого же углерода и одноименного хрома (я не придумал иного способа получения стали, полностью свободной от кобальта) – стержней накопилось уже порядка трех сотен, а в них – в бериллиевых трубочках – радия уже собралось порядка двадцати граммов. Не зря же я урановые рудники в Катанге так задорого покупал… впрочем, уран я вообще почти весь в мире скупал, даже тот, из которого радий весь вытащили. Ну а из которого не вытащили, очищал "своими силами" – причем оказалось, что в России специалистов по добыче радия было… достаточно, в общем. Я тогда с некоторым удивлением узнал, что в Ташкенте еще с лета четвертого года радий русские умельцы добывали, причем из "местного сырья". Но, поудивлявшись, "умельцам" предложил перейти на более "промышленные методы", за "промышленную" зарплату и в более подходящем месте…

Ториевый "реактор" я решил выстроить вовсе не имея в виду построить атомную электростанцию на тории. Хотя реактор этот уже электричество и выдавал: в бочке вода нагревалась почти до ста десяти градусов, и приспособленный к ней генератор оказался вполне себе работоспособным. Тоже "гениальное изобретение" тамошних инженеров: капсулированная турбина крутилась парами не воды, а обычного эфира, так что даже девяноста градусов хватало чтобы "все вертелось". Правда выдавал этот генератор около десяти киловатт – ну хоть на освещение "реакторного зала" хватало. И – на освещение соседней чисто химической лаборатории, в которой из проработавших в реакторе девять месяцев таблеток добывался ценнейший металл – уран. Но в отличие от одноименного (и гораздо более дешевого) металла из Катанги этот был весь двести тридцать третий… Пока он добывался исключительно "впрок", хотя – чтобы и от него была какая-то польза – "хранился" он тоже внутри новых ториевых "нагревательных элементов": излучал-то он уже непосредственно столь нужные мне нейтроны.

Но основным назначением "реактора" было, сколь ни странно, обучение немаленькой группы тщательно подобранных молодых физиков физике именно ядерной. Её я, конечно же, не знал – но обучение в "ядерном институте" все же дает какие-то базовые знания, а общение с сокурсниками со смежных факультетов знакомит и с какими-то "перспективными идеями" – чаще всего быстро дезавуируемыми с помощью википедии и ютуба. Но иногда и такое зыбкое "знание" позволяет "двинуть науку" – по крайней мере указать, "в какую сторону копать надо". Ну, примерно указать – а уж детали пусть физики сами открывают. Под руководством "опытного ученого" со знаменитой русской фамилией Коловрат. Семь лет назад его, только что вернувшегося их Франции, я попросил возглавить профильный институт – его, потому что других "опытных" я тогда просто никого не знал. Лев Станиславович поначалу отказывался – поскольку я заранее предупредил о куче обязательных ограничений, среди которых "самым мелким" был полный и абсолютный запрет на любые публикации результатов исследований. Но так как сама концепция "сохранения государственной тайны" его не смутила, я свозил его в Векшин, показал таблицу Менделеева на стене Института Суворовой, вкратце пояснил, зачем там сияют разноцветные сапфиры… а потом дал почитать написанную мною "Инструкцию по технике безопасности при работе с радиоактивными веществами". Судя по всему, парень физику учил тщательно, почти все написанное понял. Только поинтересовался, как я вычислял критические массы…

Получив ответ, что "опытным путем, а всю теорию как раз выпускникам института вместе с преподавателями придумать и предстоит", он предложение мое принял. И вместе с подобранными им же преподавателями, а затем и со студентами (начиная курса так с четвертого) эту теорию и стал придумывать. Весьма, как мне показалось, успешно, благо "авторитеты" на мозги не давили, поскольку в институте вообще Лев Станиславович был самым "старым", а большинство не то что студентов, но и преподавателей были моложе двадцати пяти. И наукой молодежь занималась, не побоюсь этого слова, яростно.

Впрочем, сейчас наука вообще оказалась "в тренде": иногда казалось, что в России учатся буквально все. Ну детишки-то – понятно, школа (по крайней мере четырехлетка) стала обязательной. Только вот как раз школ-четырехлеток в стране было теперь меньше десяти тысяч, остальные потихоньку превратились в семилетки, а около двадцати тысяч стали уже десятилетками. Но в старших классах обучалось народу куда как больше: после семилетки очень многие шли работать потому что "кушать хочется", однако больше половины этих ребятишек тут же записывались в вечерние школы. Да и много "старых рабочих" осознали, что "лишних знаний не бывает": на более высокооплачиваемую работу брали людей, и знаниями обладающих более обширными.

Особо образование внезапно стало цениться среди девочек: молодые инженеры, большей частью уже не дворянских статей, предпочитали и в жены брать девушек "из народа", но все же не дур деревенских. И десятилетка стала для этих самых "дур" как бы пропуском "в лучшую жизнь", а, скажем, студенческий билет медицинского института – вообще "оплаченным местом в партере". Впрочем, и студбилет педагогического тоже вполне себе котировался…

По-моему, вся эта роскошь образовалась в значительной степени благодаря усилиям Зинаиды Николаевны, ведь чтобы все эти школы могли существовать, их требовалось обеспечить учителями – и Госкомитет по образованию и культуре учителей подготовил. На первый взгляд – ну, неплохо выполнили свою работу, учителей выучили… полтора миллиона человек за пятнадцать лет! Только вот с высшим образованием их пока набралось хорошо если полсотни тысяч, а остальные… да, вполне могут в начальной школе преподавать. А если самообразованием занимаются с помощью всяких заочных курсов, то и в семилетке. Но физику – хотя бы для семилетки, или химию, биологию ту же – тут требуется именно профильное образование, и образование высшее. Да, тут еще работать и работать!

Хорошо, что не мне: я свою задачу выполнил. И со спокойной душой в первый день Съезда депутатов этим самым депутатам сообщил, чтобы на меня они больше не рассчитывали – а заодно рассказал, кто, по моему мнению, с работой вполне прилично справиться может. После чего, обсудив с женой "перспективы активного отдыха", мы стали собирать чемоданы: надо же хоть раз в жизни посетить новые русские земли! Один чемодан даже успели собрать – но поездку пришлось отложить. Ввалившаяся к нам Машка принесла сенсационную новость: на Съезде был избран новый канцлер…

Глава 76

Виталий Григорьевич заметно волновался – впрочем, все в зале управления чувствовали себя несколько, скажем, напряженно. Почти все: гость – единственный из присутствующих в зале, кто в проекте не участвовал – мало что сам был совершенно спокоен, но и других всячески успокаивал:

– Ну что вы, Виталий Григорьевич, так дрожите? Опасаетесь что не получится? Смотрите на вещи проще: сейчас не выйдет – получится в следующий раз. Или в следующий за следующим. Какая разница?

– Возможно вы и правы, но если посмотреть, сколько на этот проект уже потрачено средств…

– Ну давайте посмотрим. Во-первых, средств именно на этот проект потрачено немного: что вы тут дорогого-то увидели? Алюминиевую бочку? Стеклянную крышку?

Виталий Григорьевич хмыкнул. Каждое из семи стекол крышки стоило чуть больше десяти тысяч, к тому же крышка была трехслойная… впрочем, если считать все затраты на проект…

– Ну бочка-то и в самом деле недорогая…

– А все прочее никуда не денется, так что по этому поводу переживать смысла нет. А во-вторых, мне кажется что здесь вообще нечему "не получаться". Единственно, что может сломаться – это манипулятор, а чтобы его сломать, не хватит сил у всех присутствующих. Так что волноваться перестаем и приступаем к работе. Мы все знаем, что все получится, так давайте сократим время ожидания совершенно положительного результата…

Волноваться Виталий Григорьевич, конечно же, не перестал – но ждать и в самом деле было глупо, так что он отдал команду оператору, и Лева Мысовский начал потихоньку устанавливать заранее подготовленные сборки в кассету на дне "бочки". Процесс казался мучительно долгим, хотя на установку каждой сборки требовалось всего лишь около трех минут. И все девятнадцать сборок можно было установить меньше чем за час – но как же долго этот час тянулся! Хорошо еще, что восемнадцать "экспериментальных" сборок наружного периметра, в которых размещались образцы различных материалов, были установлены еще на прошлой неделе – но это можно вообще не считать, их руками ставили в еще пустой бочке. А если бы… хотя нет, если любознательный исследователь Виталий Григорьевич и мог из любопытства рабочие сборки тоже руками поставить, то начальник экспериментальной лаборатории доктор Хлопин нарушение правил ТБ позволить не мог. Ни себе, ни тем более сотрудникам лаборатории.

"Бочку", точнее ее проект, лаборатории передали из Института вооружений. Вообще-то они собрались ее в институте изготовить, но Волков, когда об этом узнал, строить ее категорически запретил. Правда, "не насовсем" запретил – но разрешил ее там ставить только после того, как ее изучат здесь, и поэтому последние девять месяцев чуть ли не половина преподавателей и почти все старшекурсники московского института – то есть все те, кто ее проектировал – большую часть времени под Красноярском и проводили. Помогали в ее строительстве, конечно, весьма заметно – но в целом работе лабораторий изрядно и мешали, щедро раздавая "полезные советы" тем, кто занимался другими, более важными, проектами. Впрочем, недолго мешали: приехавший на очередную инспекцию хода работ Лев Станиславович давать советы запретил. Поскольку они противоречили другим советам – советам человека, который "всю эту науку и придумал"…

На время загрузки гость вообще ушел пить чай и вернулся лишь к моменту пуска. То есть к тому моменту, когда следовало уже приступать к запуску, однако сработал неумолимый закон, который экс-канцлер Волков называл "визит-эффектом". Лева уже собрался запускать установку, но внезапно в кабине управления наступила тишина. То есть не совсем тишина, просто прекратились привычные уже всем негромкие щелчки датчика.

– Извините, придется все разбирать – голос у Левы был виноватый, хотя вины-то его не было ни малейшей: "коза" на линии датчика явно указывала, что в него просто просочилась вода. По чьей вине – это нужно будет разобраться, но уже потом, а сейчас…

– Вот вам ваш же визит-эффект, Александр Владимирович, во всей красе – с нервным смешком сообщил Коловрат-Червинский гостю. – Пока датчик не заменят, нам тут делать нечего, поскольку без него бы не услышим, заработало все или нет.

– Не услышим. Виталий Григорьевич, распорядитесь погасить в зале свет и начинайте пуск. Потихоньку, а результат мы увидим.

– Прикажете принести фотопленки?

– Не надо, мы все глазами увидим.

Лева пожал плечами, поглядел на Хлопина и, не узрев протеста против прозвучавшего распоряжения, включил главный циркуляционный насос и начал по очереди нажимать на кнопки регуляторов. И хотя этот процесс тоже был не самым быстрым, всего через шесть с небольшим минут – когда рука Мысовского протянулась в пятнадцатой кнопке – гость вдруг воскликнул:

– Стоп, больше не надо! Заработало, смотрите!

И все только после этого возгласа обратили внимание на проникающий через стекло крышки неяркий и чуть мерцающий голубой свет…

Советский Союз на мой взгляд мало походил на то, что я под этим названием знал раньше. Ну, во-первых, это был не огрызок Российской Империи, а во-вторых, восемь входящих в Союз стран были совсем не похожи на «союзные республики». Хотя бы потому, что Корея так и оставалась монархией (и новое ее название в переводе звучало примерно как «Королевская республика»), а Монголия вообще была государством… слово такое, как его… теократическим, вот. То есть юридически Кореей правил все еще Кождон, а Монголией – Богдо-гэгэн VIII. Причем это было не именем, а должностью – должностью духовного руководителя всех монголов. Духовного, поскольку экономики как таковой в Монголии пока вообще не было – государственной экономики.

Тремя южноамериканскими республиками управляли президенты, Болгарией – премьер-министр, а в России теперь и по Конституции главой государства был канцлер. Но такое разнообразие государственных устройств не помещало семи странам создать Союз, причем именно Советский – высшей именно экономической властью во всех странах был отныне Совет министров. И Союз Социалистических республик, поскольку все заинтересованные лица согласились с тем, что социализм экономически эффективнее капитализма. Ну, если люди в стране все же работают, а не мечтают о "грядущем приходе коммунизма" в марксистской трактовке…

Республики "обобществляли" только армию и, в значительной степени, полицию: армию сразу, а полицию – просто унифицировали в течение нескольких лет. Союзным Договором предусматривался срок в два года, но Гомес опять предупредил, что "скоро только кошки родятся" и что по крайней мере Венесуэла по этому поводу из штанов выпрыгивать не собирается. Однако Гомес – это Гомес, мне кажется, что у него уже через год вся полиция будет перестроена по русскому образцу, просто потому что ему лично это будет очень полезно: его "сильно не любило" куда как больше венесуэльцев, чем меня, скажем, русских. В процентах, конечно…

Кроме того, республики договорились унифицировать денежные системы, причем здесь в качестве "эталона" была выбрана русская валюта. Рубль – грамм золота, считать очень удобно. А как конкретно денежка называется – да какая разница? Конечно, рубль – это довольно немаленькая денежка, и даже копейка… поэтому в России давно уже были в ходу, кроме начеканенных "по советскому образцу" мелких монет из алюминиевой бронзы и сделанные из нержавейки "деньги" – монеты в полкопейки и "полушки" – в четверть копейки. Их Совмин без меня ввел, и названия им дал "традиционные" – а как в других республиках такие монетки назовут, они сами решат. На это им четыре года отведено…

Но это все – мелочь (и я не монетки имею в виду). Союз создавался для того, чтобы повысить мощь всех республик, и на это благо дело каждая четверть бюджета перечисляла в общий котел. Из которого затем финансировалось строительство "союзных" предприятий (армия финансировалась тоже из общего котла, но там котелок отдельный был, строго для военных). А решать, где и чего строить такого "общесоюзного", должен был опять Совет, на это раз Совет Экономического Развития. Кто будет в этом Совете совещаться, каждая республика должна была решать самостоятельно, и на выбор "советчиков" был отведен год.

Но и это – мелочь. Важным было лишь то, что все республики, декларировав построение социализма главной целью, приняли законы, запрещающие гражданам грабить друг друга под видом торговли. Уже приняли. И приняли меры, не позволяющие законы эти нарушать…

Меры были разные, в смысле, в каждой республике свои. Мне в этой части больше всего понравилась Монголия: там Богдо-гэгэн объявил, что нарушителей он уважать не будет. Не буквально, но в переводе на человеческий именно это и объявил – и монголам этого было достаточно. Ну а не монголам – на них духовных руководитель влиять и не собирался, а лишь пояснил, что все немонголы в Монголии будут считаться "русскими" и их воспитывать будет уже Россия, в соответствии уже со своими законами. Ну это-то понятно было: немонгол скорее всего просто не поймет, что человека, которого Богдо-гэгэн стал "неуважать", любой монгол Богдо-гэгэном уважаемый не то что может, а просто должен убить – ну а зачем духовному руководителя массовый геноцид иностранцев?

Маньчжурия – восьмая страна, вошедшая в Союз – изначально стала "временным членом Союза", поскольку она и государством была "временным", до истечения срока аренды территории у Китая. А Арафур стал "членом-кандидатом": все "союзные" блага распространялись только на "коренное население". Евгений Яковлевич Рудаков на подписание договора привез и несколько "коренных" товарищей, работавших в его правительстве, и я очень удивился, узнав, что папуасы – не чернокожие, а разве что слегка смуглые. Впрочем, цвет кожи никого не волновал, "кандидатство" Арафур получил лишь потому, что для придания минимального соответствия законодательства "союзным стандартам" по прикидкам Евгения Яковлевича Арафуру требовалось еще лет пятнадцать. Так же, как и Конго, тоже получившей "кандидатский" статус: все же переход от племенной структуры общества к "государственной" требует как минимум смены поколений. И хорошо, если одной…

Для того, чтобы народ хотя бы понял, что такое "государство" и осознал, что этому государству от народа требуется для того, чтобы самому народу хорошо жилось. Но ведь даже в России такая "смена поколения" еще, похоже, прошла не совсем…

Поскольку Союз во внутреннее управление страной как бы и не вмешивался, Россия жила в соответствии с Конституцией, разработанной еще до подписания Союзного Договора. То есть Канцлера выбирал Съезд народных депутатов, и выбирал из числа самих депутатов. Коими, кроме выбранных самим народом, автоматически становились все члены Совета Министров. Каждый такой депутат мог предложить свою кандидатуру (в смысле, любого депутата – хотя бы и себя самого). Потом все депутаты голосовали…

Я предложил понятно кого. Условия товарищу я создал, как на самом деле работает социализм, он мало того что разобрался сам, но и другим смог объяснить. Настолько хорошо объяснить, что даже я все понял. Опыта руководящей работы ему не занимать…

Кроме моего кандидата депутаты выдвинули еще кандидатур тридцать. Демократия же! Поэтому Секретарь Съезда отсортировал список кандидатов по числу поступивших за них предложений, Съезд сначала проголосовал за тех, кого предложило меньше всего народу. И на финальное голосование было поставлено три кандидата, выдвинутых примерно равным числом депутатов – я еще застал этот момент. А вот само голосование – пропустил, поэтому Машка и прибежала, чтобы сообщить мне результат.

Я-то ждал, что выборы канцлера пройдут примерно в равной борьбе, но – фигу! За победителя проголосовало чуть меньше тысяч депутатов… то есть за победительницу, поскольку народ проголосовал на Машку. И дочь наша прибежала к нам (то есть поднялась на двадцать два этажа) даже не затем, чтобы похвастаться, а для того, чтобы "уточнить один вопрос":

– Саш, раз теперь я канцлершей буду, спросить хочу: а можно я твой указ отменю?

– Во первых не "канцлершей", а "канцелярин"… впрочем, называться ты можешь как хочешь, потому что ты теперь главная. А раз ты главная, то главное, что тебе нужно сделать – это не сломать то, что уже работает. Если ты считаешь, что отмена моего указа ничего не сломает…

– Ну опять ты так! Даже не спросишь, какой указ…

– А зачем? Если тебе нужно посоветоваться, то ты сама скажешь, а если нет, то зачем мне знать? Ты же все равно поступишь как считаешь правильным, а так как головой ты думать давно уже умеешь, то мне и волноваться не о чем. Ведь те, кто тебя выбирал, тоже головами думали – и решили, что лучше тебя никто думать не сможет. Практически единогласно решили!

Задним числом я понял, почему это произошло. Большая часть депутатов оказалась директорами "местпромовских" заводов: продукцию они выдавали "для народа", и народ их в общем-то знал – если не лично, то "по делам их", собственно поэтому-то их и выбрали делегатами. А они, в свою очередь, знали Машкины методы управления… Иосиф Виссарионович (который, как и Сергеев, получил шестьдесят два голоса), мне еще дополнительно пояснил:

– Видите ли, Александр Владимирович, многие депутаты, даже если они и сами это не осознали, внутренне считали себя как бы членами Земского Собора, участвующими в выборе нового царя. И потому подсознательно выбирали… как бы это сказать… "члена семьи правящей династии" что ли. То, что Мария Петровна ваша дочь, хотя и приемная, не то чтобы сыграло главную роль, нет, но этот факт помог им… не принимать во внимание то, что Мария Петровна – женщина, а иначе немногие согласились бы ей подчиняться. И поэтому-то и была избрана самая достойная кандидатура.

– Самая достойная?

– Безусловно. Я-то прекрасно знаю, сколь эффективно она управляла своим Госкомитетом – а ведь это как бы не треть всей промышленности России. А поскольку вы наотрез отказались от должности, я лучшей кандидатуры и не нашел бы. Больше того скажу, и мою вы предложили совершенно напрасно: при том, что я старше Марии Петровны, мне до ее опыта еще расти и расти. Сам-то я с текущими делами, возможно, и справился бы, но вот так хладнокровно признавать – и тем самым исправлять – свои ошибки я бы, наверное, не смог, а, как вы и сами говорите, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Надеюсь, правда, что уже под ее руководством я и эту науку освою, но когда… Пока же – если она не сочтет нужным меня заменить – я буду очень стараться помочь ей в столь непростой работе.

Эту сентенцию Джугашвили выдал мне вечером, когда зашел к нам уточнить, нужно ли кому-то передавать дела по "закрытым проектам": ведь все они даже по документам "никакого отношения к Совмину не имели". И дальше иметь не будут, мы с Машкой на эту тему все вопросы еще за обедом обсудили. А когда Иосиф Виссарионович ушел домой, Камилла, усевшись напротив меня в кресло, лишь покачала головой:

– Ну Иосиф и навыдумывал!

– Это ты о чем?

– Да о Земском соборе, выборах царя… Просто все уверены, что ты Машке просто не позволишь что-то неправильное сделать. А уж правильного наделать она и сама сможет. Ну так ты придумал, куда отдыхать поедем? А то у меня есть одна интересная идея…

Машке я дела передавал довольно долго, так что "отдыхать" мы отправились лишь в начале марта. За нашими младшими присматривать в Москве осталась Катенька, а мы с женой поехали в Канаду. У Камиллы появились некие идеи по поводу работы с тамошним битумом, так почему бы и не совместить приятное с полезным?

Первый завод по добыче из битума бензина-керосина был выстроен километрах в десяти от границы с США: геологи там нашли залежь "нефтяного песка" неподалеку. А в Канаду бензин возить дорого… впрочем, даже привезенный из Хабаровска с перевалкой железной дорогой через Владивосток или Дальний был дешевле местного, но в морях могут встретиться разнообразные "пираты", так что местное производство будет всяко не лишним. Так что я постановил "использовать местные ресурсы", вот завод и построился. Правда залежь там была глубоко, шахту выстроили чуть не двухсотметровую – а через год у озера Атабаска этот же "песок" обнаружили на глубине метров в пятьдесят и добывать его стали уже в карьере, что было много дешевле и удобнее, но завод переносить уже не стали. Просто дорогу проложили железную и сырье для завода по ней и возили, благо пока Русской Канаде бензина особо много не требовалось.

Добытое в карьере сырье промывали горячей водой с добавкой щелочи, и на первом этапе в осадок выпадал почти чистый песок. А всплывший битум потом смешивали с горячим керосином (который тут же, на заводе, из битума и добывался) – и на этом этапе в осадок вываливалась вместе с оставшейся водой и задержавшаяся в битуме глина. Смесь же отправлялась (большей частью все же в Ванкувер, по железной дороге в цистернах) на гидрокрекинг, который и обеспечивал народное хозяйство столь полезными керосином, бензином, маслом и соляркой… Глиной потихоньку засыпали ставшую ненужной шахту, а песок – его складывали в большую кучу. Потому что песок-то кварцевый, из него можно и силикатный кирпич делать, и стекло.

Вот только пока в ближайшем (номерном) городке строили стекольный и кирпичный заводы, песок (который от щелочи никто особо не отмывал) потихоньку превращался в монолит. В принципе, его и снова перемолоть было несложно поскольку "монолит"-то все же получался довольно "условный" и рыхлый, но из карьера сырье на нефтезавод поступало во все возрастающих количествах… Городок – по решению жителей – получил название "Хрустальная Гора": пока суть да дело, холмик из белого песка поднялся метров на полтораста, а на ядреной химии никакая трава расти не рискнула…

У Камиллы появилась идея, как увеличить производство моторных топлив из битума, используя отходы уже металлургического производства. Главным образом метан, выделяемый из коксового газа, использовать в гидрокрекинге, но для того, чтобы процесс гидрокрекинга шел хорошо, нужно чтобы серы в нефти не было, а серу Камилла придумала из нефти убирать с помощью железа. То есть она это давно придумала, в Венесуэле уже специальный завод работал – но густой битум "обессеривать" труднее, чем даже венесуэльскую нефть, и жене потребовалось что-то самой, "ручками и на месте", проверить.

Пока она проверяла, я ознакомился с процессом "ассимиляции" многочисленных эмигрантов из США. Все же нынешняя "Великая депрессия" пока еще лишь увеличивалась, и поток бегунцов только рос – а рядом с Хрустальной Горой располагался большой лагерь для иммигрантов. Которых там прежде всего лечили (больных среди иммигрантов оказывалось больше половины), затем обучали русскому языку. В теплое время года народ еще привлекался на разные стройки, в холодное – тоже привлекался, но на другие…

На небольшой (всего-то семьдесят пять километров в длину) речке под названием Чилко усиленно строился каскад гидростанций. Очень для этой цели речка подходящей оказалась. Во-первых, за эти километры падение уровня воды составляло почти четыреста тридцать метров, а во-вторых в качестве "водохранилища" там использовалось второе по размеру озеро бывшей Британской Колумбии Чилко, так что мощность каскада можно было сделать побольше трехсот мегаватт, и эти триста мегаватт вырабатывать круглый год по двадцать два часа в сутки. Правда мощность каждой из двадцати запланированных станций составляла всего шестнадцать этих самых мегаватт (просто потому что плотины ставились двадцатиметровые, дабы не затапливать все окрестности), зато четыре электростанции уже работали, а оставшиеся заработают в течение ближайшего года. При том, что и генераторы, и турбины делались тут же, в Русской Канаде и "из местного сырья". Ну, почти: хром на сталь все же возили из Кореи, но все делалось руками именно местных специалистов: среди иммигрантов немало и толковых инженеров было.

Ну а так как пока там столько электричества не требовалось, то Камилла предложила временно подобывать водород электролизом и использовать этот водород тоже для выработки бензина из битума. Для меня самым странным в этом оказалось то, что бензин при таком использовании электричества становился заметно дешевле… ну, пока это электричество в других местах не требовалось. А когда потребуется… впрочем, электролизные установки недорогие, их и на слом пустить не жалко.

Некоторые (хотя и очень немногие) американцы после пары месяцев в лагере вдруг внезапно решали, что с эмиграцией они погорячились, но было решено на такие закидоны внимания не обращать. Хотят люди обратно – никто насильно держать их не собирается. Пусть обратно в США возвращаются. И пусть рассказывают, что только в окрестностях Хрустальной Горы уже выстроены три военно-воздушных базы. Пока без самолетов… то есть самолеты туда лишь иногда прилетают, но прилетают-то они уже на всё готовое!

На самом деле простенькие грунтовые аэродромы строились буквально у каждого поселка, а рядом с городами строились аэродромы уже "настоящие", с бетонированными или асфальтированными полосами и ангарами, способными вместить "всю районную авиацию": до "каждого" не то что железную дорогу, но и грунтовку протянуть не всегда получалось. То есть всегда проходимую грунтовку: ну не чистить же зимой проселки от снега! А расстояния там все же немаленькие, но без транспорта жителей оставлять нехорошо. А вдруг кто заболеет, как к доктору добраться? Только на самолете: недорогой и доступный вид транспорта именно для таких целей очень даже неплох. Недорогой: "деревянный" биплан Поликарпова обходился в производстве около трех тысяч рублей. И доступный: завод в Новосибирске их выпускал уже по двадцать штук в неделю. В Русскую Канаду, правда, их отправляли хорошо если по дюжине в месяц, но по нынешним временам и это было очень немало.

У некоторых городов ставились и совсем уже "серьезные" аэродромы – рассчитанные на "большие" самолеты и нужные для дальних перелетов. Ну и армия тоже строила свои аэродромы – грузовые большей частью. Тоже грунтовые, но с огромными складами для всякого нужного ей добра. И тоже с ангарами, ведь большая часть транспортных машин была "деревянная", да и Поликарповские самолеты армия с удовольствием употребляла в качестве связных и санитарных – благо авиазаводы их строили в достатке.

Собственно, после Канады мы с Камиллой на авиазавод и заехали. Не к Поликарпову, а к Петлякову: в конце марта двадцать второго года он закончил испытания новенького пассажирского самолета. То есть первый экземпляр самолета самостоятельно взлетел, полетал вокруг и приземлился без нанесения ущерба окружающей действительности.

Мне самолет понравился. Даже на мой (очень искушенный) взгляд он был вполне себе "современным", да и "технические данные" вдохновляли: с тридцатью шестью пассажирами и шестью членами экипажа (включая двух стюардесс) он мог летать на две с половиной тысячи километров со скоростью чуть больше пятисот километров в час. Для России – очень нужный самолет, но у Николая оказалось немного отличное от моего мнение: