Текст книги "Охота (ЛП)"

Автор книги: Кристин Буони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 29 страниц)

– Наслаждайся, – сказал я, перебирая пальцами её волосы. – Обо всем остальном мы подумаем завтра. А пока… просто отдыхай.

– С этим проблем не будет. Я настолько измотана, что уснула бы сейчас даже стоя, – произнесла она, сдерживая зевок. – Сегодня мне определенно не понадобится твой фирменный трюк со сном.

Я слабо улыбнулся воспоминанию о нашей первой совместной ночи в постели. Не успел я ничего ответить, как Эв снова подала голос:

– По-моему, в ту ночь ты так и не ответил на мой вопрос, – тихо пробормотала она.

– На какой именно?

– Я спросила тебя, почему в детстве тебя мучили кошмары, – пояснила она. Сейчас её голос звучал чуть бодрее, а в глазах мелькнул сонный интерес. – Кажется, ты мне так и не рассказал. Ну или рассказал, а я всё проспала.

Черт.

Я знал, что эта тема рано или поздно всплывет снова. И я обязан был ей рассказать. Я планировал связать с ней всю свою жизнь – и намерен был довести это до конца, – а значит, не мог скрывать от нее настолько огромный кусок собственной души.

– Кошмары снились мне из-за того, что происходило в моей жизни, когда я был ребенком, – произнес я. – Но теперь с этим покончено.

Взгляд Эв переместился на одну из татуировок у меня на груди – череп, перекрытый скрещенными лезвиями. Темные чернила едва скрывали проступающий под ними шрам.

– Это как-то связано вот с этим? – спросила она, аккуратно ведя пальцем по неровному следу на коже. – Или с остальными шрамами?

– Да.

Она прикусила нижнюю губу и резко отдернула руку, внезапно замявшись.

– Прости. Ты не обязан говорить об этом, если не хочешь. Мне не следовало…

Я перебил её на полуслове, перехватив её ладонь и возвращая её обратно – прямо на один из самых крупных шрамов.

– Всё нормально. Я сам хочу рассказать тебе, Эв.

– Ты уверен?

– Да. – Я коротко кивнул и сел повыше, опираясь спиной на бархатное изголовье кровати. – Я хочу рассказать тебе вообще всё.

29

Эверли

ЛАДОНИ Ретта тяжело покоились на одеяле между нами, а его пальцы едва заметно вздрагивали, словно он никак не мог решить: взять ли меня за руку снова или лучше не трогать. Его лицо, обычно словно высеченное из камня, дышащее уверенностью и силой, теперь в блеклом лунном свете, пробивавшемся сквозь шторы, выглядело иначе. Мягче… и как будто затравленно. Мне было больно видеть, как каждые несколько секунд у него напрягалась челюсть, словно он внутренне готовился к сильному удару.

– Ретт… – я протянула руку и мягко коснулась его предплечья. Его мускулы были каменными, всё тело натянулось, точно струна, которую перетянули до предела. – Я здесь, хорошо? Не торопись, пожалуйста.

– Ладно. – Он резко выдохнул, и этот звук прозвучал почти как смешок, вот только веселья в нем не было ни капли. – Это очень долгая история. Тяжело понять, с чего вообще начать.

Я промолчала, выжидая. Тревога когтями впилась мне в грудь. Что бы он ни собирался сейчас сказать, было очевидно, что он запрещает себе думать об этом в обычной жизни. И всё же сейчас он готовился вывалить это наружу. Ради меня.

Наконец он поднял на меня свои потемневшие, полные скорби глаза.

– Когда мне было три года, родители наняли няню, чтобы она со мной сидела. Джессику. Она была вот точь-в-точь такой, какой обычно и представляют идеальную няню. Веселая, дружелюбная, обожала возиться с детьми. Она отлично обо мне заботилась. В детстве она была, по сути, моим самым лучшим другом.

Он замолчал, и я нахмурилась:

– С ней что-то случилось?

– Нет. Со мной. Когда мне исполнилось семь, всё изменилось. Она была… – Он резко оборвал фразу, качая головой. – Она была больной на всю голову. Но никто этого не замечал. Все вокруг считали её святым человеком, да и я сам долгое время думал так же. Я любил её.

Когда он снова умолк, я не стала нарушать тишину. Просто сидела рядом, терпеливо ожидая продолжения.

– Наверное, именно поэтому мне было так тяжело принять то, что происходило дальше, – продолжил он. – Потому что я её любил. Видел в ней старшую сестру или кого-то в этом роде.

Он мимолетно взглянул на меня, словно ища поддержки, и я кивнула, давая понять, что внимательно слушаю.

– Моей младшей сестре было четыре, когда всё это началось. В детстве она постоянно болела, так что родители вечно были заняты, мотались по врачам и пребывали в жестком стрессе. Им было просто не до того, чтобы заметить неладное. К тому же Джессике к тому моменту они доверяли безоговорочно, ведь со мной она всегда справлялась идеально. И она воспользовалась этим, чтобы начать… – Его голос снова затих, он тяжело сглотнул. – Думаю, сейчас это называют процессом установления контакта.

У меня внутри всё перевернулось.

– Она подвергла тебя насилию? – спросила я едва различимым шепотом.

Он кивнул:

– Всё начиналось довольно безобидно. Мимолетные прикосновения тут и там. Щекотка во время игр, которая длилась чуть дольше положенного и уходила в какие-то странные места. Но я ведь был ребенком, понимаешь? Тогда мне это не казалось чем-то из ряда вон выходящим. К тому же я верил ей, она была для меня авторитетом. Я думал, раз она взрослая, значит, точно знает, что делает, и не может ошибаться.

– Потому что ты просто не знал, как должно быть на самом деле, – тихо произнесла я. – Как ты и сказал, она обрабатывала тебя. Заставляла поверить, что всё это абсолютно нормально.

– Именно. – Его брови сошлись на переносице. Он заговорил снова, уставившись в противоположный угол комнаты слегка остекленевшим взглядом, словно смотрел сквозь стены прямо в свое прошлое: – Когда мне было лет восемь или девять, всё вышло на новый уровень. Прикосновений стало больше. Она заставляла меня делать определенные вещи с ней. Твердила, что помогает мне. Мол, готовит меня к общению с девчонками в будущем. Я до сих пор не соображал, что это дичь. Мне было страшно, потому что это были вещи, о которых я никогда не слышал и нигде не видел, но одновременно с этим мне было… интересно, потому что она без конца повторяла, что это хорошо, и что именно так я однажды стану настоящим мужчиной.

Желудок скрутило от омерзения; я крепче сжала его ладонь, не в силах вымолвить ни слова из-за подступившего к горлу тяжелого комка.

– Она пробиралась ко мне в комнату по ночам, и… ну, думаю, мне не нужно расписывать тебе каждую деталь, – глухо бросил он. – Она всегда твердила, что это наш особый секрет, о котором никто не должен знать. Говорила, что если я проболтаюсь, ей придется уехать, и я её больше никогда не увижу. А я всё еще любил её, ведь я привык к ней с пеленок, поэтому до безумия боялся её потерять. Я знаю, насколько дико и уродливо это звучит сейчас, но…

– Нет, Ретт. Это абсолютно объяснимо, – прервала я его. – Ты был всего лишь ребенком, а она манипулировала тобой. Использовала ту чистую, доверчивую любовь, которую испытывают дети, против тебя самого. Это жесточайшее психологическое и эмоциональное насилие вдобавок ко всему остальному.

Он медленно кивнул и продолжил:

– Как-то раз у нас в школе устроила презентацию соцслужба. Пришел парень рассказывать о том, как распознавать плохих людей, почему нельзя садиться в машины к незнакомцам… ну, стандартные темы. Но одна его фраза врезалась мне в память намертво: если взрослый заставляет тебя хранить секрет от родителей – это ненормально. И до меня начало доходить, что то, что вытворяет Джессика, – это грязь. А вслед за этим меня накрыл целый спектр уродливых чувств. Вина, стыд, злость, обида.

Я придвинулась чуть ближе, продолжая безмолвно слушать.

– Поначалу я ненавидел за это не её. Я ненавидел себя. – Ретт с силой потер ладонью челюсть. – Я понимал, что происходит плохое, но винил во всём себя – за то, что позволял этому случаться. А еще сильнее я ненавидел себя за то, что мне это иногда… нравилось. Ведь бывали моменты, когда я реально получал от этого удовольствие. Это ведь конченый пиздец, да?

– Ни одна капля из этого не была твоей виной, Ретт, – твердо качнула я головой, чувствуя, как слезы обжигают глаза. – Ты был слишком мал и совершенно запутан в том, что с тобой вытворяли.

– Ну, тогда-то я не знал того, что знаю теперь, – с горечью выплюнул он. – Чтобы как-то справляться со всей этой чернотой внутри, я просто… заколотил дверь в эту часть своего разума. Думать об этом было слишком больно. Но этой дряни ведь нужно было куда-то выходить.

– Твои ночные кошмары?

– Ага. – Ретт снова потер подбородок. – Каждую божью ночь.

– Мне так жаль, – прошептала я, еще сильнее сжимая его пальцы.

Он тяжело сглотнул:

– К одиннадцати годам до меня наконец дошло: виновата она. Не я. И я решил высказать ей всё в лицо. Набрался храбрости, сколько смог, и прямо заявил, что больше не прикоснусь к ней и не позволю ей трогать меня. Реакция была паршивой.

– Что она сделала?

– Сказала, что мы не можем остановиться. Что она, по её словам, всё еще «тренирует» меня. Она была в ярости от того, что я вообще посмел поднять эту тему, – ответил он. – Заявила, что если я еще хоть раз заикнусь об этом, с моей собакой что-то случится.

– Боже мой, – тихо выдохнула я.

– Но я ведь так долго настраивал себя на этот разговор, что в тот момент чувствовал себя нереально смелым. Я ответил, что не верю ей. Что она не станет причинять вред животному, она ведь любит зверей. И повторил еще раз: с меня хватит, мы прекращаем это дерьмо прямо сейчас. – Ретт опустил голову, и его лоб снова прорезала хмурая складка. – На следующее утро она принесла мне завтрак. На краю подноса лежал ошейник моего пса.

Тошнота подступила к горлу, а желудок скрутило от ужаса.

– О господи…

– На самом деле она его не убила. Как выяснилось позже, она просто сняла ошейник, чтобы запугать меня до полусмерти. И это, блядь, сработало, – продолжил он, и его голос стал хриплым, словно наждачка царапала горло. – После того как я целый час прорыдал, думая, что его больше нет, она заявила, что в этот раз мне повезло. Но если я еще хоть раз открою свой поганый рот, она действительно избавится от собаки. И заодно от моей четырехлетней сестры.

– Должно быть, тебе было безумно страшно.

– Так и было. К тому моменту это превратилось в сплошное психологическое насилие вдобавок ко всему остальному. Например, когда мы шли купаться, она выразительно смотрела на мою сестру, а потом тихонько бросала мне, что нужно быть осторожнее, ведь маленькие дети так легко тонут. Всё в таком духе.

Комок в моем горле стал еще больше. Мне до безумия хотелось прижать Ретта к себе и сжать в самых крепких объятиях, какие только можно представить, но я понимала, что нельзя. Не сейчас, пока он еще рассказывает свою историю.

– Когда мне исполнилось тринадцать, я наконец придумал план, как заставить её остановиться, – продолжал он. – Тогда мне казалось, что план хороший. Но я был всего лишь ребенком, так что откуда мне было знать?

– Что за план? – тихо спросила я.

– Ну, я уже понимал, что её бесит, когда я просто говорю, что больше не хочу иметь с ней никаких дел. Поэтому я решил преподнести это иначе. Вместо того чтобы сказать, что я против, я заявил, что её работа окончена – мол, мне в школе очень понравилась одна девчонка, и теперь я наконец готов взять всё, чему она меня научила, и применить на практике. Она закончила готовить меня к другим девушкам, в точности как и обещала все эти годы. Я даже… – Он резко осекся, и его лицо исказилось от горькой гримасы. – Я даже сказал ей, что благодарен за все уроки. Буквально стелился перед этой женщиной. Подумал, что так всё будет выглядеть её собственной заслугой. Чем-то, чему она должна порадоваться.

– И что потом? – спросила я, чувствуя, как сердце испуганно заколотилось в груди.

– Она не хотела меня терять. Никогда. Но она поняла, что со мной этот номер больше не пройдет и я не стану её терпеть. – Ретт снова замолчал на долгое время. Затем его темные глаза встретились с моими, и он продолжил, не дрогнув и не отводя взгляда: – Она пришла в ярость и нанесла мне шестнадцать ножевых ранений. А потом вонзила нож себе в шею.

У меня перехватило дыхание, и я испуганно прижала ладонь к губам.

– Боже мой…

– Как видишь, я не умер. Она, к слову, тоже, – с горечью произнес он. – Мне повезло. Мой отец в тот день вернулся домой пораньше и нашел нас. Если бы не он, я бы просто истек кровью. Джессика, собственно, тоже. Так что потом я еще очень долго не чувствовал себя везунчиком. Наоборот, я жалел, что не погиб в тот день, лишь бы и она не выжила.

– Ретт… – Мой голос надломился, когда я прошептала его имя, и я инстинктивно потянулась к нему. Моя рука на секунду зависла в воздухе, мелко дрожа, после чего опустилась на его запястье. Тяжесть его боли словно физически передалась мне, а глаза обожгло горячими, подступающими слезами.

Он прикрыл глаза и с силой провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть эти воспоминания. Его плечи оставались поникшими, скованными напряжением, а рука слегка подрагивала, когда он снова опустил её на постель.

Я не знала, что сказать. Я ненавидела того, кто сотворил с ним такое, но не могла подобрать слов, чтобы выразить всю глубину своей скорби и того ужаса, что я чувствовала.

– Мне так жаль, что тебе пришлось через всё это пройти, – наконец пробормотала я. – Но я так рада, что ты здесь. Очень, очень рада.

– Я тоже рад, что я здесь, – ответил он, слегка сжав мою ладонь.

– А что в итоге стало с Джессикой? – нерешительно спросила я, не будучи уверенной, готов ли он продолжать этот разговор. – Она в тюрьме?

Ретт издал короткий, горький смешок:

– Она посидела какое-то время, но слишком мало. Три года.

– Всего-то?

– Её адвокат заявил, что у нее было недиагностированное психическое расстройство, которое и привело к многолетнему насилию, кульминацией чего стала попытка убийства и самоубийства, – сказал он, и его челюсть снова напряглась, когда он отвернулся. – Какая-то часть меня это понимает. Ну, то есть, очевидно, что у нее не всё было в порядке с головой. Здоровый человек не станет вытворять такое с ребенком. Но одновременно с этим у меня в голове крутилась только одна мысль. Мне было плевать, что она больна. Она устроила мне настоящий ад.

– Я понимаю, – тихо ответила я, стараясь говорить как можно мягче, словно это могло хоть немного унять бушевавший внутри него шторм.

И вдруг меня словно осенило, будто еще один важнейший пазл встал на свое место. Дело было не только в том, что случилось с Реттом. Дело было в том, кем это его сделало.

Это было чем-то большим, чем просто физические шрамы. Её жестокость изменила то, как он видел этот мир, как видел людей. И как он видел самого себя.

– Мне кажется, ты чувствовал, что так и не получил настоящего правосудия, после того как она столько лет мучила тебя, – произнесла я, вглядываясь в его лицо. – Именно поэтому ты так одержим своей идеей справедливости, верно? Ты не хочешь, чтобы другие плохие люди уходили от ответа. Не хочешь, чтобы они оставались безнаказанными.

– Да, наверное, ты права, – пробормотал он.

Я нахмурилась:

– А ты имеешь хоть какое-то представление, что стало с Джессикой после освобождения? – спросила я. – Она пыталась тебя выследить?

– Был вынесен судебный запрет. Она не могла приближаться к моей семье.

– То есть она просто живет где-то на свободе? – спросила я, чувствуя, как в груди вспыхивает ярость.

– Нет, я так не думаю. – Ретт жестко сжал челюсть и сел прямее. – Долгое время я думал именно так и был в бешенстве. Но сразу после того, как я прошел финальное испытание «Дикой охоты», мой отец обронил фразу перед всеми новыми членами. Это был комментарий о том, что некоторые люди получают по заслугам во время Охоты. Он посмотрел прямо на меня с очень странным выражением лица. И у меня сложилось впечатление, что он на что-то намекал.

– Ты думаешь, он подстроил так, чтобы Джессика оказалась в Охоте после того, как вышла из тюрьмы?

– Да. – Он коротко кивнул. – Именно так я и думаю.

– А почему ты не спросишь его?

– Я спрашивал. Но он сказал, что не понимает, о чем я говорю, – ответил Ретт. – Наверное, он не может признаться. Ведь тогда ему пришлось бы признать и то, что Патриархи могут приводить в Игру кого угодно, обходя правила. А никто из них не хочет признавать факты коррупции, потому что это бы открыло опасный ящик Пандоры.

– Прямо как то, о чем нам говорил Джейк, – пробормотала я.

– Именно. – Ретт вздохнул и снова провел рукой по лицу, после чего нахмурился: – Прости, что так резко меняю тему, но я только что кое о чем подумал.

– О чем? – я наклонила голову.

– Разговор об отце напомнил мне о твоем. Он ведь работает на Питера Дженнингса, верно?

– Да. До сих пор.

– И чем именно он занимается?

– Он инженер-строитель. Под его началом работает целая группа.

– Значит, он вполне может быть в курсе того, что здесь происходит, – произнес Ретт понизив голос. – Он мог быть тем, кто проектировал или строил всё на этом острове.

Я резко выпрямилась, и мое сердце снова заколотилось. За последние два дня я пребывала в таком стрессе, что мне даже в голову не пришло рассмотреть возможную причастность моего отца к Охоте. Но Ретт был прав. Мой папа работал здесь, на острове Уайлдерклифф, по несколько недель или месяцев каждый год. Он должен был что-то знать.

– Ты прав. Может, он действительно сможет нам как-то помочь, – произнесла я. – Хотя… я без понятия как.

Ретт поднялся и принялся рыться в своем рюкзаке, секунду спустя выудив оттуда мобильный телефон.

– Сейчас всего половина десятого, так что он, скорее всего, еще не спит, – сказал он. – Думаю, тебе стоит ему позвонить. Скажи, что ты здесь. Послушаем, что он скажет в свое оправдание.

Я уставилась на экран:

– У тебя ловит здесь сеть?

– Ага. Глушилки работают только в самих охотничьих угодьях, на случай если у кого-то из игроков каким-то чудом окажется при себе мобильник, – пояснил он, протягивая мне трубку. – На, держи. Звони.

Я тяжело сглотнула. Затем сделала глубокий вдох и набрала номер отца. В первый раз вызов сорвался, но когда я набрала снова, он наконец ответил заспанным голосом:

– Алло?

– Привет, пап. Это я, – произнесла я, переведя звонок на громкую связь, чтобы Ретт тоже мог слышать.

– Дочка! – Голос отца мгновенно стал бодрым и встревоженным. – Ты где вообще пропадаешь? Я весь день пытаюсь до тебя дозвониться!

Я нахмурилась в замешательстве. Мы созванивались крайне редко – оба всегда предпочитали обычные СМС.

– Зачем?

– Мне сегодня утром позвонила твоя подруга. Кажется, Тесса. Сказала, что несколько дней назад получила от тебя какой-то дикий, странный звонок, и с тех пор от тебя ни слуху ни духу, – выдавил он. – Она как-то разыскала мои контакты и набрала узнать, не знаю ли я, куда ты делась. Она там с ума сходит от беспокойства. Жутко настырная девчонка. По-моему, она мне уже раз пять названивала.

– Оу. – В горле снова встал тугой комок, стоило мне подумать о моей прекрасной, заботливой подруге. – Это абсолютно в стиле Тессы.

– Так где ты? Ты ведь не сбежала куда-то с парнем, а? – спросил отец, тихонько хохотнув.

Я откашлялась, прочищая горло:

– Я на острове Уайлдерклифф.

На том конце провода повисла долгая, глухая тишина. Когда отец наконец снова заговорил, от его веселости не осталось и следа:

– Что ты сейчас сказала?

– Я на острове Уайлдерклифф, – повторила я. – Я участвую в Охоте.

Снова тишина.

– Эверли… это какая-то больная шутка? – наконец низким голосом выдавил отец.

– Нет. Я здесь.

– К-как это вообще возможно? – Его тон сорвался на панический крик. – Какого черта ты там делаешь?! Ты вообще соображаешь, насколько это опасное место?!

– Джейк вписал меня в списки. Разозлился из-за нашего расставания.

– Ах он маленький ублюдок. Да я лично его придушу! Я…

– Папа! Послушай меня! – перебила я его. – Я позвонила тебе не ради разговоров о нем. Я позвонила поговорить о тебе. И судя по твоей реакции на мои слова, ты прекрасно знаешь, что такое Охота, верно? Ты знаешь обо всём, что здесь творится.

– Я… да. Я знаю.

Я упрямо сжала челюсть:

– Мне нужно, чтобы ты рассказал мне всё. Как ты умудрился ввязаться в работу на «Дикую охоту»? Что конкретно ты на них делаешь и зачем? Сколько тебе известно?

– О господи, – пробормотал он. Его голос настолько перехватило, что стало очевидно: он плачет. – Господи Иисусе…

– Возьми себя в руки, папа. На кону стоит моя жизнь.

– Ладно. – Он сделал глубокий, судорожный вдох. – Они вышли на меня примерно через год после того, как твоя мама заболела. Хотели, чтобы я выступил консультантом на одном проекте, который они задумали, с перспективой того, что это перерастет в постоянную работу. Тебе тогда было лет семь или восемь. Деньги, которые они предлагали, были хорошими. Поразительно, нереально хорошими. Но я отказался.

– Почему?

– Это было просто… странно. Слишком странно, чтобы закрывать на это глаза. У меня своя подрядная инженерная фирма в Сент-Луисе. С какой стати кучке богатеев с Восточного побережья сдался именно я? Почему не нанять кого-то поближе? И зачем предлагать такие бешеные суммы? В этой сделке явно крылся какой-то подвох.

– Ладно. Но в итоге ты ведь передумал. Почему?

– Ты была такой маленькой тогда, Эверли, – пробормотал он. – Ты понятия не имела, через что приходилось проходить твоей маме.

– Я знала, что она больна, – процедила я сквозь стиснутые зубы. – Я всегда это знала.

– Прости, дочка. Я не это имел в виду. Само собой, ты знала, что она больна. Я просто хотел сказать… мы пытались скрыть от тебя финансовую сторону вопроса. Ты была слишком мала, чтобы вдобавок ко всему кошмару переживать еще и из-за денег.

– Ты говоришь о стоимости маминого лечения?

– Да, и об операциях тоже. Счета из больниц были астрономическими. Я даже назвать тебе эту сумму не могу, потому что цифра настолько абсурдная, что звучит как бред. К тому же наша страховка отказалась покрывать большую часть расходов, – выговорил он. – Было тяжело, особенно когда твоя мама больше не смогла работать, но я делал всё, что было в моих силах. Мне пришлось пойти на крайние меры. Я продал одну из машин, перевел тебя из частной школы в обычную, разделил нашу землю на два дополнительных участка и продал их застройщику. Это помогло нам продержаться какое-то время.

– Но в конечном счете этого всё равно не хватило?

– Нет. Медицинские долги… мы погрязли в них по самые уши. Так что я распродал еще часть земли. Заложил дом под новую ипотеку. Продал вообще всё, что только мог продать. Но этого всё равно было мало. – Отец тяжело, сокрушительно вздохнул и продолжил: – И тогда представители «Дикой охоты» вышли на меня снова. Спросили, не изменил ли я своего решения. Вот тогда-то до меня и дошло, почему изначально они обратились именно ко мне. Они искали конкретный тип людей. Отчаявшихся. Тех, у кого не было финансовой возможности сказать «нет».

– Это на них похоже, – мрачно пробормотала я. Я прочистила горло и продолжила: – И что они от тебя хотели?

– Их прошлый руководитель инженерных проектов скончался, так что им срочно требовалась замена. У них была уйма планов по строительству для того, что они называли «охотничьей игрой». Во-первых, им требовалась полная реконструкция системы подземных туннелей на острове, потому что она была очень старой, местами балки сгнили и земля осыпалась, из-за чего ходить там было смертельно опасно. Также в планах значилось возведение подземных бункеров и избушек. Одни строились с нуля, другие были старыми и нуждались в капитальном ремонте. Ну и еще… там были чертежи для затейливых ловушек.

– То есть ты знал, что они убивают людей, – произнесла я глухим, упавшим голосом. – Что это ни разу не игра.

– Мне не говорили всей правды. Но им приходилось хоть как-то объяснять суть, учитывая специфику некоторых инженерных чертежей. Так что они выдали мне полуправду, полагаю, – хрипло ответил он. – Мне сказали, что в этой так называемой игре участвуют заключенные-смертники, совершившие в своей жизни чудовищные преступления. Абсолютные монстры, которых в любом случае скоро должны были казнить. Питер Дженнингс лично уверял меня, что куча богачей готовы платить нереальные миллионы за то, чтобы смотреть, как этих тварей затравливают насмерть. А последнему выжившему преступнику якобы гарантировались огромные деньги и свобода.

– И для тебя это прозвучало нормально?

– Да конечно же нет! Это звучало дико и жутко. Но я был в полном отчаянии. И я попытался найти этому оправдание в собственной голове. Эти люди в любом случае должны были умереть. И они были законченными, злыми монстрами, так что это не то же самое, как если бы погибал невинный человек, – выговорил он. – Мне нужны были деньги, иначе мамино лечение пришлось бы остановить, и тогда… Его голос сорвался, и на мгновение он замолчал.

– Папа, – произнесла я. – Продолжай. Когда ты узнал правду об Охоте?

– После того как проработал на них пару лет, – ответил он. – Как я уже сказал, я знал, что они устраивают на этом острове ежегодную смертельную игру, но я просто прятал эти мысли в самый дальний угол подсознания. Моя работа на них занимала несколько недель или месяцев в году, в зависимости от масштаба проектов, а потом я мог спокойно вернуться домой и притворяться, будто ничего этого не существует. Но затем… до меня наконец дошло, что там происходит на самом деле.

– Как ты узнал?

– Ну, когда я приезжал туда, я всегда работал в кабинете, который мне выделяли в гостевой части особняка. Я…

– В западном крыле? – перебила я его.

– Да, именно так. Там же, где останавливалась и ты, когда я взял тебя с собой тем летом, – выдохнул папа. – Но однажды Питер сказал, что мы будем работать в северном крыле, прямо в его личном кабинете. Думаю, к тому моменту он уже полностью мне доверял, ведь мы сотрудничали годами.

– Угу.

– В тот же день ему на телефон поступил звонок. Он его ждал, и, полагаю, разговор должен был быть важным, потому что Питер предупредил меня, что это затянется, – продолжал он. – Погода стояла отличная, так что он сказал, что выйдет поговорить на улицу, а я могу остаться в кабинете один и продолжать копаться в чертежах до его возвращения. Сначала я так и делал, но когда тебя оставляют одного в таком кабинете… В общем, в конце концов во мне проснулось любопытство.

– И ты решил там пошпионить?

– Да. Я знал, что меня не поймают, потому что прекрасно видел его в окно – он мерил шагами территорию поместья, пока трепался по телефону. Так что я проверил несколько выдвижных ящиков, пару картотек и в итоге наткнулся на один незапертый шкаф. Он был целиком забит профилями игроков. – Папа снова ненадолго замолк. Затем прокашлялся и продолжил, и его голос опять перехватило от нахлынувших чувств: – В самой верхней папке лежала информация о молодой девушке-игроке из прошлогоднего сезона. Мне было трудно поверить, что двадцатитрехлетняя учительница средней школы могла оказаться приговоренной к смертной казни преступницей, так что я погуглил её имя, чтобы посмотреть, что она якобы натворила. Вместо статей о её чудовищных злодеяниях или чего-то в этом роде я наткнулась на страницу в Фейсбуке, которую создали её родные и друзья. Она уже год числилась пропавшей без вести. У всех них сердце разрывалось от горя.

– Значит, она не была смертницей из тюрьмы.

– Нет. Судя по всем отзывам, она была любимым, глубоко уважаемым и достойным членом общества, – ответил он. – Вот тогда-то я и понял, что меня жестоко обманули. В Охоту швыряли абсолютно любого, кто на неё подписывался по каким бы то ни было больным причинам, включая совершенно невинных людей. Или, возможно, их вообще похищали и заставляли участвовать силой. Я понятия не имел, а спросить в лоб Питера или кого-то еще из их шайки я, понятное дело, не мог.

– И сколько ты уже отработал на них к тому моменту?

– Четыре года.

Внутри меня словно что-то болезненно перекрутилось.

– Но ты ведь работаешь на них уже двенадцать лет, папа. Это значит, что ты продолжал сотрудничать еще восемь лет, даже после того, как узнал, что они убивают невинных, – произнесла я, и мой голос буквально сочился клокочущей яростью. – Как ты мог?!

– У меня не было выбора!

– Выбор есть всегда! Ты мог просто уволиться!

– И что тогда?! Позволить твоей матери умереть, когда у меня не осталось бы денег оплачивать её лечение?! – заорал он в трубку. – Ты считаешь, я должен был поступить именно так?!

– Если ты не заметил, она в итоге всё равно умерла! – отрезала я. – Три года назад!

– Она должна была умереть еще в далеком 2012-м! Это был тот срок, который врачи изначально нам озвучили! – выкрикнул отец мне в ответ. – Вот чего ты никак не можешь взять в толк, Эверли. Деньги «Дикой охоты» подарили нам лишние девять лет жизни с ней! Ты хоть каплю соображаешь, что это значит?!

– Я… – я осеклась, совершенно не зная, что на это сказать.

– Она смогла увидеть, как ты растешь и превращаешься в прекрасную молодую девушку, – продолжал папа, и его голос стал хриплым от подступающих рыданий. – Вы смогли сохранить столько потрясающих совместных воспоминаний. И я тоже. Если бы не этот поток денег, ты бы потеряла её, когда тебе было всего восемь лет. Ты вообще можешь представить, насколько иной была бы твоя жизнь тогда? Каково было бы нам с тобой остаться без нее на все эти годы?

– Нет, – пробормотала я, бессильно откидываясь на изголовье кровати. – Но её больше нет, папа. Так какого черта ты до сих пор продолжаешь работать на Питера?

Он издал тяжелый, сокрушительный вздох.

– Потому что я до сих пор не выплатил часть медицинских долгов, – выговорил он. – Как я уже говорил, суммы были астрономическими. Именно поэтому я не смог помочь тебе с оплатой колледжа, как бы сильно мне этого ни хотелось.

– И когда ты остановишься?

– Я… я не знаю. Еще пару лет, наверное. – Он откровенно разрыдался, его дыхание судорожно и прерывисто хрипело в трубке, и каждый этот звук был рваным и полным боли. – Ох, дочка, я не понимаю, почему ты там оказалась. Тебя не должно быть в этом месте. Не должно.

– Но я здесь, – тихо отрезала я.

– Я сейчас же позвоню Питеру. Скажу, что произошла ошибка. Он прикажет выпустить тебя из…

– Нет! – прервала я его, резко выпрямляясь на постели. – Ты не посмеешь этого делать!

– Я обязан, – настаивал он. – Ты думаешь, я буду просто сидеть сложа руки и смотреть, как моя родная девочка погибает в этой глуши?!

– Папа, если ты сделаешь этот звонок, ты меня не спасешь. Ты лишь гарантируешь мою мгновенную смерть, – жестко отчеканила я. – Потому что они сразу поймут, что я раздобыла телефон, и тогда они бросят все силы на то, чтобы выследить меня и ликвидировать.

– Но я не могу сидеть и ничего не делать! Я должен вытащить тебя оттуда!

– Всё в порядке, – выдохнула я. – У меня есть способ выжить. Мне помогают.