Текст книги "Матабар IX (СИ)"

Автор книги: Кирилл Клеванский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 39 страниц)

Мы с Анной иногда шутим, что породнимся через детей. Потому что у меня тоже радость, Арди.

У меня тоже…

Я родила девочку.

Ее назвали Этилли, в честь матери Келли, и она такая маленькая, такая тихая, такая теплая, что когда я держу ее на руках и она засыпает, прижавшись щекой к моему плечу, я забываю обо всем. О тревогах, об обидах, о расстояниях. Она пахнет молоком и чем-то еще, чем-то, что пахнут только новорожденные дети, – тем сладким, едва уловимым запахом, который невозможно описать словами, но который каждая мать узнает в темноте, с закрытыми глазами, среди тысячи других.

Ты тоже так пах.

И Эрти.

И Кена.

Я очень жду, когда летом вы с Тесс нас навестите. Келли уже расчистил гостевую комнату, и Кена слепила из глины вазу для цветов, которую поставила на подоконник специально для вас (ваза, правда, немного кривая, но Кена говорит, что это «авторский стиль», и я не стала спорить). Я хочу обнять тебя, Арди. Хочу увидеть Тесс. Хочу, чтобы она подержала Этилли на руках. Хочу испечь вам черничный пирог.

Я часто смотрю на восток, Арди.

Стою на веранде, когда вечер мягчеет и солнце уходит за крыши, и смотрю туда, где за холмами, за полями, за сотнями километров дорог и рек стоит столица, в которой живет мой сын.

А затем я поворачиваюсь на север.

И порой, когда ветер дует с той стороны, мне кажется, что я слышу шуршание. Тихое, далекое, как шепот, который несет по воздуху кто-то невидимый. Шуршание крон Алькадских лесов. Тех самых деревьев, под которыми ты вырос, но под которыми Эрти так не учился лазить по стволам, а потом не падал и не плакал, и я не прижимала его к себе и не дула на разбитые коленки.

Я слышу это шуршание, Арди, и оно похоже на мелодию, странную песню о том, чего так и не произошло. Листья шелестят друг о друга – сухо и нежно, как страницы старых книг, которые так берег твой прадедушка. И в этом шелесте мне слышится ручей. Наш ручей, тот, что бежал через поляну, где мы жили, где я развешивала белье между двумя березами, а ты сидел на камне и смотрел, как вода перебирает камешки на дне.

Я скучаю по той поляне, Арди.

Не по дому, нет – дом можно построить где угодно, и мы построили. Я скучаю по тому чувству, которое было там. По тому, как пахла земля после дождя. По тому, как звучала наша кухня. По тому, как мир, огромный и страшный, не мог до нас дотянуться, потому что…

Но то было давно, и мы выросли из той поляны, как вырастают из детской одежды. Теперь у нас другой дом, другой сад и другой садовник, который спорит со мной о душе розовых кустов.

И это тоже хорошо, Арди.

Это тоже жизнь.

Я люблю тебя, мой мальчик.

Я люблю тебя так, как умею, а умею я, наверное, не так уж и много, но все, что умею, – твое. Бывай почаще на солнце и на свету. Стерегись тьмы, мой маленький, добрый мальчик.

Ешь нормально, а не тот ужас, который ты называешь «перекусом на ходу». Прислушивайся к своей жене, потому что Тесс – мудрая женщина. И помни, что где бы ты ни был, что бы ни делал, как бы далеко ни забрался – на этой веранде, в этом доме, в этом саду с кривыми вазами и мокрыми автомобилями, всегда горит свет.

Как он горит и в доме на берегу извилистого, горного ручья.

И он горит для тебя.

Твоя мама'.

Ардан долго сидел за столом, держа письмо в руках. Какао уже давно превратилось в мутную, коричневую ледышку.

За окном шел дождь.

Весенний, теплый, стучащий по карнизу мелкой частой дробью, похожей на аплодисменты далекой, невидимой публики.

Юноша сложил письмо, убрал его обратно в конверт и положил рядом с гримуаром. Потом достал из ящика стола чистый лист бумаги, перо и чернильницу.

Арди обмакнул железное перо в густую, черную массу. Порой он задумывался о том, чтобы купить новую ручку с золотым пером, но затем вспоминал, что куда чаще пользовался карандашами.

«Дорогой Эрти…»

Арди остановился. Он посмотрел на слова, кажущиеся немного равнодушными или же наоборот – надменными.

Зачеркнул «дорогой», потому что Эрти, наверняка, скривится от такого обращения. Затем и вовсе скомкал лист, выкинул в урну и достал новый.

«Эрти. Привет. Мне рассказали про грабителей. Четыре ноги – это, конечно, перебор, но…»

Ард улыбнулся, макнул перо в чернила и продолжил писать. За окном шелестел дождь, и в этом шелесте, если прислушаться, можно было расслышать что-то похожее на шуршание далеких Алькадских крон.

* * *

– Мне кажется, или ты боишься? – подмигнула Тесс, поправляя галстук на шее Арда.

– До ужаса, дорогая, – подтвердил Арди.

Тесс не стала ничего говорить, а просто еще раз поправила узел. Арди стоял в строгом, черном костюме с яркой, белой сорочкой. А Тесс, наоборот, в белоснежном легком платье и с черным поясом на талии.

По традиции церкви Светлоликого, на подобные праздники можно было надевать лишь черное и белое. Как символ вечной победы Света над Тьмой.

Что именно за праздник?

Сегодня, за сутки перед отбытием в экспедицию-командировку на север, Арди должен был выполнить свое обещание перед Борисом и Еленой. Он должен был стать духовником маленькой Агнесс, дочери его друзей. Он должен был «искупать ее в огне» и, тем самым, «привести к Свету».

Вместе с Тесс они спустились вниз, обменялись парой приятных слов с консьержем и сели в автомобиль. Старенький Деркс ухнул, затрещал и поехал по каналу Маркова в сторону небольшой церкви, где они отпраздновали уже две свадьбы – их с Тесс и Дина с Пламеной, а теперь Арди должен был стать духовником человеческого ребенка.

Как-то и сам не заметив, Ардан очнулся от своих мыслей уже только в компании священника. Он даже не сразу понял, как, в тишине, под аккомпанемент одного лишь мотора, проделал получасовой путь, при этом ни разу не заглохнув.

Тесс и остальные, немногочисленные гости праздника, собрались в том же зале, где только недавно Арди ждал у алтаря свою, тогда еще, невесту, а теперь жену. И вот он снова, в келье священника, если так можно было назвать вполне себе светский кабинет.

– Вас что-то смущает, Ард? – худой, с волосами цвета ржи, открытым взглядом и чуть скошенным на сторону подбородком, он все так же вызывал у юноши смешанные чувства.

– Я не верю в Светлоликого, – честно ответил Ардан.

– Как, надо полагать, и в Спящих Духов, – заметил священник.

Он говорил спокойно и ровно. Не поучительно и не наставительно. Скорее как старый знакомый и хороший приятель, с которым, порой, приятно даже просто помолчать.

Ардан промолчал. Ему казалось неправильным вслух сознаваться в том, что он не разделял убеждений и касательно Спящих Духов тоже.

– Тогда воспринимайте этот обряд, как дань уважения и проявление любви к своим друзьям и их ребенку, – так же спокойно добавил священник.

– Но Борис и Елена воцерковленные. Для них это важно.

Священник кивнул.

– Но тогда я буду лицемерить, – настаивал Ардан.

– Лицемерить… в чем, Ард?

– В том, что я, не веря в их бога, буду приводить ребенка к свету.

Священник достал леденец, едва ли не такой же, как у Полковника, и закинул за щеку.

– И в чем здесь лицемерие?

– В том… в том… – Ардан не мог подобрать нужных слов. – В том, что я так чувствую.

Священник улыбнулся. Как-то совсем иначе, чем улыбаются другие люди. Так, будто он знал и видел больше, чем сможет узнать и увидеть Ардан за всю свою жизнь.

– Позвольте спросить, Ард, разве вы не любите своих друзей?

– Я… я… – Ардан запнулся и покачал головой. – Любовь – это сложное слово, господин…

– Обычно меня зовут «святой отец».

– У меня есть отец, – не без лишней грубости, отрезал Ардан, после чего тихо добавил. – Был отец… и я не могу сказать, что он святой. Даже не рядом…

– Тогда можно просто Георгий, – ответил священник так, словно ничего только что не произошло. – В чем же здесь лицемерие, Ард, если вы испытываете к своим друзьям чувство со сложным словом «любовь» и, возможно, будете испытывать точно такое же к их ребенку. А этого вполне достаточно, чтобы привести к Свету.

– В который я не верю?

– Это неважно, – пожал плечами священник по имени Георгий.

– Неважно, есть вера или нет? – удивился Ардан.

– Порой важно, – кивнул Георгий, а Арди показалось, что у него сейчас голова взорвется от противоречий. – Для разных искр Света, душ, творений Светлоликого, называйте как хотите, по-разному. Кто-то проявляется верой. Другие иначе. И порой не надо верить в Свет, чтобы своими делами прокладывать и укреплять его пути.

Ардан нахмурился.

– Я не понимаю, господин Георгий…

– Если признаться, я, Ард, порой тоже ничего не понимаю, – развел руками священник. – В такие моменты мне помогает вера.

– Но вы только что… – начал было Ардан и замолчал. – Сплошные противоречия.

– Все так, – легко согласился священник и, с хрустом откусив часть леденца, подмигнул Арду. – Пойдемте? Не будем заставлять праздник ждать.

Они вышли в зал вместе – священник впереди, Ардан на полшага позади. Молчание крохотной церкви обняло их обоих, как обнимает старый дом, в который возвращаешься после долгого отсутствия. Свет падал через узкие витражные окна, рисуя на каменном полу цветные пятна – золотые, синие, алые, а пылинки кружились в этих лучах крошечными парами, исполняющими свой бесконечный, безмолвный танец.

Они все были здесь.

Тесс стояла у первого ряда скамей и держала в руках букет – небольшой, из белых ландышей, перевязанных простой лентой. Она посмотрела на Арда и улыбнулась ему той самой улыбкой, от которой внутри что-то замирало.

Рядом с ней, опираясь на костыль и глупо, широко, по-орочьи улыбаясь, стоял Аркар. Его левая рука висела на перевязи, из-под расстегнутой жилетки, надетой прямо на бинты, торчал край марлевой повязки, а на лице, поверх старых шрамов, красовались свежие – розовые, еще не до конца затянувшиеся полоски, которые придавали его и без того не самой утонченной физиономии вид изрядно потрепанного жизнью… бандита. Нового главу Орочьих Пиджаков лишь недавно выписали из госпиталя, и доктора, скорее всего, не одобрили бы его присутствие здесь, но Аркар, как и всегда, считал, что мнение докторов – это одно, а мнение Аркара – совсем другое.

Бажен стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы безупречно сидящего костюма, и разглядывал витражи с выражением человека, который оценивает недвижимость. Будто рассчитывал, сможет ли приобрести такие для их аптеки. Он заметил Арда, подмигнул и чуть приподнял подбородок – мол, давай, ковбой, не подведи.

И, разумеется, Борис с Еленой.

Борис – в черном костюме, который был ему чуть великоват в плечах, отчего он выглядел моложе и как-то беззащитнее, чем обычно. Он нервно теребил запонку на левом манжете и улыбался так, будто не знал, куда девать избыток счастья, распиравшего его изнутри. А рядом с ним стояла Елена.

И больше никого.

Вся их странная компания, порой напоминающая не менее странную семью, где полуорк-бандит и юрист-ловелас каким-то образом оказались за одним столом с дознавателем Черного Дома и его женой-певицей. Вся их нелепая, невозможная, ни в какие рамки не вписывающаяся семья, выбранная не кровью, а собственными решениями – была здесь.

Ах да, не только они.

Елена держала на руках маленький сверток из теплого одеяла и мягких покрывал, и этот сверток являлся самым важным человеком в комнате, хотя весил, наверное, не больше мешка с мукой.

Священник Георгий, не торопясь, прошел к алтарю, где стоял деревянный ларец – старый, потемневший от времени, с резными узорами на стенках, изображавшими пламя. Он открыл крышку и, достав из складок рясы длинную спичку, чиркнул ею о коробок. Огонек вспыхнул, затрепетал и мягко спустился на фитиль свечи, которую Георгий поспешно поместил внутрь ларца. Пламя задрожало теплым лепестком.

Ардан подошел к Елене. Она выглядела усталой – осунувшейся, с темными мешками под глазами, с потрескавшимися губами, с волосами, собранными в наспех скрученный узел. Будущая ученая похудела, и ее скулы, которые раньше были мягкими и округлыми, теперь проступали под кожей резче и четче прежнего. Но при этом она была счастлива – счастлива так, как может быть счастлива только мать, которая не спит неделями, забывает есть и не помнит, когда в последний раз смотрела в зеркало, и при этом каждую секунду чувствует себя самым радостным человеком на земле.

Елена посмотрела на Арда, кивнула и протянула ему сверток.

Он принял его и мир вокруг изменился.

Сверток казался таким легким… Таким легким, что Ард на мгновение испугался. Ему показалось, словно внутри ничего нет; будто одеяла и покрывала пусты; как если бы кто-то пошутил, и сейчас все рассмеются, и окажется, что ребенка здесь и нет-то вовсе. Но потом он почувствовал тепло. Такое крохотное, очень мягкое и невероятно живое тепло, исходившее из глубины ткани. Оно казалось таким настоящим, таким неподдельным, что у Арда перехватило горло.

Он никогда в жизни не держал ничего настолько хрупкого.

Он нес сверток к алтарю медленно, осторожно, бережно, как нес бы сосуд из тончайшего стекла по краю обрыва. Каждый шаг он выверял точнее любой формулы, каждое движение рук контролировал отчетливее собственной Лей, и ему казалось, что любое неосторожное колыхание может разбить то, что он сейчас держал.

Хотя разумом он понимал, что дети не бьются, что они крепче, чем кажутся, что… Но разум молчал, а с Ардом говорило что-то другое – что-то древнее, глубокое, то самое, что заставляет каждого, кто берет на руки новорожденного, вдруг перестать дышать.

Он посмотрел на ее лицо.

Девочка спала. Маленькая Агнесс, дочь Бориса и Елены, спала так безмятежно, как спят только те, кто еще не знает, что мир бывает страшным не только в снах. Пухлые щечки, розовые и гладкие, лежали на конверте из простыней, и сама она мило посапывала, морща крошечный нос-пуговку. Ее ресницы – темные, густые, непропорционально длинные для такого маленького лица – чуть подрагивали, и Ард подумал, что ей, может быть, снится что-то хорошее. Что-то такое, чего взрослые уже не умеют видеть в своих таких сложных и запутанных снах.

Совсем маленькая. Абсолютно невесомая. И в то же время самое ценное, что Арди когда-либо держал в руках. Не гримуар, не накопители стоимостью в тысячу эксов, не отцовский нож, не древние свитки и книги Атта’нха, ребенок. Живой и теплый.

Он слышал, как билось ее сердечко – миниатюрное, размером с пирожок, частое-частое, как стук маленького молоточка по столь же маленькой наковальне. И этот стук казался юноше самым громким звуком во всей церкви.

Священник Георгий встал у ларца и посмотрел на Арда. Спокойно, без торжественности, без того елейного выражения, которое Ард видел на лицах других священников и которое всегда вызывало в нем смутное раздражение. Георгий смотрел так, как смотрит друг, который понимает, что тебе трудно, и не собирается делать вид, что это не так.

– Повторяйте за мной, Ард, – тихо сказал он.

И Ардан повторял. Слова молитвы, порой длинные, иногда витиеватые, рожденные раньше Империи, текли из его губ, а он не мог их запомнить. Если честно, то он и вовсе не слышал собственного голоса. Не видел ни стен, ни витражей, ни пылинок в солнечных лучах.

Он видел только лицо Агнесс – пухлые щеки, нос-пуговку, подрагивающие ресницы. И слышал только ее сердце.

Тук-тук.

Тук-тук.

Как если бы кто-то очень тихо, но в то же время отчаянно настойчиво стучался в дверь, просясь поскорее войти в порой страшный, иногда пропитанный болью, но столь прекрасный дом.

Георгий кивнул, и Ардан, подняв сверток, склонился над ларцом. На мгновение, на самый краткий миг, так, чтобы тепло свечи коснулось одеяла, но не более, он опустил ребенка к огню. Пламя качнулось, словно потянувшись навстречу, и на лицо Агнесс упал золотистый отсвет, и в этом отсвете ее щеки стали еще розовее, а ресницы – еще темнее. Она поморщила нос, но не проснулась.

Ард вынул сверток из ларца и прижал его к своей груди.

Возможно, все аплодировали. Кажется, Борис с Еленой тут же подлетели к нему, и Елена потянула руки к дочери. Наверное, Борис обнял их обоих, и его глаза блестели так, что Ард отвернулся, потому что это было слишком – слишком много счастья на одно маленькое помещение. Вроде как, священник Георгий осенил их всех священным символом Светлоликого. Может даже, Аркар что-то гаркнул с задних рядов, и его бас громом прокатился под сводами церкви. Вероятно, Тесс звонко и легко рассмеялась. А Бажен наверняка сказал какую-то глупость, но беззлобную…

Но Ардан всего этого не помнил.

Он все никак не мог отвести взгляда от дитя. Даже когда Елена забрала Агнесс из его рук, даже когда сверток перешел в материнские руки и маленькое тепло покинуло его ладони, Ард все еще смотрел. На крошечное лицо, на подрагивающие ресницы, на нос-пуговку.

И, возможно, ему, конечно, только показалось, но после того, как он вытащил руки из ларца с одной-единственной свечой, те стали меньше пахнуть кровью. Совсем немного. Едва уловимо. Пусть даже если и никто, кроме него самого, этот запах и не чувствовал.

* * *

В пустом джаз-баре «Брюс» едва слышно играла музыка из граммофона. Пластинка потрескивала, игла царапала бороздки, и тихая, медленная мелодия – труба, контрабас и чье-то далекое пианино – плыла над залом, повторяя очертания дыма погасшей свечи. Стулья были подняты на столы, бар закрыт, и только за одним столиком, в углу, под тусклым Лей-светильником, сидели люди.

Их странная семья.

Елена с Тесс танцевали на сцене. Как-то медленно, неловко, смеясь и часто путаясь в подолах платьев. Борис, за столиком, что-то жарко обсуждал с Баженом и Аркаром. Жесты лорда Фахтова становились все шире, а голос все громче. Бажен кивал с видом человека, который знает ответ на все вопросы мироздания (и, скорее всего, находил он его исключительно в женских юбках), а Аркар, опираясь на костыль, периодически вставлял короткие, хриплые реплики, от которых Борис то бледнел, то заливался краской.

Они, кажется, спорили о воспитании детей, и каждый из них, включая бездетных Бажена и Аркара, чье представление о педагогике сводилось к подзатыльнику, был абсолютно уверен в собственной правоте.

А Арди сидел чуть поодаль, в стороне от спора, и держал на руках маленькую Агнесс, которую Елена передала ему на время своего танца с Тесс. Ребенок спал, и Ард слегка покачивал сверток из одеял. Видят Спящие Духи, это «покачивание» внезапно стало для него самым естественным движением, которое его руки когда-либо совершали. Проще, чем починка генератора. Проще, чем борьба Гуты или охота Эргара. Проще, чем все, чему его учили в Большом и Черном Доме.

Просто покачивать ребенка, с которым его теперь связывала судьба, пусть и только по мнению церкви Светлоликого.

Тесс с Еленой подошли к столику, разрумянившиеся, все еще смеющиеся. Рыжеволосая красавица, посмотрев на Арда, склонившегося над спящей Агнесс, покачала головой и улыбнулась.

– Арди, отдай ребенка маме, – сказала она весело. – А то Елена решит, что духовник – это не тот, кто приводит к Свету, а тот, кто крадет детей.

Елена рассмеялась – тихо, чтобы не разбудить дочь, – и протянула руки. Ард осторожно, бережно, с той медленной тщательностью, которую приберегал только для самых важных вещей, передал ей сверток. Елена приняла дочь, прижала к себе и тут же погрузилась в ту особую, ни на что не похожую… сосредоточенность. Да, наверное, именно «сосредоточенность» – подходящее слово.

Арди улыбнулся своим мыслям. Давно уже не наступали такие моменты, когда он не мог подыскать в сознании нужного термина.

Елена чуть наклонила голову, прислушиваясь к дыханию Агнесс, поправила одеяло, убрала невидимую складку с простыни, и весь остальной мир – бар, музыка, спор за столиком, Бажен, Аркар, все они – перестал для нее существовать.

Тесс протянула Арду руку.

– Потанцуй со мной.

Они вышли на площадку перед сценой, и Ард положил руку ей на талию, а она положила свою ему на плечо. Их пальцы переплелись, как переплетались уже столько раз, что Ард потерял счет. Граммофон играл что-то медленное и лирическое, а они покачивались в такт музыке. Почти не двигаясь и почти не дыша.

Ард смотрел через плечо Тесс на их столик. На Бориса, который перестал спорить и теперь сидел рядом с Еленой, обняв жену за плечи, и смотрел на дочь с немного глуповатым выражением тихого счастья. На Елену, которая прислонилась к его плечу и закрыла глаза, все еще покачивая Агнесс. На Аркара, который, несмотря на костыль и бинты, умудрился добраться до стойки бара и теперь наливал себе что-то из темной бутылки. На Бажена, который стоял у граммофона и менял пластинку, с таким сосредоточенным лицом, будто подбирал юридическую аргументацию к предстоящему слушанию.

И Арди очень хотелось, чтобы это мгновение, этот миг, наполненный таким странным, но таким теплым счастьем, остановился. Замер. Повис в воздухе, как повисла нота поднятой Баженом пластинки. Пусть хоть и навсегда.

Тесс, словно почувствовав, чуть крепче сжала его пальцы.

– Я знаю, – прошептала она.

И Ард не стал спрашивать, что именно она знает, потому что она знала все. Она всегда все знала.

Граммофон играл. Агнесс спала. Борис с Еленой сидели обнявшись и совсем не двигались. Они оба, столь же уставшие, сколь и радостные, казались частью какой-то картины, которую никто никогда не напишет, но которую каждый, кто ее видел, уже не забудет.

А Ард танцевал с Тесс в пустом баре, и за окнами вечерело, и город зажигал свои огни, и завтра он уедет, и впереди будут два месяца без нее, и север, и экспедиция, и очередные нелюбимые приключения, но сейчас, именно сейчас, в эту минуту, в эту секунду – все было хорошо.

* * *

– Ну-с, дорогой Ард, надеюсь, вы пахнете лучше, чем одеваетесь, потому что две недели в купе с неотесанным ковбоем я еще переживу, – госпожа Шприц выкладывала вещи из саквояжа в один из шкафов в их купе. – Но две недели в компании неотесанного и, вдобавок, воняющего ковбоя – это уже явный перебор.

Она говорила что-то еще, но Арди не слушал. Он смотрел на удаляющиеся очертания Метрополии.

Подумать только, немногим меньше двух лет прошло с момента, как он отдал бы многое, чтобы никогда сюда не приезжать. А теперь, возможно, расстался бы с куда большим, чтобы не уезжать.

Ирония.

А может.

Просто.

Таков сон Спящих Духов…

Или – на все воля Света.