Текст книги "ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО ЛЮБИТЕЛЕЙ ПЛОХОЙ ПОГОДЫ (роман, повести и рассказы)"

Автор книги: Леонид Бежин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 40 страниц)

Глава сорок третья, рассказывающая о моей встрече с бывшей женой, словно созданной для того, чтобы возглавлявить кружок хорошопогодников

После лекции мой брат вместе со своим ассистентом удалились за кулисы, а стриженный бобриком конферансье (прическа делала его чем-то похожим на Цезаря Ивановича) в коричневом фраке объявил небольшой антракт, хотя при этом попросил публику не расходиться, обещая, что представление вскоре будет продолжено. Некоторые зрители послушались и остались на своих местах (дети как всегда ждали клоуна и надеялись, что тайным могуществом конферансье он возникнет из волшебного зазеркалья кулис). Другие же не удержались от соблазна воспользоваться мнимым антрактом, чтобы заглянуть напоследок в буфет, где еще можно было выпить бокал розового шампанского, или покурить между застекленными дверьми подъезда, а то и вовсе на улице, поеживаясь от пронизывающего ветра и жадно затягиваясь перед тем, как обреченно затушить папиросу о подножие бронзового фонаря.

Я тоже поднялся с кресла и вышел в коридор, словно это мне было нужно лишь для того, чтобы заручиться правом поскорее вернуться и снова занять свое место. Но раз уж вышел, решил раньше времени все же не возвращаться и чем-то себя занять – хотя бы поисками такого занятия, при этом совершенно не подозревая, что, ненужное-то, оно само меня найдет. Но так оно и случилось: спускаясь вниз по лестнице, я столкнулся со своей бывшей женой, причем так неожиданно, что нам обоим поздно было делать вид, будто мы не заметили или не узнали друг друга.

– А, это ты, мой милый! Какая приятная встреча! – воскликнула жена, называя нашу встречу приятной лишь потому, что, судя по моему лицу, она мне не доставляла никакого удовольствия.

– Я тоже рад тебя видеть, – постарался я ответить ей тем же, хотя это стоило мне вдвое больших усилий, поскольку в отличие от жены я не умел притворяться. – Как тебе сегодняшняя программа?

– Твой братец превзошел себя. Он настоящий чародей, хотя погода в его исполнении могла бы быть получше. А кто этот таинственный ассистент? – спрашивая об ассистенте, жена успевала смотреть по сторонам, не пропуская никого из тех, кто хотя бы немного заслуживал ее внимания.

– Не знаю, – ответил я с таким недоумением, словно с моей стороны было бы в высшей мере странно пытаться удовлетворить столь праздное любопытство.

– А я уверена, что ты знаешь, – сказала жена так, словно воспользовалась бы своей уверенностью, если бы мои знания действительно были ей хоть сколько-нибудь нужны. – Ну, как ты пожи?...

Но я перебил жену и не позволил ей сменить тему, не парировав ее прежний выпад:

– Я всегда завидовал твоей уверенности в подобных случаях…

– А не надо завидовать. Лучше поменьше притворяйся, тем более что ты этого не умеешь. – Жена как бы все еще пользовалась правом меня отчитывать, которое ей давали годы нашей совместной жизни. – Ну, как ты поживаешь, дорогой?

– Прекрасно, – ответил я так, словно на этот вопрос не могло быть иного ответа. – А ты?

Она явно пожалела, что мною уже употреблено слово, которое так подошло бы ей для ответа на мой вопрос.

– Может быть, и не толь прекрасно, как ты, но я всем довольна.

– Чем же именно?

– Новыми нарядами, прической, автомобилем, который мне не позволяет водить мой шофер.

– И этим своим кружком ты тоже довольна?

– Каким кружком? – Теперь она в отместку хотела немного потянуть, удовлетворяя мое праздное любопытство.

– Хорошопогодников, конечно. Я слышал, что ты недавно в него вступила.

– И не только вступила, но и возглавила.

– О, ты для этого создана! Ты всегда мечтала наслаждаться хорошей погодой и властвовать над кем-то. Теперь обе твоих мечты сбылись.

– Что-то в твоих словах мне не нравится… – сказала жена с такой сияющей улыбкой, что никто и не подумал бы, будто ей может что-то не нравиться. – Мне кажется, ты на что-то злишься. Неужели все еще не простил?

– Злятся и не прощают те, у кого нет занятий. У меня же прекрасное занятие – размахивать метлами рук и греметь ожерельем из пустых банок.

Жена сначала долго смотрела на меня и лишь потом созналась:

– Извини, но я тебя не понимаю.

– И не надо понимать. Понимания ищут те, кто не свободны. Я же совершенно свободен. Забрался к себе на верхнюю полку, повернулся на бок, подложил ладони под щеку и сладко заснул.

– Опять говоришь загадками, – сказала она и после этого вновь посмотрела тем же долгим, изучающим взглядом.

– Только у меня к тебе одна просьба… обещай, что выполнишь, – наконец решил я выразиться на понятном ей языке.

– Принять тебя в наш кружок? – охотно откликнулась жена. – А то холода, дожди и вечная слякоть плохо на тебя влияют…

– Нет, слишком много чести.

– Для кружка или для тебя?

– Для меня, разумеется. – Лучезарная улыбка на моем лице явно свидетельствовала о стремлении говорить ей только приятное. – Просьба у меня другая: верни мне мою фамилию, – произнес я с той же улыбкой. – Я не хочу, чтобы ты ее носила.

– Как это вернуть? – Ее смутило оскорбительное несоответствие между выражением моего лица и произнесенными словами.

– Ну, смени ее. Возьми другую. Прежнюю. Девичью.

– А если она мне нравится? Это мое право – носить любую фамилию, даже самую ненавистную, как твоя. Кроме того, она повышает мой авторитет. Все-таки у вас такая семья…

– Но ведь мы ни в чем не совпадаем. И мы, и ваш кружок с нашим обществом – ни в чем!

– Нет, есть одно совпадение, но о нем все узнают немного позже, – сказала жена, и почувствовал, что она никогда не откажется от моей фамилии.

Глава сорок четвертая, которая тоже так понравилась следователю, что он вырвал ее из рукописи и оставил у себя. В главе рассказывается о пожаре в цирке, о том, как я спас из огня Эмми и узнал о смерти Полицеймако. Пожар в цирке и смерть Полицеймако










Часть четвертая
ЦАРСТВО
Глава сорок пятая: в ней рассказывается, как я получаю повестку на допрос и заранее готовлю речь, собираясь произнести ее перед следователями

Через неделю после пожара наш почтальон, прислонив к моему крыльцу забрызганный грязью велосипед, вручил мне конверт, в каких обычно рассылают официальные уведомления и депеши. Вручил с тем торжествующе-безучастным, вороватым до невинности лицом, которое неопровержимо свидетельствовало, что он не оставил неудовлетворенным свое любопытство. Иными словами, аккуратно вскрыл, прочел и снова заклеил, каналья. Да еще палец послюнявил, чтобы разжижить засохший клей. Послюнявил и о ствол березы вытер (на кончике пальца остались следы от бересты).

«Заказное. Вот здесь». – Тем же выбеленным берестой пальцем он указал мне графу с жирной галочкой, где я должен был поставить подпись. И казалось, что на кончике моего пера сосредоточилась вся его мстительная радость от сознания того, что я подписываю себе приговор.

В конверте была повестка…

Мне предписывалось явиться для дачи свидетельских показаний по делу о краже полосатого тюфяка, – казалось бы, всего-то, пустяк, сущая мелочь, но я понимал… Понимал, что это лишь повод, спрятанная в траве петелька, внутри которой насыпали зерен, чтобы затянуть ее, как только туда попадет птичья лапка. Допрашивать меня будут совсем о другом, но я так просто не дамся, я найду, что ответить, и им не удастся припереть меня к стенке.

И тут я сел за стол и на бумаге, приготовленной для составления отчета о последнем заседании нашего общества (до сих пор девственно чистой), написал речь. Речь, адресованную следователям, вызвавшим меня на допрос. Хотя, признаться, отдаваясь во власть вдохновения, я часто смотрел поверх их голов и уносился к тем воображаемым слушателям, коих мысленно выбирал в единомышленники и наделял сочувствием моим рассуждениям. Причем, как оратор я не только старался блеснуть красноречием, но и задавал моим слушателям замысловатые загадки.

Я не знал, кто, собственно, меня будет допрашивать, в каких он рангах, званиях и должностях, поэтому обращение опустил. Вот с чего я начал:

«Почему красное называют красным, желтое желтым, а белое – непременно грязновато-серым, если не черным? Почему?

Недавно друзья рассказали мне о пересудах на площади, почте и рынке и о том, какие нелепости о нас пишут в газетах (да я и сам был всему этому свидетель). Хотя следственные органы, конечно же, менее всего заботит мой сон ,но все-таки признаюсь: меня это настолько поразило, что я потом всю ночь не мог заснуть. Я ворочался в постели, то натягивал до подбородка, то сбрасывал на пол одеяло, вставал, расхаживал по комнате, шаркая шлепанцами, и думал, – с возмущением, сарказмом, ядовитой иронией думал о тайне, которую нам так настойчиво сватают.

Да, о тайне, угрожающей спокойствию, здравомыслию и трезвому рассудку людей, в нее не посвященных, – стоит ей замаячить на горизонте, и досужее воображение распаляется так, что укротить его становится невозможным. Совершенно невозможным, уверяю вас: это так же бесплодно, как тушить носовым платком дымящуюся между бревен сгоревшего дома паклю. Вот и сейчас как ни маши платком, а пакля чадит, оставляя в воздухе едкий, прогорклый запах и заволакивая дымом несчастных погорельцев.

Иными словами, кто-то шепнул, кто-то подхватил, и воображение досужих умов, падких на дешевые сенсации, не устает плодить самые бредовые и чудовищные химеры.

Чего только нам не приписывают! Нам, невиннейшим, кротким созданиям, учредившим у нас в городке общество, о котором только и можно сказать: безобиднее не бывает. Ну невозможно себе представить общество, безобиднее нашего! Даже какие-нибудь садоводы или любители кактусов по сравнению с нами выглядят намного воинственнее, поскольку у кактусов, как известно, есть колючки, о которые по неосторожности можно уколоться и пораниться, а садоводы вооружены ножницами, тяпками, лопатами и даже топорами, что не может не пробуждать в них скрытой воинственности и кровожадности.

Мы же привязаны душой к предмету, обезоруживающему настолько, что любые подозрения на наш счет сравнимы с той самой пресловутой мухой, которой хотят приспособить слоновые бивни и хобот. С нами этот сомнительный номер – я все-таки надеюсь! – не удастся, поскольку наша невинность и кротость охладят пыл у любого охотника выделывать номера и название нашего общества говорит само за себя: Общество любителей плохой погоды.

Да, это может показаться странностью, причудой, откровенной блажью, но нас объединяет любовь к погоде, которая у большинства людей вызывает недовольство, досаду и раздражение. И едва лишь за окном обозначатся ее первые признаки, им хочется задернуть занавеску, чертыхнуться, выругаться, застонать или даже завыть от тоски, навеваемой мыслью о том, что погода безнадежно портится, что теперь зарядят дожди, размокнут дороги, в колеях извилисто заблестят лужи и жизнь станет сплошным (не радующее своей точностью слово) прозябанием.

Для нас же в том, чтобы зябнуть, поеживаться от холода, отогревать дыханием замерзшие руки, заключено ни с чем не сравнимое блаженство. И стоит лишь обозначиться желанным признакам (зарядить, размокнуть, заблестеть), и в душе разливается такая мучительная отрада, такая болезненно-сладкая нега, что от восторга хочется себя растоптать, извести, изничтожить, оплакать, похоронить и заново возродить.

Отчего возникают подобные чувства, какова связь между плохой погодой и таинственной, непостижимой стихией души, для меня неведомо, и, наверное, нет смысла задавать подобные вопросы. Ясно только одно: чувства эти не всякому доверишь, в то же время их опасно переживать в одиночестве, – они требуют выхода. Вот и возникает потребность в некоем избранном круге… Да, избранном круге людей, которые не только сами переживают подобные чувства, но и способны распознать, понять и оценить их в других.

Избранный круг – это и есть наше общество.

Да, общество тех, кого объединяет любовь к плохой погоде, кому знакома и мучительная отрада, и болезненно-сладкая нега и кто позволяет себе роскошь, собравшись вместе, порассуждать о прелести хмурых, пасмурных, словно грезящих сквозь забытье дней, очаровании затяжных осенних, воркующих, как голуби на крыше, дождей. А также вспомнить о  непередаваемом удовольствии – закутаться в плащ, нахлобучить шляпу, открыть старый прохудившийся зонт со сломанной спицей (да, одна спица должна быть непременно сломана!) и долго-долго шагать по раскисшей дороге. Шагать, наслаждаясь одиночеством и с отрадой чувствуя, что оно гораздо заманчивее, приятнее мысли о шумном застолье и уютном ночлеге.

Да, об уютном ночлеге, взбитой подушке, пуховой перине, теплом ночном колпаке мы никогда не думаем и эту тему не обсуждаем: она запрещена уставом нашего общества. Нам, рыцарям плохой погоды, не подобает взирать на свою возлюбленную из-за двойных ставень окна. На собраниях общества заслушиваются доклады тех, кто промок под дождем, продрог на ветру и, таким образом, постиг сокровенную суть ненастья. Сокровенную, как религия, – высшая религия, господа! Ее мы исповедуем самозабвенно, с пылом и страстью, и это вовсе не тайна. Это наше кредо, наш девиз, под которым каждый готов публично подписаться.

Только в виде исключения устав нашего общества позволяет любоваться летним вечерним дождем с открытой веранды. Именно открытой – не застекленной. И именно летним вечерним дождем, который сыплет редкие и крупные капли при косом заходящем солнце, то бесшумно опадает, то шуршит листвой, барабанит по крыше и тенькает по дну перевернутого ведра на кольях забора. Такие дожди в простонародье называют грибными (а мы не чужды простонародных выражений), и их уже трудно отнести к разряду явлений, свойственных плохой погоде. Скорее они служат неким переходным, связующим звеном, мостиком между ненастьем и хорошей погодой. Собственно, этим и объясняется допущенное исключение.

В остальном же мы строго и скрупулезно следуем правилам.

Любование грибным дождем с открытой веранды и было предметом обсуждения на нашем предпоследнем заседании, в повестке которого… Впрочем, я забегаю вперед, что вызвано не столько моей торопливостью (она мне не свойственна), сколько естественным желанием поскорее обратиться к выполнению привычных для меня секретарских обязанностей и наконец заняться отчетом, а не тратить время на опровержение вздорных и ложных слухов. И тем не менее я должен (о чем мне и напомнила полученная повестка) и поэтому был вынужден занять ваше внимание речью, которую, собственно, и нельзя назвать оправдательной, поскольку нам совершенно не в чем оправдываться».

За этим следовали заверения в искренней преданности и подпись.

Глава сорок шестая. Окончательный вариант речи

«Итак, есть ли она у нас, Ее величество Тайна? Храним ли мы ее за семью печатями с горделивым сознанием важности своей миссии, напыщенным величием посвященных? Сопровождаем ли свои высказывания внушительными фигурами умолчания, особыми знаками, понятными лишь в нашем кругу, и, прикладывая к губам палец, произносим ли предостерегающее: «Т-ссс»? Если кому-нибудь и по душе такая картина, мы, к сожалению, не пригласим его в зрители. Увы, не пригласим, поскольку сами не годимся в натурщики. Иными словами, для сознания важности и напыщенного величия поищите другую раму. Я же, положа руку на сердце, повторяю еще и еще раз: никаких тайн у нас нет. Нет, нет и нет, и покои Ее величества пусты, как ни разочарует некоторых мое признание.

Разочарует, поскольку ведь хочется, чтобы Она с державой и жезлом, в парчовой мантии, отороченной горностаем, восседала на троне. И вот тут-то я позволю себе важное (разочарованные, навостряйте уши) добавление: тайн нет, но у нас есть секрет.

Чем же отличается секрет от тайны, – чем еще, кроме того, что он рангом пониже? Вопрос не так прост, как кажется, и дело здесь не в рангах. О рангах я упомянул лишь для красного словца, ради прихотливого художества (с меня всегда спрашивают при составлении отчетов). А суть-то в другом. Все-таки тайна – это слишком ответственно, серьезно, обязывающе. Лишь только она появляется, и люди мгновенно меняются. Смотришь на иного: был само обаяние, миляга, жуир, бонвиван, а тут черты лица вытягиваются, в них обнаруживается некая застылость, глаза стекленеют, губы сухо сжимаются.

Мумия!

Встречали вы таких мумий? Ну так знайте: у них появилась тайна и они теперь ее будут хранить, прижимая к груди, как торбу с завещанием. Да, такая вышитая бисером торба со стянутым шнурком зевом, а в ней свернутое трубочкой завещание. Чье? На какую сумму? И не спросишь. Неприлично, неудобно. Тайна!

С завещанием-то я неспроста, не ради красного словца ввернул. На какую сумму, – это уже коммерция. Поэтому, разграничивая область тайны и секрета (добавим к ним еще и недомолвки), я бы так сказал. Вот есть у нас в городке клуб банкиров, которые настолько погрязли в своих делах, биржевых играх, торгах и аукционах, что и не замечают, какая за окном погода. Где им отличить влажную истому жары, спрятавшейся за пасмурные облака, от прелести прозрачного осеннего ненастья! Где им уловить винный запах отсыревшего от дождей и слегка подгнившего пола дачной веранды, засыпанного пожелтевшими листьями! А разве поймут они, что очнувшаяся от обморока бабочка, бьющаяся между рамами окна, это их собственная душа, которая жаждет, ищет и не находит спасения!

Впрочем, о душе – это уж слишком. Не будем, не будем о душе: жанр отчета, превратившегося в речь, нам этого не простит. Вот если бы мы замахнулись на исповедь… но любителей исповедаться у нас и так хоть отбавляй. Поэтому лучше уж о дачных верандах и осеннем ненастье…

Итак, вернемся к пресловутому клубу, за закрытыми дверьми и плотно занавешенными окнами которого проводят время наши банкиры и толстосумы, – вот пусть они и слюнят свои тайны, словно ассигнации в пачках. И наши хорошопогодники, выбравшие своей эмблемой пошлый солнечный зонтик, – и они тоже пусть! Пусть изнывают от своих недомолвок, недосказанностей и изощряются в намеках. Разве мы осуждаем, разве мы против? Разве мы предъявляем какие-то счета, подкупаем желтую прессу, устраиваем травлю, раздуваем скандал? Вряд ли кто-нибудь осмелится обвинить нас в этом. Мы не вмешиваемся, за задернутые занавески не заглядываем, но при этом оговариваем за собой единственное право, – право на свой секрет.

Однако возникает резонный вопрос: а что мы понимаем под секретом, раз так отстаиваем свои права на него. Объяснюсь коротко.

Секрет ни к чему не обязывает, не отягощает – это вам не торба. Секрет это нечто воздушное, легкое, шаловливое, опьяняющее. Он подобен спрятанной в шкатулке вещице, которую вы собираетесь кому-то подарить, когда наступит срок. «А что там? Откройте! Покажите!» – «Нельзя, это секрет». – «Ну, пожалуйста, пожалуйста! Одним глазком. Мочи нет терпеть!» – «Уж потерпите. Секрет раньше времени открывать нельзя». Да, открывать нельзя, но хранить необыкновенно приятно. И приятно именно потому, что рано или поздно придется с ним расстаться. И тогда, после вспышки радости, наступит легкое сожаление оттого, что секрет открыт и коробочка опустела, но вскоре оно исчезнет, поскольку у вас появится новый секрет.

Вот и наше общество владеет секретами, которые до поры до времени нельзя разглашать. И, конечно, все они – от плохой погоды, от ее дивной прелести, несказанного очарования, прихотливых капризов, непредсказуемой, волшебной изменчивости. Скажем, попробуйте разгадать секрет двух букв: буквы «с», переходящей в «з», и буквы «з», переходящей в «с». Вот вы и призадумались, и наморщили лоб, и почесали затылок, и с досадливым недоумением пощипываете бородку, взыскуя с нее за свою недогадливость.

Да-с, не получается. Ну что ж, подскажу.

Представим себе позднюю осень: золотая ее пора миновала, грибы сошли, не краснеют на болотных кочках шляпки подосиновиков и даже опят на корягах не видно, деревья оголились, в лужах, вскоробившись, плавают последние сухие листья, сорванные ветром, и небо заволокло хмурыми, низкими тучами. Надвигается ноябрь, по утрам подмораживает и если моросит дождь, то его мелкие иголочки, стелющиеся в воздухе, вдруг становятся искорками, блестками инея. А затем ветерком потянет, облака разойдутся, солнышка проглянет, и картина меняется: иней обмякнет, осядет и станет дождем.

Теперь догадались? Неужели нет?! Это же так просто, – просто для тех, кто хоть немного любит плохую погоду! Отыщите в себе немного любви к уходящей осени, этому пустому воздуху, сквозящим, прозрачным, печальным деревьям. Ну?!.. Ну?!.. Да конечно же! Сначала изморось превращается в изморозь, а затем наоборот. Изморозь – в изморось. Вот вам и весь секрет».

Далее я привел еще несколько примеров подобных секретов и завершил мою речь восторженным славословием, гимном плохой погоде, который прозвучал как подлинная апология (апология гонимых перед гонителями) нашего общества. Поставив точку, я перечитал написанное и посмотрел на дату, указанную в повестке. Оставалось ровно три дня. Вполне достаточно времени, чтобы выучить речь наизусть и на допросе произнести ее, не заглядывая в шпаргалку.