Текст книги "Проклятый город. Однажды случится ужасное..."

Автор книги: Лоран Ботти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 36 страниц)

Глава 35

Они молча шли через парк, рука об руку. Бастиан не мог вспомнить, когда последний раз шел через парк пешком, а не ехал на роликах, и было ли вообще такое хоть однажды. Но в этот вечер, когда из его носа еще шла кровь, во всем теле ощущалась невероятная слабость, а душу терзало чувство вины, он нес коньки в руке, и они казались тяжелыми, словно гири. Он даже не подумал о том, чтобы их надеть и уехать, потому что нельзя было оставлять Опаль в одиночестве. С тех пор как девочка пришла в себя, она не произнесла почти ни слова и время от времени конвульсивно вздрагивала.

Наконец она прошептала:

– Извини. Мне жаль, что так получилось.

Бастиан не ответил. Он глубоко вдохнул воздух, уже насквозь пропитанный туманом, – воздух, который он мог… видеть, а ведь не так уж часто удается увидеть воздух, которым дышишь, не правда ли?.. Этот вдох доставил ему огромное удовольствие – словно туман был реальным подтверждением возвращения в реальный мир, где он, Бастиан, сейчас идет, живой и здоровый, рядом с самой красивой девочкой в лицее, да наверняка и в Лавилле, если не во всем мире, дрожащей как осиновый лист – из-за него…

– Это из-за меня, – сказала Опаль. – Это я виновата. Мне не стоило тебя в это втягивать. Даже не знаю, что на меня нашло… – Она вздохнула и неожиданно добавила: – А еще эта Анн-Сесиль… сука!

С последним определением Бастиан не мог не согласиться. Если бы Опаль и Жан-Робен ее послушали, он бы сейчас очнулся где-нибудь в одном из закоулков лицея или в каком-нибудь классе, не помня, как туда попал. Но, к счастью, не прошло и минуты, как он пришел в себя – слабый, растерянный, с гудящей головой, еще заполненной обрывками слов и образов. Анн-Сесиль к тому времени уже успела что-то наплести двум другим, но очевидно было, что ее авторитет «великой волшебницы» сильно померк в их глазах.

– Но никто не мог предвидеть, что все так обернется, – продолжала Опаль, и Бастиан не стал ее перебивать, потому что такая Опаль, которая была его ровесницей и говорила дрожащим голоском, нравилась ему гораздо больше. – Мы даже представить не могли, что у тебя такая сила!

Сейчас они шли вдоль парковой ограды, и Бастиан помрачнел – где-то здесь он три дня назад видел толпу полицейских. Сейчас он снова ощутил странное недомогание – этот парк часто являлся ему в ночных кошмарах… К тому же он вспомнил одну из статей по поводу недавнего дела, которую прочитал на днях: «Жестокое убийство подростка в городском парке…»

Может быть, этот подросток был одним из тех, кто сегодня говорил с ним во время спиритического сеанса?..

Бастиан отвел взгляд от ограды и увидел стройную женщину в небесно-голубом спортивном костюме, бегущую по аллее. Ее белокурые волосы были собраны в конский хвост, на шее висел ай-под. Казалось, она выбежала в парк прямо из какого-то американского фильма. Зрелище было красивое и для здешних мест даже немного экзотичное, словно кусочек совершенно другой жизни, далекой от туманов Лавилль-Сен-Жур.

– У меня нет никакой силы, – наконец сказал он.

– Как это нет?!

– Какую силу ты имеешь в виду? Силу вызывать мертвых?

– Ну да. Хотя бы это… а возможно, и многое другое.

Бастиан остановился.

– Опаль, послушай…

И в первый раз за все время знакомства взял ее за руку. Неожиданно он и впрямь почувствовал себя сильным, гораздо сильнее подруги. То, что произошло недавно в заброшенном театре на чердаке «Сент-Экзюпери», словно вывело его из оцепенения, в котором он пребывал с самого приезда в Лавилль. В больших зеленых глазах Опаль, устремленных на него, читались удивление и некоторый страх, словно она чувствовала произошедшую в нем перемену.

– У меня нет никакой магической силы, ты понимаешь? То, что произошло сегодня, было… какой-то аномалией. Случилось что-то необъяснимое, но это не имеет никакого отношения к силе. Я даже не знаю, как это назвать…

– Но ты же сам ви…

– Сила – это что-то такое, чем человек может управлять, – перебил Бастиан. – Что-то, что ему помогает. Сила – это преимущество…

Он замолчал, подыскивая слова. Мимо них проехал велосипедист. Бастиан краем глаза взглянул на него; тот был в бейсболке, очках и слишком широких джинсах. Однако ему почему-то показалось, что он знает велосипедиста. Белокурые волосы, какое-то постоянное напряжение во всем теле, заметное даже сейчас, когда человек склонялся к рулю велосипеда… Мандель? Да нет, не может быть. Ему померещилось из-за тумана и… всего остального.

– Нет, это никакая ни сила, – продолжал Бастиан. – И не дает никаких преимуществ. Иначе мы… ну, например, смогли бы узнать, почему твой брат… это сделал.

– Но что тогда?

– Ну… какая-то энергия. Здесь происходят… разные вещи. Странные события. Ну, ты знаешь…

Опаль снова вздохнула, и по ее лицу Бастиан догадался, что она рассказала ему не так много о себе, как он думал раньше.

– Помнишь, ты сама мне написала по «аське», в самый первый вечер: Лавилль делает с людьми разные вещи… не очень хорошие.

Она кивнула.

– Значит, ты должна понять, в чем дело… Сила не у меня. Она у города. И это не та сила, которой я бы для себя хотел… И для тебя тоже.

Со всей наивностью своих двенадцати лет он колебался: стоит ли говорить ей о психической энергии, о борьбе сил добра и зла, обо всех этих философских концепциях, которых он не мог объяснить, но об истинности которых догадывался – даже здесь, в сердце Лавилль-Сен-Жур.

– И я уверен, что город каким-то образом управляет всеми этими событиями…

Бастиан невольно огляделся по сторонам. Было уже темно, и в какой-то момент ему показалось, что деревья, дома, прутья ограды ожили и сейчас внимательно слушают разговор, незаметно склоняясь над ними, чтобы не упустить ни единого слова.

– Я знаю, – тихо сказала Опаль. – Всего несколько дней назад здесь нашли одного мальчишку… он был насажен на прутья ограды.

На мгновение Бастиан закрыл глаза. Полицейские, которых он видел здесь совсем недавно… значит, вот что случилось…

Бастиан решил, что пора ей все рассказать: и про «мадам Патош» с ее «всяяя-ааакие ве-ееещи…», и про фразу «Однажды случится ужасное», и про кошмары, и про садовые качели… Он подвел Опаль к скамейке и начал рассказывать. Бастиан говорил, не останавливаясь, почти четверть часа. В заключение он сказал:

– Надо, чтобы все поняли, что здесь происходит. У нас нет другого выбора. Не спрашивай почему, но… мы должны это сделать.

– Но как?! Я… я боюсь. Что, если портал между мирами закрылся не полностью? Я имею в виду – после сегодняшнего… сеанса?

У Бастиана тоже были похожие опасения: ему казалось, что белые тени незаметно за ним следуют.

– Я еще не знаю, Для начала я продолжу разговор с «Жюлем Моро». К тому же мне придется поговорить с родителями…

– С родителями? Но зачем?

– Мне почему-то кажется, что я здесь уже был. Мне снилось что-то похожее… я не помню точно, но какие-то здешние места мне кажутся знакомыми. Когда я хожу по улицам, у меня… как это называется… дежавю. Особенно здесь, в парке. И еще – у собора с горгульями. Не знаю, как он называется…

– Сен-Мишель?

– Да, наверно… Когда я его в первый раз увидел, он напомнил мне собор из моих снов. Там тоже были горгульи над входом…

– И когда ты просыпаешься, то почти ничего не помнишь?

Бастиан помедлил, потом произнес:

– Во всех этих снах есть какой-то человек… всегда один и тот же. И иногда мне кажется, что это одновременно и я сам… то есть таким бы я мог стать, если бы сошел с ума…

Неожиданно Опаль улыбнулась. На ее щеках появились ямочки, а нос слегка наморщился; это придало ей сходство с Самантой из «Моей любимой ведьмы».

– Да нет, ты пока не сошел с ума. Ты, конечно, меня сегодня малость напугал… но ты не сумасшедший. В этом я уверена.

Сразу вслед за этим произошло нечто волшебное и совершенно неожиданное здесь, в туманном сумраке Лавилля, под темной аркой древесных крон, среди замкнуто-настороженных домов: Опаль слегка погладила Бастиана по щеке, потом обняла, положила голову ему на плечо, а по прошествии нескольких секунд осторожно коснулась его губ своими губами.

Глава 36

– А ты любишь туман?

Этот вопрос вызвал недовольную гримасу на толстом лице Рози Менгиронд, которой очень подходила ее фамилия. («Здоровенная, как менгир, и круглая, как колесо» [12]12
  Менгиры – «стоячие камни», связанные с ритуалами друидов, сохранившиеся на территории Франции (особенно в Бретани), а также Англии и Уэльса. Rond, вторая часть фамилии, по-французски означает «круглый».


[Закрыть], – говаривал ее папаша каждый раз, когда был в хорошем настроении, то есть в среднем пару дней в году.) Рози подняла глаза от миски, в которой взбивала яйца для омлета, и повернулась к окну. Дженни Бертеги на цыпочках стояла перед окном, опираясь руками на кухонную раковину, и разглядывала туман, уже сгустившийся в саду.

По мнению Рози Менгиронд, Дженни была самым несносным ребенком из всех, за которыми ей приходилось присматривать, а уж за тридцать с лишним лет работы горничной, кухаркой, прачкой и садовницей в одном лице, короче говоря, «помощницей по хозяйству», она на каких только мелких паршивцев не насмотрелась!

Во-первых, девчонка была смазливой. Не то чтобы Рози ревновала ко всем представительницам слабого пола, которым с внешностью повезло больше, чем ей (таких приходилось девяносто девять на сотню), но у «этой» красота была какой-то… раздражающей. Во-вторых, «дочка легавого», как презрительно называла ее Рози (она никогда не испытывала особого почтения к силам правопорядка, потому что здесь, в Лавилле, все проблемырешались с помощью… других сил), относилась к тем невыносимым почемучкам, которые постоянно задают самые дурацкие вопросы: почему трава зеленая? что такое облака? почему вот это считается красивым, а то – некрасивым? И так целый день. Свихнуться можно!

И наконец, у нее была не менее раздражающая манера «тыкать» всем подряд.

Кажется, она опять что-то спросила? Ах да, про туман…

– А чего мне его любить или не любить? – сердитым голосом произнесла Рози. – Я с ним всю жизнь прожила. Ты еще спроси, нравится мне здешний собор или там парк.

Дженни обернулась и посмотрела на нее – сначала удивленно, потом… как-то странно.

– Ну, я вот тоже постоянно вижу то солнце, то дождь, – с важностью сказала она, явно подражая тону взрослых (а голосок все равно был цыплячий). – Но солнце я люблю больше.

Господи, до чего ж она надоела – хуже горькой редьки! Нет, в этом доме долго не выдержать… Надо что-то придумать. Сначала спровадить девчонку. Ох, потом ведь заявится мамаша!.. Тоже та еще штучка: со своим акцентом а-ля Джейн Биркин, белобрысыми патлами, забранными в конский хвост, и набором дурацких комбидресов всех цветов радуги… Интересно, с каких пор полицейские женятся на Барби-спортсменках?..

О-ля-ля… нет, так не годится. Совсем не годится!

– Скажи-ка, – обратилась она к Дженни, – у тебя ведь еще остались домашние задания на вечер? Твоя мама говорила, что да… Так вот, не хочешь ли ты пойти к себе в комнату и сесть за уроки?

Дженни слегка пожала плечами.

– Так что давай-ка, поторопись. А иначе что я скажу твоей маме, когда она вернется со своего… джоггинга? – Последнее слово Рози буквально выплюнула – произнесла с таким отвращением, словно это была муха, случайно залетевшая ей в рот.

Она проследила взглядом за девчонкой, пока та нехотя шла к двери, и отвернулась, лишь когда Дженни вышла в коридор.

Довольная собой, Рози взглянула на часы. Ровно шесть. Значит, ждать как минимум еще полчаса. Сегодня был один из самых плохих дней: два раза в неделю Барби-спортсменка ездила в Дижон, где что-то преподавала в университете (куда катится мир, если университетские преподаватели выглядят как старлетки!), и возвращалась домой позже, чем обычно. Поскольку не могло быть и речи о том, чтобы пропустить ежедневный джоггинг, она лишь ненадолго забегала в дом, чтобы переодеться, и мчалась в парк, одержимая заботой о своей драгоценной фигуре. («Ваши блюда очень вкусные, мадам Менгиронд, но для меня слишком калорийные!» – как-то заявила она после несчастного омлета за весь вечер. Умереть не встать!)

А ты любишь туман?

Тьфу! Даже когда эта пискля ушла, от ее вопросов в ушах звенит!

Однако Рози, сама не ожидая того, машинально подошла к окну и остановилась, глядя в сад. Он еще не был освещен, хотя разглядеть в нем что-то можно было лишь с большим трудом: куст, каменный портик, ствол дерева, скамейку, над которой только что скользнула прядь тумана…

Или это был не туман?

Ей померещилось или за скамейкой действительно что-то шевельнулось?

Рози недоверчиво моргнула. Нет, в самом деле, там что-то было. Недолго думая, она решила выйти и посмотреть – иначе пришлось бы долго терзаться от неудовлетворенного любопытства, и это не привело бы ни к чему хорошему. К тому же ее было не так-то просто удивить или напугать – Рози-стойкую-как-менгир. Даже наоборот: она никогда не упускала случая выпустить наружу свой гнев, тлеющий, но никогда не угасающий у нее внутри, из-за которого вся жизнь была для нее огромным полем битвы.

Рози вооружилась большим кухонным ножом и фонариком и с необыкновенной для своей комплекции быстротой устремилась к выходу. Она не шла, а катилась, словно огромное пушечное ядро.

Перед тем как выйти, она включила наружное освещение. Лучи прожекторов осветили живую изгородь и газон, и тень огромного дерева накрыла почти полдома. Стоя на крыльце, Рози втянула ноздрями воздух пополам с туманом и повернулась к тому кусту, за которым что-то заметила.

– Эй, кто там? Я тебя видела, так и знай!

На самом деле она ничего определенно не видела – ни тогда, ни сейчас. Но она ощущала чужое присутствие. Рози не обладала большим умом, однако за пятьдесят с лишним лет, прожитых в тумане, у нее развилось некое шестое чувство, позволяющее различить тех, кто в тумане скрывается. И сейчас там кто-то был – она в этом не сомневалась. Кто-то, настроенный совсем не дружески. Что ж, тем лучше: у нее было отвратительное настроение (по правде сказать, оно почти не улучшалось с 2002 года, когда Ле Пен победил на выборах), и мысль о том, что ей удастся поймать паршивца, собиравшегося тайком проникнуть в дом, приятно горячила ей кровь.

Она спустилась по трем ступенькам и направилась к живой изгороди, одновременно водя фонариком из стороны в сторону и пытаясь что-нибудь различить – например, чье-то лицо среди листьев.

Она была на полпути к своей цели, как вдруг ее внимание привлекли красные девчонкины качели. Рози не смотрела на них, но боковым зрением уловила что-то необычное – как будто ей в глаз попала раздражающая соринка. Она сменила направление и направилась к качелям, по-прежнему сжимая в руке фонарик, настроенная как никогда решительно.

Но по мере того, как она подходила ближе и качели выступали из тумана все отчетливее, Рози чувствовала, как ее сердце сжимается все сильнее. Весь ее боевой пыл улетучился, как будто Рози-воительница осталась стоять на крыльце, отправив сражаться вместо себя ту восьмилетнюю Рози, какой она сама себя помнила, – девчонку, которую отец лупил ремнем, а мать строго-настрого предупреждала: после шести вечера из дома ни ногой!

Этого не может быть… но что, если это оно?..

Всего в течение нескольких секунд, показавшихся ей нескончаемыми, Рози полностью лишилась способности действовать. Ее глаза были прикованы к тому… предмету, что лежал на качелях. Ледяной страх сковал ее с ног до головы.

А ведь она знала! Она догадывалась, что что-то готовится… Она жила здесь слишком долго, чтобы этого не заметить: нынешней осенью туман был не совсем обычным. Пульсирующим… почти живым. Когда туман начинал вот так пульсировать… почти шептать, это означало, что нечтоснова пробудилось. Нечто, превращающее ваши сны в кошмары, заставляющее вас цепенеть, словно от холода. И вы невольно вспоминали наставления родителей (даже если были уже взрослыми): никогда не разговаривать с незнакомцами!

Нечто, обитавшее в тумане… белое, мертвое и… не мертвое, шелестящее, словно опавшие сухие листья на кладбище…

И вот это нечто только что положило бычье сердце на качели Бертеги… на девчонкины качели. Потому что именно ей оно и предназначалось.

Нечто по-прежнему было здесь, в саду.

Рози резко обернулась.

О да, оно было здесь! И Рози знала его имя: Зло!

Зло – в нескольких метрах от нее!

Замерев возле качелей и чувствуя, как тяжело бьется в груди сердце, Рози обвела взглядом деревья, кусты, круглые каменные вазоны с цветами, за которыми Барби заботливо ухаживала. Затем посмотрела вверх, но ничего не смогла разглядеть: сумрак и туман подстроили ей смертельную ловушку… Однако она чувствовала: Зло совсем близко!

Рози попыталась собраться с духом – надо было сделать хоть что-нибудь, чтобы стряхнуть оцепенение! Нельзя было оставаться рядом с качелями, на которых лежал этот кошмарный кусок мяса, утыканный иголками… Кто знает, может быть, в следующую секунду он начнет ритмично пульсировать – на том самом месте, куда девчонка ежедневно плюхается своей маленькой вертлявой задницей!.. Бум-бум… бум-бум…

Однако Рози тут ни при чем, и ей ничего не грозит – в этом она была уверена. К тому же она без всяких размышлений – каким-то дальним краешком сознания, который продолжал работать, когда все остальное было парализовано страхом, – решила, едва лишь увидев сердце, лежащее на доске качелей, что никогда и никому об этом не скажет. Даже своему Морису. Даже родителям. Во-первых, потому, что это не ее дело; во-вторых, если онособирается забрать кого-то этой зимой, то пусть забирает эту пришлую девчонку. В конце концов, незачем посторонним вмешиваться во внутренние дела Лавилля!

Однако сейчас ононаблюдало за ней, оставаясь где-то поблизости. Что же делать?

Рози решила, что попробует вернуться в дом. Медленно, почти крадучись, как если бы обычная ходьба могла привести к чему-то неожиданному – например, к тому, что на нее из кустов выпрыгнул бы белый призрак с горящими глазами, – она шла к дому, сжимая фонарик в руке, словно это было оружие. На половине пути она резко обернулась, чтобы убедиться, что никто ее не преследует. Но сад у нее за спиной был неподвижен и погружен в полумрак. Ничего не изменилось… почти ничего: лишь из клубов тумана выступили узкие белые отростки, похожие на вытянутые руки или щупальца. Они слабо колыхались, словно пытались нащупать что-то вслепую.

Рози вздрогнула и застыла на месте в напряженном ожидании. Что, если я сейчас кого-то увижу? Что, если эти руки протянутся еще немного дальше?Ответа у нее не было. Тело больше не подчинялось рассудку, да тот и сам был не в состоянии отдавать приказы. Нужно во что бы то ни стало добраться до дома, запереться, забыть обо всем… И подождать, пока вернется Барби со своего джоггинга, прежде чем снова высунуть нос на улицу.

Она снова двинулась к дому, твердо решив избегать каких-либо столкновений. В руке у нее был нож, но чем он мог помочь?..

Оставалось примерно десять метров… Всего-то пятнадцать шагов… ерунда. Пятнадцать шагов – пятнадцать секунд. Ну, двадцать. Ононе схватит меня… онопришло не за мной…

Рози считала в уме шаги. Девять… восемь… Господи боже, ну вот и она, дверь! Уже можно дотянуться до ручки…

И вот тогда она его заметила. На седьмом шаге. Среди ветвей и тумана тусклый свет прожекторов высветил белокурую прядь… и два глаза – самые холодные из всех, какие Рози Менгиронд когда-либо видела в своей жизни!

Глава 37

Бертеги не пришлось долго ждать о баре отеля «Золотая виноградина». Через пять минут после того, как он назвал себя у стойки администратора, Николя Ле Гаррек торопливо спустился вниз, как будто боялся, что полицейский решит провести разговор у него в номере, а не в баре. Такой вариант не слишком нравился Бертеги: здешний джаз-бар отличался изысканной атмосферой лондонских аристократических клубов, и он явно предназначался для благородных посетителей, привыкших к конфиденциальным беседам.

– Выпьете что-нибудь? – спросил Бертеги вместо приветствия.

Ле Гаррек сел на соседний табурет и удивленно взглянул на бокал с янтарной жидкостью, стоящий перед комиссаром.

– А я думал, полицейские не пьют на службе.

– Вам бы стоило больше узнать о полицейских. Это могло бы оказаться для вас полезным – при написании книг. К тому же сегодня моя служба закончится сразу после нашего разговора. У меня был тяжелый день.

– Это видно, – сказал Ле Гаррек серьезным тоном. – Выглядите действительно неважно.

Бертеги пристально посмотрел на него и после некоторого молчания заметил:

– О вас то же самое можно сказать.

– Я сегодня похоронил мать. Это не слишком способствует хорошему самочувствию.

Он жестом подозвал бармена и заказал коктейль «Манхэттен».

– Кстати, как вам церемония? – на этот раз уже с явной иронией спросил Ле Гаррек.

Бертеги проигнорировал вопрос.

– Я знаю одну женщину, которая сегодня тоже неважно себя чувствует, – сказал он. – Она похоронила сына. Он был найден мертвым в парке несколько дней назад. Точнее, на ограде парка. Насаженным на стальные прутья.

Ле Гаррек коротко кивнул, не отрывая глаз от бармена, готовящего коктейль.

– Да, я слышал об этом… действительно кошмарная история.

Словно аккомпанемент к этой фразе, внезапно раздалось душераздирающее пение Билли Холлидей.

– А вы заходили в парк после приезда? – спросил Бертеги.

– Нет. Эта часть моего паломничества еще не выполнена. Здесь, вокруг отеля, вполне хватает зелени. Есть очень приятные места для прогулок. Как и во всем городе, если вы заметили…

Да, Бертеги заметил это уже в первые дни после приезда. Заметил и некоторые особенности географического расположения города: на возвышенных плато выделялись четыре точки, расположенные на одинаковом расстоянии одна от другой по окружности вдоль его внешней границы: на одной оси – отель «Золотая виноградина» прямо напротив Талькотьера и на поперечной оси – шикарный квартал Монсерно напротив рабочего квартала Вресилль. Сердце Лавилль-Сен-Жур казалось почти осязаемым на пересечении этих двух линий. Самое интересное, что в этом месте как раз и находился городской парк, точнее, та его часть, которая примыкала к территории лицея «Сент-Экзюпери».

– Я приступаю к официальному расследованию обстоятельств смерти вашей матери, – сообщил Бертеги.

– Я не удивлен. Насколько я понимаю, вы с самого начала собирались это сделать.

Ле Гаррек слегка коснулся своим бокалом бокала комиссара – «чин-чин», – затем сделал небольшой глоток и, повернувшись к бармену, приветственным жестом приподнял бокал.

– Могу я узнать, что побудило вас принять такое решение? – вслед за этим спросил он у Бертеги.

– Кое-какие свидетельские показания.

– Понимаю.

Некоторое время Ле Гаррек пристально разглядывал свой бокал. В мягком приглушенном освещении бара Бертеги показалось, что Одиль Ле Гаррек только что материализовалась прямо у него на глазах. Затем Ле Гаррек повернул голову, и ощущение исчезло.

– Больше вы мне ничего не скажете?

– Пока нет. Зато я хотел бы от вас кое-что услышать. Где вы были в ночь на третье октября?

Ле Гаррек улыбнулся с заметным разочарованием.

– Я не перерезал телефонные провода в доме матери, если вы это имеете в виду…

– Нет, я имею в виду именно то, о чем спросил: где вы были в указанное время?

В тоне Бертеги отчетливо звучало: шутки кончились.

– Я был здесь. У себя в номере.

– Это действительно так?

– Полагаю, вы можете проверить у администратора…

– Хм…

Бертеги отпил немного виски и потер подбородок.

– Вы знаете не хуже меня, что в отелях вроде этого постояльцы приходят и уходят, когда им вздумается, не отмечаясь у дежурного администратора. В крайнем случае, можно незаметно проскользнуть мимо него или подождать, пока он куда-нибудь отлучится на пару минут. Я уверен, что, если бы кому-то понадобилось выйти незамеченным, он нашел бы для этого сотню способов.

– Вы правы. Но мне больше нечего вам сказать.

Бертеги с легким раздражением отметил, что Ле Гаррек нисколько не обеспокоен.

– А где вы были пятого октября? Точнее, вечером этого дня, около одиннадцати?

– Пятого? – переспросил Ле Гаррек. – Почему именно пятого?

– В тот вечер произошел… несчастный случай в парке.

– Вы… вы действительно думаете, что я мог совершить нечто подобное?! Кстати, что конкретно? В газетах писали о несчастном случае… и вы сами только что сказали…

– Я пока ничего по этому поводу не думаю, месье Ле Гаррек. Я просто выполняю свою работу.

– Понимаю. Но вынужден вас разочаровать: в то время я был на вечеринке у старых школьных друзей. У Рошфоров.

– Рошфор – директор «Сент-Экзюпери»?

– Да, он самый. Вы его знаете?

– Я встречался с ним. По поводу вас, кстати. Точнее, я искал информацию о прошлом вашей матери.

Бертеги ожидал какой-то реакции собеседника, но напрасно. Писатель лишь слегка повернул голову в сторону единственной посетительницы бара – пикантной, но слишком вызывающе одетой брюнетки.

– Думаю, вы не слишком удивитесь, если я скажу, что не испытываю ни малейшего желания ворошить прошлое, – проговорил Ле Гаррек.

– В самом деле не удивлюсь. Но я считаю, что это неправда. Вы приехали сюда, после столь долгого отсутствия, вовсе не затем, чтобы писать роман, действие которого происходит в Бразилии. Мне кажется, что вы ищете здесь именно прошлое.

– Скорее это оно ищет меня. – Ле Гаррек хмыкнул и сделал хороший глоток коктейля.

– У меня также есть несколько вопросов к вам по поводу вашей семьи, – продолжал Бертеги, оставив без внимания замечание писателя.

Ле Гаррек ничего не сказал, но его лицо слегка омрачилось.

– Начнем с вашего отца.

– Вот этого я и боялся, – произнес Ле Гаррек, массируя пальцами веки. – И ожидал чего-то такого с первой нашей встречи. Ну и что вы хотите знать о моем отце?

– Сколько лет вам было, когда он умер?

– Четыре года или пять… – Он нахмурился, вспоминая. – Пять лет.

– Вы его помните?

– Смутно… очень смутно. Я даже не уверен, что найдутся какие-то фотографии или воспоминания, с помощью которых я мог бы… восстановить какие-то эпизоды. Думаю, так обстоит дело со всеми детьми, потерявшими родителей слишком рано…

– А что вы знаете об автокатастрофе?

Ле Гаррек резко повернулся к комиссару, словно хотел сказать: «Давайте, наконец, поговорим как мужчина с мужчиной!»

– Послушайте, комиссар. Я не знаю, чем вызван ваш интерес к событиям тридцатилетней давности, и не понимаю, что вы надеетесь отыскать… Но моя мать умерла несколько дней назад. Как вы помните, я видел ее останки, и не могу забыть этого зрелища до сих пор, если уж говорить начистоту… Этим утром я ее похоронил. Я совершенно вымотан всем этим, и сегодня, чтобы хоть немного снять усталость, попросил о свидании… – Он мельком взглянул на часы. – До него, кстати, осталось меньше часа… Так вот, я пригласил на свидание самую очаровательную из женщин, каких я встречал в течение нескольких последних лет… Может быть, мы перенесем этот разговор на другое время? Скажем, на завтра?

Бертеги слегка подвинулся к собеседнику – точнее, противнику, поскольку комиссар относился к этому разговору как к допросу подозреваемого, – и тем же тоном мужской доверительности произнес:

– Знаете что, месье Ле Гаррек? У меня есть смутное подозрение, что вы скрываете вещи, которые я хочу знать. Кроме того, вы в некоторой степени страдаете звездной болезнью, что не может меня не раздражать. Но, несмотря на это, вы мне нравитесь. Не спрашивайте почему, поскольку я и сам этого не знаю… можно сказать, я чувствую к вам расположение чуть ли не вопреки самому себе, – но это так.

Проблема, однако, в том, что во всей этой истории очень много темных пятен. Очень обширных. И вот что я вам скажу: да, мне известно, что вы сегодня похоронили мать, но, если уж вы находите в себе достаточно сил, чтобы удовлетворить свое либидо меньше чем через час, думаю, вы найдете немного сил и для того, чтобы удовлетворить мое любопытство.

Пару минут оба мужчины молчали.

– К тому же, – добавил Бертеги, – думаю, лучше будет договорить сегодня здесь, чем завтра – в полицейском участке.

Ле Гаррек сдался первым, улыбнувшись, как побежденный, признающий превосходящую силу соперника.

– Ну, хорошо. Так что вам сказать по поводу той автокатастрофы?.. Я почти ничего не знаю. Знаю только, что у машины отца отказали тормоза. Она вылетела на обочину, врезалась в дерево и загорелась… Все.

– А что вы скажете о Вильбуа?

Ле Гаррек почти не отреагировал – лишь коротко моргнул, и мускулы его лица чуть напряглись. Но Бертеги смотрел на него очень внимательно и ничего не упустил. Он больше не слышал голоса Сары Воэн, зазвучавшего после Билли Холлидей, не замечал брюнетки, переместившейся из-за стойки бара за столик недавно вошедшего человека в деловом костюме – судя по красноватому цвету лица, местного винодела. Комиссар как будто находился в темной комнате, единственный источник света в которой был направлен прямо в лицо его… да, противника. Это был не слишком резкий, но неумолимый свет.

– Вильбуа, – повторил Ле Гаррек. – Что именно вы хотите знать?

– Ваша мать познакомилась с ним вскоре после смерти отца, если я правильно понял?

– Вы проделали хорошую работу, комиссар. Особенно если учесть, насколько здешние люди скрытны… Однако здесь вы ошибаетесь. Все говорит о том, что она была его любовницей раньше.

– Именно поэтому вы в конце концов порвали с матерью?

Теперь Ле Гаррек не скрывал своей подавленности, поскольку в данном случае она была объяснима и даже давала ему некоторые преимущества. Глядя на оливку в своем бокале, он произнес:

– Мне никогда не нравился Вильбуа. И уж тем более после того, как я обо всем узнал… Но у нас матерью и до этого были напряженные отношения. Всегда…

– А с ним?

– Вообще никаких. Мы даже не разговаривали.

Бертеги вспомнил слова Джионелли: «Странный он был – никогда слова не скажет, даже не посмотрит на нас… Выпьет свой шоколад – и был таков…»

– Но он любил вашу мать, не так ли?

– Полагаю, да.

– А она?

– Я долгое время думал, что она остается с ним, потому что его боится, – он был жестокий человек, скорый на расправу… Но потом я понял, что все было сложнее.

– Как именно?

– Она тоже его любила. По-своему. Они любили друг друга – каждый на свой лад.

Голос Ле Гаррека был почти бесстрастным, но Бертеги скорее ощутил, чем услышал, всю горечь, звучащую в этих простых словах. И ее понял. В сущности, именно поэтому Ле Гаррек, несмотря на свою слегка преувеличенную мрачно-байроническую манеру держаться (плутонианин, без сомнения – так бы квалифицировала его Сюзи Блэр), не вызывал у Бертеги неприязни – комиссар видел в нем прежде всего ребенка с несчастным, искалеченным детством. Участь таких детей всегда вызывала у него сострадание.

Однако подобная характеристика часто встречалась в личных делах преступников, с которыми ему приходилось иметь дело, и об этом он тоже не забывал.

– Да, понимаю. Вы что-нибудь знаете о роде занятий Вильбуа?

– Не слишком много. Я не собираюсь от вас скрывать, что он был игрок и принадлежал к преступному миру. Тем более что вы наверняка это уже знаете. К тому же, видимо, он был довольно ловкий преступник.