Текст книги "Проклятый город. Однажды случится ужасное..."

Автор книги: Лоран Ботти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 36 страниц)

– Он привлекался по «делу Талько», не так ли?

Ле Гаррек впился взглядом в комиссара.

– Вы в самом деле в это верите?

Такая внезапная заинтересованность немного удивила Бертеги.

– Я вам уже говорил: я ни во что не верю. Я веду расследование.

– Хм… я не знаю, делал ли он что-то для них или вместе с ними… Но, во всяком случае, могу вам сказать, что у нас дома я их никогда не видел.

Бертеги уже наполовину сдался. Однако сейчас он расспрашивал Ле Гаррека как простого свидетеля, причем в неслужебной обстановке. Невозможно было промариновать его здесь восемь часов, светя лампой в глаза, и тем более заставить подписать показания…

– Вы помните, при каких обстоятельствах Вильбуа уехал? Или… исчез?

– Нет. Я в то время был на каникулах у дедушки с бабушкой, на юге. Когда я вернулся, мать мне сказала, что они расстались, на этот раз навсегда, и он уехал. Мне тогда было шестнадцать.

– С того времени вы слышали о нем?

– Нет, никогда.

– Хм… Скажите, месье Ле Гаррек, почему вы так долго не появлялись в Лавилле? Почему не поддерживали отношений с матерью?

– Странные вопросы вы задаете, – неожиданно сказал Ле Гаррек. – У меня такое ощущение, что я говорю со своим психоаналитиком, а не с полицейским, ведущим служебное расследование, связанное со смертью моей матери.

Его сарказм не ускользнул от Бертеги.

– Ваша мать принимала участие в черных мессах? – прямо спросил он.

Ле Гаррек быстро огляделся по сторонам, словно для того, чтобы убедиться, что никто их не слышит. Затем снова взглянул на Бертеги, и комиссар подумал, что прежде не видел на его лице столь сурового выражения.

– Будем считать, что я не слышал этого вопроса, комиссар. Не сегодня, во всяком случае. Есть нечто негуманное в том, чтобы подозревать ее… в подобных ужасах – и тем более у меня об этом спрашивать. И вот еще что, к вашему сведению: если вы копаете в этом направлении, если действительно хотите настолько углубиться в прошлое только потому, что кто-то в неудачное время перерезал телефонные провода в доме моей матери, вы натолкнетесь даже не на каменную стену. На скалу.

Бертеги никак не отреагировал на эти слова и тем же ровным тоном задал следующий вопрос:

– Что находится в подвале ее дома, месье Ле Гаррек?

Писатель взглянул на часы и встал с табурета.

– Я не могу больше заставлять ждать мою подругу, – мягко сказал он. – Боюсь, нам придется продолжить позже.

– О, в этом можете не сомневаться, месье Ле Гаррек. Кстати, я недавно опечатал подвал. Ни вы, ни кто-либо другой теперь не имеет права туда спуститься.

Ле Гаррек положил под свой бокал пару мелких купюр и, не теряя спокойствия, сказал:

– Полагаю, вы не сознаете, на какую зыбкую почву ступаете, комиссар. Вы не представляете себе реалии этого города. Не знаете, на что он способен. Так что я бы на вашем месте укрепил свои тылы. Серьезно советую вам это сделать.

– Это угроза?

Ле Гаррек взглянул на Бертеги с грустной улыбкой.

– Конечно, нет. Угрожать – это совсем не в моем стиле. Скорее это некий прогноз. В его точности я уверен.

Глава 38

Она меня поцеловала…

Она меня поцеловала, и это было волшебно.

Бастиан повторял про себя эти две фразы в течение нескольких минут, после того как простился с Опаль и в одиночестве направился к дому. В эти минуты он вновь и вновь переживал случившееся чудо, словно повторно просматривал кадры фильма в замедленном режиме: невероятное удивление от прикосновения губ Опаль, ее щекочущее теплое дыхание на своих губах, лихорадочный стук собственного сердца, их неумелые языки, сначала неуверенные, потом все более настойчивые, но все же скованные стыдом и страхом неопытности, – даже если они позволяли свои телам действовать самостоятельно, не рассуждая, они все равно как будто запутывались в собственных руках и ногах. Да, они целовались и даже немного соприкасались языком, и эта бесспорная истина вызывала у Бастиана опьянение: после слишком резкого и неожиданного прыжка вверх маленький зверек в его груди теперь словно парил где-то вдали от мира, словно альбатрос высоко над морем. И Бастиан парил вместе с ним, глубоко вдыхая божественно свежий морской воздух. Он вспоминал прижавшееся к нему тело Опаль и ее шепот: «О, Бастиан, мне так страшно…» – и свои собственные слова, которыми он пытался ее ободрить и утешить, призвав на помощь всю свою убедительность…

Это было чудесно… это было волшебно… это…

Это моя улица!

Внезапно он осознал, что стоит уже метрах в пятидесяти от своего дома, и почувствовал себя словно всадник, на полном скаку вылетевший из седла. Был уже поздний вечер. Бастиан осторожно потрогал нос – кажется, он немного распух. («Надо же, в первый раз целуюсь с клоуном!» – пошутила Опаль, и они оба расхохотались, даже слишком громко, пытаясь избавиться от страха и напряжения.) Ну что ж, придется сочинить байку о новой драке с Манделем… Да, это хорошая идея, подумал он и решительным шагом направился к дому, гордый собой. Однако, приблизившись, он почувствовал сначала удивление, а потом легкое беспокойство – в окнах не горел свет. Из-за этого дом, окутанный сумраком и туманом, производил мрачное впечатление.

Когда Бастиан вошел в холл, его тревога усилилась: коридор был погружен в темноту, в кухне света тоже не было. Мать куда-то ушла? Он знал, что отца сегодня не будет – тот на три дня уехал на какую-то стажировку, – но мать наверняка послала бы ему эсэмэску, если бы ей неожиданно понадобилось зачем-то уйти.

Бастиан зажег свет и негромко произнес:

– Мам?..

Никакого ответа. Коридор, на стенах которого висели картины Каролины Моро, изображавшие разноцветные облака, наполняла та необыкновенная тишина, которая может быть только в провинциальном городе осенним вечером. О недавнем присутствии матери говорил лишь аромат свежей выпечки, заполнивший весь дом.

Бастиан поставил в угол рюкзак и ролики и обошел все комнаты одну за другой. Никого.

Настроение у него упало, сердце тревожно сжалось. Парящий альбатрос превратился в ворона – и ворон с хриплым карканьем уселся на одно из деревьев в глубине сада. Потому что ведь именно там мама была, не так ли?..

Бастиан вошел в свою комнату, открыл окно-дверь, стараясь не смотреть на качели, и, повернув голову вправо, начал всматриваться в тот угол сада, где была хозяйственная постройка, служившая матери мастерской.

Да, действительно, в мастерской горел свет. Сквозь туман светились два желтоватых прямоугольника окон, расположенных почти под самой крышей и узких, словно бойницы, но не продольных, а поперечных. Наверно, ему стоило бы порадоваться, что мать снова взялась за рисование…

Но почему-то не получалось.

Даже во времена самой сильной депрессии мать встречала его по возвращении из школы и спрашивала, как прошел день (правда, она слушала ответ не дольше двух минут, но это уже другой разговор). А прежде, когда она много рисовала – как правило, в отсутствие мужа и старшего сына, – весь дом буквально вибрировал от ее радостной энергии – как будто она окунала кисть не в краску, а в порошок счастья и щедро рассыпала его по стенам дома и всему, что в нем было. Да, очень долгое время живопись матери была настоящим счастьем для всей семьи…

Сейчас Бастиана беспокоило также кое-что еще: уже очень давно мать не выносила из мастерской ни одной картины. А ведь раньше она всегда показывала ему и отцу готовые и даже еще не полностью законченные картины, чтобы узнать их мнение, – и потом они все вместе с одинаковым детским энтузиазмом выбирали для каждой картины наиболее подходящее место. А теперь – ни картин, ни расспросов… Вот уже больше месяца мать запиралась в мастерской почти каждый день, но до сих пор еще ничего им не показала. И не приглашала их туда зайти. Бастиан не понимал, в чем дело, и испытывал легкое раздражение даже от одного вида деревянной постройки.

Что мать делает там, внутри?..

Бастиан колебался: пойти и постучать? Объявить о своем возвращении? Почему она даже не побеспокоилась, что его так долго нет? Ворон снова каркнул, презрительно и насмешливо.

Бастиан с тяжелым сердцем сел на кровать; он сидел без движения довольно долго, перебирая в памяти все случившееся за этот день. Понемногу воспоминание о поцелуе Опаль вытеснили жуткие подробности спиритического сеанса: взметнувшиеся в воздух квадратики с буквами, оторвавшееся от пола кресло, белые тени… «Вильбуа… НЕТ…НЕТ…НЕТ…»

Что-то пробудилось. Не сегодня, на громадном захламленном чердаке «Сент-Экзюпери», а раньше. Во время спиритического сеанса это лишь проявилось более отчетливо.

Да, нечто. Он не знал, что именно. Но это нечто отныне было рядом с ним – с ними всеми. На чердаке «Сент-Экзюпери»… И на качелях… И, может быть, даже в мастерской матери… Они были здесь, рядом: и белые призраки, и… другие. Бастиан повсюду ощущал их присутствие, холодное и липкое, словно пот, который покрывает тело, когда пробуждаешься от ночных кошмаров… Может быть, они даже сейчас были в этой комнате, с ним рядом… Бастиан невольно обвел глазами все предметы, находящиеся в комнате: комод, стеллажи, плетеные корзины со старыми игрушками, для которых здесь не нашлось своего места… Сейчас все это казалось ему живым. Одушевленным. Он попытался прогнать это ощущение – оно было слишком пугающим.

Бастиан посмотрел на часы. Прошло уже полчаса после его возвращения. А мать все еще была «там». Бастиан резко поднялся и, решительно ступая, вышел в сад. Проходя мимо качелей, он ощутил внезапный холод, словно попал в какой-то ледяной кокон. Почти против воли он обернулся и остановился. Туман пульсировал, почти дышал вокруг него, принимая множество зыбких, постоянно меняющихся форм…

…похожих на людей?

Маленькая девочка? Сидящая на качелях, держащаяся обеими руками за веревки?..

В его ушах снова зазвучал голос Анн-Сесиль: «Бастиан, ты должен закрыть дверь! Иначе они навсегда останутся здесь! С тобой!» – и внезапно он подумал о дементорах, злобных существах, которые стерегли магическую тюрьму Азкабан и выпивали всю жизненную силу и способность радоваться из тех, к кому приближались. Чтобы противостоять их силе, Гарри Поттер попытался вспомнить самые счастливые моменты своей жизни…

Бастиан закрыл глаза.

Опаль…

Ее образ возник перед ним, и с его помощью Бастиан попытался избавиться от подступающего ужаса. Не думать ни о чем… особенно о девочке на качелях… которая соскальзывает с них и идет прямо к нему! Опаль гладит его по щеке, касается его губ своими губами… Насладиться этим воспоминанием, забыть пронизывающий холод, царящий в саду, забыть сам этот сад…

Какой-то шум, донесшийся из мастерской, вернул Бастиана к реальности. Он открыл глаза. Ничего. Туман колыхался вокруг него, мутный и бесформенный. Иллюзии, просто иллюзии… Что-то вроде расплывчатых пятен на картинах матери… Или дементоров из детской сказки…

Он сжал кулаки. Это была маленькая победа. Белые тени, даже если они и существуют, не могут ничего ему сделать… не больше, чем облако или туман.

Он подошел к мастерской и в нерешительности остановился. Когда он уже собирался постучать, голос матери неожиданно нарушил тишину. Слов было не различить, и Бастиан приложил ухо к замочной скважине.

– …и здесь… чувствую тебя… повсюду…

Снова тишина. Сдавленные рыдания.

– …посмотри, что я… что ты заставляешь меня делать!..

Больше ни слова. Бастиан подождал еще несколько минут, охваченный ужасом – на сей раз не из-за призраков и теней, а из-за очевидной реальности: мать говорила сама с собой. Точнее, обращалась к кому-то, кого в мастерской не было. Но ведь так ведут себя сумасшедшие! Настоящиесумасшедшие!

А может быть, она там не одна?

Он запрокинул голову. Узкие оконца были слишком высоко, чтобы что-то увидеть, если только ваш рост был не меньше двух метров. Нужно было как-то подняться – найти стремянку или ящик побольше… Затем Бастиан посмотрел на росшее неподалеку дерево. Хотя он и провел детство в городе, у него был некоторый опыт в лазании по деревьям – в парке возле их старого дома росло множество каштанов. Надо попытаться. У этого дерева было несколько толстых сучьев, отходивших от ствола довольно низко, что облегчало задачу.

Недолго думая, он схватил оказавшееся поблизости садовое кресло, подтащил его к дереву и встал на сиденье. Теперь он мог ухватиться за нижний сук. На вид тот казался прочным – во всяком случае, должен был выдержать его вес.

Бастиан начал подниматься. Нужно было подтянуться на суку, – а не карабкаться по стволу, как обычно делают герои мультфильмов, – потом перекинуть через него одну ногу, встать, повторить все сначала…

Через пару минут он оказался на уровне окон, но из-за того, что они были слишком узкие, почти ничего нельзя было увидеть. Нужно было подползти по суку ближе. Это уже было опасно: к концу сук постепенно сужался.

Бастиан осторожно пополз вперед, плотно прижимаясь к суку, словно гигантская гусеница.

Постепенно перед ним появилась голова матери и ее плечи, а на стене за ее спиной – несколько картин в фиолетовых и желтых тонах. Картины были старыми, он их уже знал – она называла их «сахарная вата». Значит, она перенесла их сюда…

Бастиан еще немного продвинулся вперед, и сук слегка затрещал.

Каролина Моро лихорадочно рисовала. Бастиан уже видел верхнюю часть холста, стоявшего перед матерью на мольберте («А где же все остальные недавние картины?»). Еще несколько сантиметров, самое большое двадцать – и он увидит все целиком.

Он подтянул ноги ближе к туловищу и в очередной раз осторожно продвинулся вперед.

Сук прогибался под ним все сильнее. Бастиан вытянул шею, с трудом удерживая равновесие. На мгновение он увидел картину – резкий красный штрих, словно кровавый рубец, на иссиня-черном фоне… Картина не была похожа ни на одну из материнских работ, которые он видел раньше. Заодно он убедился, что мать была одна.

Очевидно, Каролина Моро догадалась о чьем-то присутствии, увидев скользнувшую по стене тень, когда сук почти коснулся стены мастерской.

Она обернулась и подняла глаза к окну. Бастиан резко отшатнулся, и сук с резким хрустом под ним переломился.

* * *

Он все еще лежал на земле, когда Каролина Моро вышла из мастерской. Голова у него гудела. Он замерз.

– Что на тебя нашло?! – вскричала она. – У тебя где-нибудь болит? Надеюсь, ты ничего себе не сломал?

Бастиан слегка пошевелился. Шок от падения еще давал о себе знать, но особо сильной боли нигде не ощущалось. Разве что в голове… Он провел рукой по волосам и ощутил под пальцами огромную набухающую шишку на затылке.

– Нет, все нормально, – пробормотал он.

– Но все же вам понадобится рентген, молодой человек! – сказала мать и рассмеялась – облегченно и немного нервно.

Она погладила его по щеке. Сейчас она казалась Бастиану еще красивее, чем всегда, – синеватый сумрак, отчасти рассеиваемый светом садовых прожекторов, скрыл следы усталости и печали на ее лице, оставив видимыми лишь тонкие гармоничные черты, высокие скулы, чернильный блеск темных глаз…

– Господи, как ты меня напугал!.. Я смотрю, нос ты все-таки разбил – он у тебя немного…

Неожиданно она замолчала, устремив взгляд на качели. Выражение ее лица изменилось – можно было подумать, что она только что поняла нечто очень важное, какую-то глубокую истину, и это понимание принесло ей огромное облегчение.

– Я не знаю, что ты делал на дереве, Бастиан, – сказала она, – и не хочу знать. Но ты не должен беспокоиться обо мне. Обещаешь?

Она говорила твердым, почти повелительным тоном, что само по себе внушало надежду на ее выздоровление.

– Не о чем беспокоиться. Мне уже лучше. Даже не лучше, а просто очень хорошо…

Бастиану очень хотелось в это поверить – такой спокойной и умиротворенной он не видел мать уже очень давно. Больше того – казалось, ничто не способно нарушить это умиротворение. Сейчас он понимал, что освещение тут ни при чем: в этот вечер ее лицо действительно было таким, как прежде, – отмеченным печатью нежной, загадочной и в то же время хрупкой красоты, что заставляло людей на улицах оборачиваться и смотреть ей вслед. Но как объяснить контраст между этим выражением лица и теми словами, которые она произносила еще совсем недавно в мастерской?.. И мрачный черный фон последней картины?

– Все будет очень-очень хорошо, – продолжала мать, словно во сне. – Я счастлива здесь. И ты тоже будешь здесь счастлив. Очень счастлив. Я в этом не сомневаюсь. Правда, вначале будет трудновато, но ты ведь сильный мальчик… Да, в тебе есть сила. Невероятная… Ты знаешь об этом, Дракон?

Она наклонилась к нему и поцеловала в лоб. Бастиан ощутил тонкий запах ее духов, смешанный с запахом красок, – такое знакомое сочетание…

– Ты особенный мальчик, Бастиан, – прошептала она, опускаясь перед ним на колени. – Очень особенный… Я с каждым днем в этом убеждаюсь все больше и больше. Ты мой маленький мальчик… но очень сильный. И очень особенный. И я люблю тебя больше всех на свете. Никогда не забывай об этом… И что бы ни случилось… однажды, помни, что ты сильный и храбрый мальчик… и особенный. И всегда будешь таким…

Она еще раз погладила его по щеке, улыбнулась и поднялась.

– Но завтра мы все же сходим на рентген, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

Именно в этот момент Бастиан с ужасающей отчетливостью понял: она не отведет его на рентген ни завтра, ни послезавтра, никогда. Потому что уже завтра она все забудет. Сейчас, как в тот далекий день, когда он разгадал тайну ее картин, и как два часа назад, когда он вышел из лицея, направляясь домой, он был потрясен неожиданным открытием: его мать больше с ними не живет. И ни с кем другим. Вот почему у нее такой спокойно-отрешенный (и такой пугающий!) вид. Вынырнув из черного омута депрессии, Каролина Моро нашла прибежище на горных вершинах иллюзий. Теперь она жила в мире, где не было ничего трагического и вообще ничего особенно важного. Где царили лишь красота и покой. Это был ее мир, в котором она была единственной обитательницей. Или, может быть, делила его с теми, к кому обращалась совсем недавно…

– Кстати, ты заметил, как вкусно пахнет по всему дому? Я испекла для тебя торт.

С этими словами она направилась к дому, оставив сына сидеть на влажной траве. Бастиан чувствовал, как к горлу подступают рыдания. Зверек в его груди жалобно поскуливал, как выброшенный на улицу щенок. В свои девять лет Бастиан только что услышал от матери окончательное и бесповоротное «прощай».

«Что с нами будет?» – подумал он.

Оставался отец… и он сам. Но им всем грозила одинаковая опасность. Откуда и почему, он не знал. Скорее всего, надо уезжать отсюда… и оставить Опаль? – тут же ужаснулся он. Нет, нужно сначала понять, что происходит. Поговорить с отцом. Найти ключ к происходящему. Таким ключом мог стать «Жюль Моро».

Глава 39

Шикарное место или не очень? Претенциозное? Модное? Вряд ли – откуда таким взяться в Лавилль-Сен-Жур?.. Да уж, нашла о чем беспокоиться: куда Ле Гаррек повезет ее сегодня вечером?

Одри вышла из ванны – очень горячей, почти обжигающей, – в которой пролежала около получаса, погасив верхний свет и оставив гореть лишь ароматическую свечу, чтобы хоть немного расслабиться. Но напрасно: ни горячая ванна, ни холодный душ сразу после ванны не сняли напряжения, оставшегося у нее после сегодняшнего разговора с Антуаном. В мозгу Одри одно за другим возникали самые безумные предположения на его счет, и наконец она пришла к выводу, состоящему из двух частей: 1) Антуан так или иначе причастен к «несчастному случаю», стоившему жизни младшему брату Бастиана Моро; 2) расправившись с младшим, он принялся за старшего.

Но почему?

Может быть, он был любовником Каролины Моро? Нет. Она никогда не отдала бы сына в лицей, которым управляет ее бывший (и опасный) любовник. Здравый смысл подсказал бы ей, что лучше держаться как можно дальше от Лавилля вообще и от фирмы «Гектикон» в частности.

Стоя перед запотевшим зеркалом, Одри слегка помассировала веки. Господи, как же она ухитрилась раздуть такой пожар из обычной любовной интрижки? Что именно вызвало такую ярость у Антуана? И что он теперь собирается предпринять?

Кроме того, может ли она позволить себе расстроить его планы – рискуя потерять работу, благодаря которой она может оставаться рядом со своим сыном?

Но, так или иначе, я уже ввязалась в эту игру, где правила диктуют другие, подумала она, машинально завязывая пояс купального халата. На самом деле она всего лишь пыталась ускользнуть от Рошфора в библиотеке и упомянула фирму «Гектикон» только для того, чтобы направить его мысли в другое русло. Однако в результате, наоборот, оказалась в полной его власти, даже на расстоянии. Теперь он знал о ее подозрениях. Как далеко он способен зайти, чтобы защитить свои тайны? Она лихорадочно выстраивала в уме версии, словно собирая кубик Рубика, но разноцветные квадратики никак не хотели выстраиваться в правильные узоры.

Одри остановилась посреди коридора, внезапно осознав: уже ничто, абсолютно ничто не поможет ей выпутаться из этой истории. И уж тем более – сегодняшний ужин с Ле Гарреком.

Шикарное место или не очень?.. Да какая разница!

Она выбрала черное платье, простое и изящное, слегка облегающее, от «Труа сюисс» – хотя с таким же успехом оно могло бы сойти и за «Лагерфельд». Резко швырнула халат на кровать, надела платье и слегка прогнула спину, чтобы застегнуть молнию. Потом вернулась в ванную и занялась макияжем. На сей раз он был простым и неброским – без румян, теней и подводки для глаз. В полном соответствии с эмоциями, основной из которых была подавленность. Высушив волосы феном, Одри расчесала их, но не стала делать укладку или увеличивать объем. Раскрыв шкатулку с украшениями, она вынула оттуда первый попавшийся комплект – серьги и колье.

Затем повязала шелковый кремовый шарф, надела черные туфли-лодочки на шпильках и набросила на плечи норковое манто.

Подойдя к зеркалу, она нашла себя довольно привлекательной, хотя в то же время отметила, что волосы выглядят как ржаное поле, прибитое градом… Но все же она была привлекательной… и смешной: вырядилась на свидание так, как будто живет в каком-то идеальном, беззаботном мире, а не в том, где ее бывший любовник совершил жестокое преступление, хладнокровно убив младенца, а теперь еще нарочно расшатывает психику его старшего брата… В мире, населенном бесплотными, но разумными голосами, которые шепчут ей, что она может сойти с ума от своей излишней эмоциональности, развившейся в разлуке с сыном, из-за чего ей мерещатся всевозможные ужасы, которые могут с ним случиться… Женщина в зеркале, привлекательная и даже весьма недурная, тоже советовала ей: нужно успокоиться, трезво обдумать ситуацию и вначале попытаться найти какие-то приемлемые объяснения, а уж потом окунаться в психологический триллер с бургундским колоритом…

Одри еще пару минут пристально смотрела на женщину в зеркале, потом решила последовать ее совету.

Она погасила свет во всех комнатах и, подойдя к окну кухни, из которого была видна парковка, поискала глазами черно-белый «мини». Но его не было. Ле Гаррек опаздывал уже на пять минут. Тем лучше: можно немного передохнуть, собраться с духом и приглушить эмоции. Несколько последних часов ее душевное состояние напоминало горную гряду, острыми пиками которой были сожаление, беспокойство, гнев и злобная решительность.

Одри зажгла сигарету и стала рассеянно следить за постепенно расплывающейся струйкой дыма, не думая ни об Антуане, ни о Жосе, ни о Давиде – ни о ком из тех мужчин, больших и маленьких, которые были в разной степени ей небезразличны.

Где-то недалеко раздался звук автомобильного сигнального гудка. Одри машинально взглянула вниз. «Мини» на парковке по-прежнему не появился, зато там стоял какой-то человек, лица которого из дома не было видно, и, вскинув голову, смотрел прямо на окна ее квартиры.

Одри заколебалась: Ле Гаррек? Может быть, он оставил машину где-то поблизости?

Больше не рассуждая, она схватила сумочку и вышла.

Но в лифте ее снова охватило сомнение: с чего бы Ле Гарреку просто стоять внизу? Он бы ей позвонил!

Двери лифта разъехались в стороны. Она вышла в холл: зеркала, песочного цвета плитки на полу, приглушенный свет, растения в кадках… Ничего необычного… Снаружи туман густо облепил стеклянные двери. Одри решила выйти другим путем: она свернула в маленький боковой коридорчик (стук ее каблуков по каменным плиткам резко отдавался по всему холлу, вызывая неприятные воспоминания о тех фильмах, где насильники нападают на одиноких женщин на парковках) и вышла из дома через боковую дверь.

На улице никого не было. Никто ее не ждал. Она оказалась в одиночестве под рассеянным светом редких фонарей, мутно-оранжевые отблески которого лежали на асфальте и на машинах. Вокруг стояла абсолютная тишина, не нарушаемая ни звуками телевизора, ни детскими криками, ни лаем собак.

Одри машинально сделала несколько шагов вперед – клак, клак… – напрасно ища глазами «мини».

Ей показалось или она в самом деле услышала какой-то шум?..

Жос? Неужели он приехал сюда, на ночь глядя?.. Да, это и он мог быть. Когда он приезжал забирать Давида, то обычно стоял на том самом месте, где она незадолго перед тем увидела мужской силуэт. И силуэт действительно напоминал Жоса – худой человек в длинном плаще…

Она всматривалась в темноту. Кто угодно мог прятаться за любым из автомобилей…

Испытывая все более ощутимый страх, она достала из сумочки мобильник и выбрала номер из справочника, одновременно отступая к двери, – оставаться посреди парковки означало превратить себя в удобную мишень. Гудок, другой, третий… Она прислушалась, не зазвонит ли где-то поблизости другой мобильник. Хотя Жос мог и отключить звуковой сигнал… Или Жоса вообще здесь не было, а сама она была близка к помешательству.

Но кто был человек, который совсем недавно стоял здесь, глядя на ее окна?

Внезапно в трубке раздался голос ее злейшего врага. Она тут же отсоединилась. Потом решила перезвонить бывшему мужу на городской телефон – надо все-таки узнать, дома он или нет.

– Алло?

Судя по голосу, это была совсем юная девушка. Одри вздрогнула от неожиданности. Так у него тоже свидание?.. С какой-то девицей? Когда сын дома?!

На секунду ее охватила безумная надежда: связаться с адвокатом, вызвать проверяющих из органов опеки – пусть увидят, что этот мерзавец водит девиц к себе домой… «Ваша честь, я прошу вернуть опеку мне!»

– Могу я поговорить с Жосленом? – ледяным тоном спросила Одри.

– Его нет… Ему что-нибудь передать?

– Простите, с кем я говорю?

– Я бебиситтер…

Одри почувствовала разочарование (стало быть, это не девушка Жоса) и новый приступ тревоги: если его нет дома, значит, он может быть здесь, на парковке!

– Я мать Давида. Он уже спит или я могу с ним поговорить?

Прошло несколько секунд, и в трубке послышался голос сына:

– Привет, мам! Все в порядке? Ничего не случилось?

Одри улыбнулась, одновременно пытаясь сдержать слезы, подступающие к глазам. Она звонила Давиду каждый вечер, около семи. Разговор обычно занимал всего несколько минут, но она постоянно поддерживала эту связь, необходимую как ему, так и ей.

– Нет-нет, радость моя, все хорошо, – сказала она наигранно-бодрым тоном. – Я просто хотела поговорить с папой.

Некоторое время Давид молчал – он знал, что родители говорят друг с другом только в том случае, если хотят в чем-то друг друга обвинить.

– Он ушел…

– Давно?

– Ну, где-то около семи… За ним заехал его приятель с работы. Кажется, они собирались в кино…

– А ты его видел, этого приятеля?

Снова недолгое молчание.

– Да нет, только его машину – он посигналил снизу.

– Ладно, дорогой, это неважно. Я тебе завтра позвоню.

Она заметила, что сын воспринял окончание разговора с облегчением. Давид предпочитал держаться как можно дальше от конфликтов между родителями.

– Как твоя бебиситтер, хорошенькая?

– О, суперская! Ее зовут Сапфир. Необычное имя, да?

Они поболтали еще с минуту, и Одри попрощалась с сыном. Мельком взглянув на время на мобильнике, она убедилась, что Ле Гаррек опаздывает уже на целых пятнадцать минут.

В конце концов, она могла ошибиться. Может быть, тот человек смотрел совсем не на ее окна. Ведь не одно только ее окно выходит на парковку, так?

Справа от нее послышался шум мотора, и из-за угла дома выехал автомобиль. Через пару секунд черно-белый «мини» оказался на парковке, и Ле Гаррек, опустив водительское стекло, покаянным тоном произнес:

– Я как раз собирался вам звонить. Если бы я знал, что вы будете ждать внизу, то, конечно, позвонил бы еще раньше! Извините.

Он вышел из машины, чтобы открыть перед ней дверь.

– Все в порядке? – спросил Ле Гаррек, когда Одри приблизилась. – У вас такой вид…

– Нет, все хорошо… просто я слегка продрогла…

Ее голос звучал неуверенно, однако она решила ничего не рассказывать Ле Гарреку. Она позволила себя обнять, и приятный горьковатый аромат его явно дорогого одеколона немного ее успокоил. Она знала этот запах – герленовский «Абиг Руж».

– Мне правда жаль. Я торопился как мог… – внезапно Ле Гаррек нахмурился и снова спросил: – С вами точно все в порядке?

Не отвечая, Одри села в машину. Внутри был тепло, негромко играла музыка – что-то фортепианно-оркестровое… Крэйг Армстронг, может быть…

– Нет, все хорошо, – наконец произнесла она. – Давайте заключим сделку: я никак не буду комментировать расцветку и фары вашей машины, а вы ничего не скажете по поводу моей прически – то есть ее полного отсутствия.

Ле Гаррек рассмеялся.

– Договорились!

Он включил первую скорость, потом повернулся к Одри.

– Если честно, такой вы мне даже больше нравитесь.

Она слегка раздраженно поморщилась, и он понял намек.

– Так или иначе, у вас очень красивые волосы, – сказал он.

Когда машина огибала угол дома, Одри в последний раз обернулась на парковку. И тогда она снова его увидела: высокий мужской силуэт в тумане. Одри едва смогла удержаться от вскрика: ей показалось, что она его узнала. Высокий рост, идеальная фигура, черные волосы… Даже если отсюда ей не удавалось различить лица, она почти не сомневалась, что мужчина, который наблюдал за ее окнами, – это… Антуан!