Текст книги "Мастер Соли и Костей (ЛП)"

Автор книги: Кери Лейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)

– В моей постели? Вы... Вам что-то нужно?

– Нет. – Ее взгляд смягчается, она наклоняет голову. – Мне просто нравится смотреть, как ты спишь. Я наблюдаю за тобой уже несколько недель. Как ты вздрагиваешь от кошмаров. Как сжимаешь нож под подушкой. Как шепчешь имя моего сына.

В комнате воцаряется хрупкая тишина, кажется, температура упала градусов на десять. Холодок снова пробегает по затылку, спускаясь вдоль позвоночника.

– Почему вы не...

– Не хромаю? – она чешет лицо, на мгновение теряя нить мысли, а затем переводит взгляд на мою лодыжку. – О, боже. Ты поранилась.

– Да. Мэр Бойд. Он выстрелил в меня.

Она ахает и кладет руку на мою лодыжку поверх одеяла, от чего у меня зубы сводит. То, как она ее изучает, заставляет меня подтянуть колени, и она снова смотрит на меня.

Стараясь не выдавать себя, я кошусь на дверь, ловя полоску света под ней, и жду, когда там появится тень Люциана.

– С вами всё в порядке?

– Полагаю, смотря у кого спросить. – закинув голову, она делает глубокий вдох. – Как странно, здесь совсем не пахнет сексом. Ты лежишь на его кровати в такой позе... он точно не мог устоять. – без своей обычной хромоты она почти подплывает ближе ко мне, и эта близость заставляет мои мышцы дрожать. – Такой узнаваемый аромат. Густой, дурманящий. Я отлично помню запах секса. Когда ты замужем за главным кобелем на острове, становишься кем-то вроде ищейки. Он трахал всё, на ком была юбка. И тебя бы со временем трахнул.

Я качаю головой, и она резко прижимает ладонь к моему лицу, лишая возможности пошевелиться.

– Он бы тебя трахнул. О да. Хотела бы ты этого или нет. Он трахнул Амелию всего через пару часов после Люциана. Как по-твоему она забеременела?

О боже. Спина каменеет, шок спиралью закручивается в позвоночнике.

– Рорк был сыном Гриффина?

Она убирает руку.

– Сначала я так не думала. Тест на отцовство показал, что отец – Люциан. Изначально мы просто проверяли, не от ее ли это собственного отца ребенок, раз уж у Бойда всегда была тяга к совсем молоденьким. Но позже я узнала, что генетика отца и сына во многом схожа. И только когда я потребовала расширенный тест, я узнала правду о Рорке. Этот ребенок в одну ночь превратился из прекрасного внука в пасынка.

Блеск в ее глазах меркнет, сменяясь чем-то темным, и в животе поселяется чувство ужаса.

– Вы убили его? Вы дали ему те таблетки?

Безумная улыбка не исчезает с ее лица.

– Знаешь, она ведь снова была беременна. Учитывая, что Люциан к бедной девочке даже не прикасался, как думаешь, кто мог быть отцом на этот раз?

– Вы его убили? – повторяю я, отчаянно желая знать правду.

– Она перестала пить таблетки. Не хотела навредить ребенку в утробе. – её взгляд становится отсутствующим, будто она заново переживает тот момент. – Нет ничего более коварного и решительного, чем оскорбленная женщина.

– Ответьте на вопрос.

– Я не могла вынести этого унижения. И бедный Люциан... верил, что Рорк его единственный сын. Это было уже слишком. В ту ночь я прокралась в комнату Рорка. Видит бог, этот ребенок всего боялся. Он и близко не подходил к кукле на тумбочке Амелии. – легкое касание ее пальцев к моей руке вызывает у меня стаю мурашек. – Я скормила ему таблетки. Я смотрела, как он задыхается. Его лицо стало бледным, как свежевыпавший снег. Когда Люциан вошел, я спряталась в шкафу мальчика. И через десять минут моему унижению пришел конец.

Звон разбитой посуды заставляет меня вскинуть голову к дверному проему. Там стоит Люциан, его руки сжаты в кулаки.

– Что ты наделала?

– То, что должна была. Ты думаешь, я не знала, куда твой отец вкачивал деньги? Что он так отчаянно пытался от меня скрыть?

– Ты убила моего сына.

– Твоего брата. Он не был твоим, Люциан.

– Он был моим гребаным сыном! Единственным, кого я когда-либо любил!

– Он бы разрушил твою жизнь. Она разрушала твою жизнь, и из-за него ты едва не погиб в ту ночь.

Сдвинув брови, он делает шаг в комнату.

– Я все эти годы пытался тебя простить. За то, что вынудила меня жениться. За то, что упекла в этот дерьмовый институт. – оскалившись, он подходит ближе. – Что ты сделала?

– В тот институт тебя поместил отец. Не я. Он слишком верил этому врачу. Они оба клялись, что со временем ты забудешь ту женщину.

Женщину? Амелию?

Кажется, до него начинает доходить. Он поднимает взгляд на Лауру, и его глаза темнеют от осознания предательства.

– Соланж?

Имя той женщины, которое Люциан произнес, когда у него были галлюцинации. Когда я спросила о ней, он ответил, что она не настоящая. Сказал, что это «другой недуг».

– От звука ее имени меня до сих пор тошнит. – Лаура морщится, будто ее и впрямь сейчас вывернет. – Я с самого начала знала, что от нее одни проблемы. То, как она крутилась перед тобой и твоим отцом.

– Она была настоящей. – в его голосе сквозит неуверенность, будто он сам не верит в ответ.

– Конечно, она была настоящей. Удивительно, как ты вообще повелся на всё это промывание мозгов.

Прищурившись, он смотрит на нее, его разум, кажется, теряется в невидимых образах.

– Ты... ты никогда не признавала ее существования.

– С чего бы мне признавать эту женщину? Она была для меня никем.

Он хмурится еще сильнее, опуская взгляд, словно в памяти всплывают новые фрагменты.

– Прислуга... они всегда как-то странно на меня смотрели.

Лаура фыркает и закатывает глаза.

– Еще бы. Вы вдвоем выглядели нелепо. Всем было очевидно, что она помешана на тебе, Люциан. Как она гладила тебя, как тискала. Она рук от тебя не могла убрать.

Он трет голову рукой, снова и снова, будто хочет стереть саму память вместе с волосами.

– Она исчезала на несколько дней. На целые дни.

Расправив плечи, Лаура прочищает горло.

– Я узнала о клетке, которую твой отец держал в своих покоях. Спрятанная в какой-то секретной комнатке. Он запирался там с ней на несколько дней подряд, трахая ее как свою зверушку, когда не пытал. Удивительно, что ты не слышал ее криков через стены.

Странное онемение охватывает меня, и я даже представить не могу, что сейчас чувствует Люциан после этого откровения. Подумать только – его столько лет заставляли верить, что этой женщины не существовало. И ради чего?

– Ты... ты пыталась убедить меня, что она плод воображения. – обхватив голову руками, Люциан мечется в изножье кровати, пока я пытаюсь собрать воедино все эти «как» и «почему». – Ты хоть представляешь, что они со мной там делали? Какими методами заставляли меня забыть! – его рев сотрясает стены, я вздрагиваю от ярости в его голосе. Судя по ледяному отвращению на его лице, это действительно были пытки. – Сколько дряни в меня вкачали!

– Всё это была блестящая идея твоего отца. Он решил: раз уж ты годами страдал от галлюцинаций с Джудом, одним призраком больше, одним меньше. – она вздыхает и рассеянно теребит ниточку на моей рубашке. Я отстраняюсь, присматривая путь к бегству с другой стороны кровати. – В любом случае, я бы ни за что не позволила тебе сбежать с этой грязной растлительницей.

У меня перехватывает дыхание, я снова смотрю на него.

– Люциан? – он упоминал лишь, что она его «учила», но никогда – что это было насилие.

Он бросает на меня лишь короткий взгляд, не считая нужным оспаривать ее слова.

– Ей было двадцать пять. Вдвое меньше, чем моему отцу, когда он ее трахал. И я, по крайней мере, был согласен. По крайней мере, она не угрожала мне в случае отказа. – его лицо снова каменеет, когда он переводит взгляд на Лауру. – Ты убила ее, верно?

– Насколько унизительным, по-твоему, было знать, что и мой муж, и мой сын трахают эту грязную девку? Конечно, я ее убила. И если бы я не остановила твоего отца, он бы и тебя трахнул! – она указывает дрожащим пальцем на меня. – Он так отчаянно хотел внука, чтобы принести его в жертву, что готов был сделать его сам.

– Что значит «остановила его»? – выдавливает он сквозь стиснутые зубы. Напряженные плечи и ходящие желваки – верный знак, что он в секунде от срыва.

Мрачный смешок Лауры звучит совершенно неуместно, заставляя меня гадать, не сошла ли она окончательно с ума.

– Сердечный приступ? Сердце твоего отца было здоровым, как у быка, пока я не подсыпала кое-что в его стакан. Скажи мне, разве жизнь не стала лучше после его смерти? Скажи, что ты не почувствовал свободы в ту минуту, когда Рорк перестал быть твоей обузой.

Осторожно, чтобы не привлечь ее внимания, я отползаю к другому краю кровати.

– Ты заставила меня поверить, что я сумасшедший. – Люциан обходит кровать медленными, осторожными шагами, приближаясь к ней, как к зверю, который может сорваться с места. – Ты позволила им накачивать меня наркотиками и бросила меня там.

– Мать делает то, что должна. Скажи мне, разве тебе не стало лучше без нее? – как только я собираюсь соскочить с кровати, холодное стальное острие ножа прижимается к моему горлу. – Или без этой девки, раз уж на то пошло.

Я тяжело дышу носом, пытаясь унять бешеный пульс.

Такого жаждущего крови выражения лица я у Люциана еще не видела. Даже когда Бойд в нас стрелял.

– Убери нож. Сейчас же.

– Я вижу это в твоих глазах, Люциан. Тот же взгляд, что был, когда ты сох по той французской шлюхе. Одержимость. Ты одержим, а мы знаем, что бывает, когда ты чем-то одержим.

– Клянусь богом, я сам тебя убью, если ты оставишь на ней хоть царапину.

– Доктор Фойгт говорил, что одержимость тебе вредна. Он сказал, важно устранять источники твоей одержимости. Она – этот источник.

– Мама, я предупреждаю. – Люциан обходит край кровати. Лезвие ножа уже прорезает тонкий слой кожи на моем горле, я боюсь даже сглотнуть.

Эта женщина безумна, одно неверное движение – и я истеку кровью.

– Ты когда-нибудь задумывался, настоящая ли она вообще? – она гладит меня по голове, крепко держа нож для быстрого удара. – Знаешь, есть только один способ проверить.

Задержав дыхание, я резко отбиваю ее руку, и нож с лязгом падает на пол. Я перекатываюсь в сторону, пока она наклоняется, чтобы схватить его. Резкий рывок за волосы – и перед глазами вспыхивают зигзаги света.

Люциан бросается к ней, и она меня отпускает.

– Я позабочусь о том, чтобы ты провела остаток жизни в клетке, – рычит он.

Уворачиваясь от ее руки с ножом, он прижимает ее к кровати. Я карабкаюсь на другую сторону, чтобы не попасть под раздачу.

– Я скорее сдохну, чем позволю запереть себя как животное! – кричит Лаура откуда-то сзади.

Следом раздается сдавленный хрип.

Я слышу звук падения тела на пол.

Когда я оборачиваюсь, Люциан стоит как вкопанный, подняв ладони. Лицо у него мертвенно-бледное от шока.

И на его коже – кровь.

ГЛАВА 64

Люциан

Ослепительный свет отражается от стен коридора, пока я иду к комнате в самом конце. Из динамиков доносится приглушенная классическая музыка; поправив запонки, я останавливаюсь перед дверью. Я открываю ее и вижу свою мать, пристегнутую к кровати – ее руки и ноги стянуты ремнями. Она поворачивает голову, и ее лицо смягчается при виде меня.

– Люциан! О, я так рада, что ты пришел, дорогой. Я готова ехать домой.

Я не произношу ни слова, просто смотрю на нее сверху вниз. Рана на горле, там, где она полоснула себя лезвием, затянулась, превратившись в уродливый шрам. Темные круги под глазами говорят о хронической бессоннице, а спутанные, неопрятные волосы довершают образ человека, которому самое место в смирительной рубашке.

Услышав шаги за спиной, я оборачиваюсь: в комнату входит Фридрих в белом халате, засунув руки в карманы. Он встает рядом и кладет ладонь мне на плечо.

– Не волнуйся, мы о ней позаботимся.

Глаза матери каменеют от ужаса, брови страдальчески изламываются.

– Нет. Нет, пожалуйста. Я хочу домой.

Слегка сжав мое плечо на прощание, Фридрих выходит из палаты, снова оставляя меня наедине с матерью.

– Ты пыталась покончить с собой. – мой голос звучит так же ровно и безжизненно, как и мое сердце. – Почему?

Она отводит взгляд, на мгновение задумавшись.

– То, как ты на меня посмотрел... Я никогда не видела ничего подобного. Даже от твоего отца, каким бы жестоким он ни был. – когда она снова решается посмотреть на меня, в ее глазах мерцает страх. – Казалось, смерть была бы лучше того, что ты собирался со мной сделать в ту секунду.

– И как оно, мама? Смерть лучше?

Раскрыв рот, она обводит взглядом практически пустую белую палату, ее губа дрожит.

– Это и есть смерть? Чистилище?

– Тебе виднее.

Слезы наворачиваются на ее глаза, и она разражается рыданиями.

– Прости меня. За то, что я с тобой сделала. Ты должен меня простить. Должен! Я же твоя мать.

Эти слезы, надлом в голосе, ее хрупкий вид – будто она может сломаться в любой момент – всё это не трогает меня. Не тогда, когда перед моими глазами стоит спящее лицо моего сына и его посиневшие губы... смерть, которую она ему подарила. Правда в том, что если бы она сама не перерезала себе горло, я вполне мог бы сделать это за нее.

– Я никогда не прощу тебя за то, что ты у меня украла.

– Но мне уже лучше. Я больше не злюсь. Люциан, пожалуйста, забери меня домой.

– Теперь это твой дом. – во мне не осталось ни капли сострадания к этой женщине. То, что она смогла так легко оборвать невинную жизнь без тени раскаяния, доказывает: чтобы быть монстром, не обязательно иметь уродливые шрамы на лице. – Не волнуйся. Доктор Фойгт сказал, что он о тебе позаботится.

Расширив глаза, она тяжело дышит, дергаясь в своих путах.

– Что ты им сказал? Что ты им о со мне наплел, Люциан?!

– А как ты думаешь, мама? Что ты – убийца детей.

***

Я сижу напротив Фридриха и наблюдаю, как он делает пометки в моей медицинской карте.

Поправив очки, он поднимает взгляд, держа ручку наготове.

– Годами мы вели за вами пристальное наблюдение. Вы не проявляете интереса и не желаете участвовать в сессиях. Насколько нам известно, в вашем прошлом нет фактов жестокого обращения, а горничная, которую вы наняли для удовлетворения сексуальных потребностей, не сообщала ни о девиациях, ни о необычных просьбах.

– Возможно, ген садизма передается лишь через определенное количество поколений.

– Или, возможно, вас еще не довели до предела. Будьте осторожнее с тем, над чем решаете иронизировать.

– Прошу прощения. – я подыгрываю ему только ради Исы, не более того.

Он приподнимает очки и читает из папки перед собой.

– Судя по записям, вы заказали убийство Франко Скарпинато, но не проводили эту сессию лично. Вместо этого вы поручили своему телохранителю пытать его от вашего имени.

– Я хотел, чтобы наказание привел в исполнение лучший в своем деле.

Моя апатия, должно быть, окончательно его допекла, потому что он откидывается в кресле и вздыхает. В его глазах – вечное оценивающее выражение.

– Вы боитесь стать похожим на своего отца.

– Уверен, я не одинок в этой мысли.

– Разумеется. Но ваши страхи вызывают опасения в контексте нашего исследования. Если вы не будете честны, то в итоге можете стать угрозой для самого себя и окружающих. Мы существуем для того, чтобы предоставить вам среду для реализации этих садистских наклонностей. Без бремени общества или морали.

Да отправьте меня уже в ад, и дело с концом. Будь я сейчас в офисе, я бы уже допивал вторую порцию виски. Этот парень не отвяжется, пока я вынужден быть частью этого балагана. Так уж устроены эти ученые. Они будут избивать дохлую лошадь, пока она не превратится в кровавое месиво, лишь бы доказать свои теории.

– Признаюсь, иногда у меня возникают порывы.

Подавшись вперед, он откладывает папку и переплетает пальцы. На его лице отражается такой азарт, какой бывает у священника, которому монахиня предложила бесплатный минет.

– Какого рода порывы? Сексуальные, как у вашего отца? Или нет?

– Несексуальные.

– И как вы справляетесь с этими порывами?

– Иногда я режу себя. Но чаще я просто... стараюсь думать о чем-то другом.

– Вы были бы открыты для участия в сессии? Ничего слишком серьезного. У нас есть пожилой джентльмен, который заходит время от времени. Нам кажется, у него вырабатывается склонность к определенным видам насилия. Взамен мы ежемесячно оплачиваем его аренду.

Этим признанием я, вероятно, только что подписал отказ от своих человеческих прав в пользу статуса подопытной свинки.

– Насколько «несерьезно»?

– Несколько порезов. Ничего глубокого.

Нанесение порезов самому себе всегда было для меня способом поймать кайф, чем-то вроде задержки дыхания под водой, но Фридрих вечно стремится превратить это в нечто злонамеренное и извращенное. Я не кончаю от вида чужой крови. По крайней мере, когда речь о невинных людях.

– Я подумаю над этим.

– Превосходно. Тогда мы продолжим наблюдение. Пока что.

Снова открыв мою папку, он делает пару записей, подчеркивая слово, от которого я внутренне стону: «наблюдение».

– Должен отдать вам должное. Учитывая всё, через что вы прошли, и историю садизма в вашей семье, вы демонстрируете колоссальное самообладание. – скрестив руки на груди, он качает головой. – Как?

– Иногда это дается с трудом, но я стараюсь занимать себя делами.

– Есть ли какие-то сексуальные фантазии, которые можно счесть более жестокими?

Мои мысли возвращаются в прошлую ночь, когда я был глубоко внутри Исы. Единственная жестокость во мне рождалась лишь от мысли о том, что я сделаю, если кто-то хоть пальцем ее тронет – я зашел так далеко, что в деталях представил, как отрубаю этот самый палец.

– Совсем нет.

Он захлопывает папку и кладет карту на стол.

– Жаль, что с мистером Бойдом всё так обернулось. Предложить свою дочь для исследования, а потом просто исчезнуть с девчонкой, не сказав ни слова. Нелогично. Ни звонков, ни контактов. Прошли месяцы.

– Жаль. Возможно, он передумал насчет программы.

– Возможно. Очевидно, его интересы никогда не совпадали с нашими.

– Полагаю, что так. Может, когда-нибудь мы еще о нем услышим.

***

Двери лифта открываются в темный коридор катакомб, освещенный лишь редкими прожекторами вдоль стен. С бокалом в руке я неспешно иду к комнате справа и вставляю ключ в замок. Насвистывая мелодию песни, которую написал когда-то давно – той самой, что Иса играет для меня, когда пытается соблазнить, – я щелкаю выключателем.

Тихие всхлипы отражаются от стен, пока я иду к клетке у дальней стены. Внутри, сжавшись в комок, сидит Бойд – голый и покрытый синяками после пыток. На коже виднеются пятна ожогов, а когда он запрокидывает голову, швы на пустой глазнице кажутся красными и воспаленными.

– Ты снова их ковырял.

– П-п-прости. – его тело бьется в лихорадке при моем приближении. Я опускаюсь на корточки рядом с клеткой, наклоняю голову и замечаю насекомых, ползающих по его последней еде.

– Не голоден?

Опустив взгляд, он отворачивается и качает стонет, качая головой.

– Жаль. – со вздохом я поднимаюсь и снимаю один из длинных металлических штырей, висящих на стене в ряду других инструментов. Когда я беру с верстака горелку и зажигаю ее, чтобы раскалить кончик прута, его всхлипы становятся громче. Он забивается в противоположный угол клетки.

– Давненько, когда мы только начинали эти наши сеансы, ты назвал меня садистским ублюдком. Помнишь? – в ярком пламени я проворачиваю штырь, пока его конец не начинает светиться оранжевым.

– Прости. Я... я не хотел.

– Нет-нет. Это заставило меня задуматься. На самом деле, я размышлял над твоими словами с того самого дня. Скажи мне, Патрик. Ты знаешь разницу между садистом и психопатом?

Он мотает головой, скребя босыми ногами по цементу и пытаясь вжаться в стену еще сильнее.

– Я тоже сначала не знал. Но за последние недели, кажется, наконец-то понял. Разница очень проста: эмпатия. – я кладу горелку на стол и гашу пламя. С раскаленным докрасна прутом в руке я возвращаюсь к клетке и снова приседаю рядом. – Я не думал, что во мне есть то, что позволит лично убить человека. Мой отец описывал это так легко, и я всю жизнь был уверен, что этот ублюдок – психопат. Но вот в чем штука. Дело не в сочувствии к жертве. В данном случае, это сочувствие к твоей жертве, Патрик. Мне достаточно представить Ису, привязанную к той грязной гребаной кровати. Твои руки на ней. Твое дыхание в ее лицо. И внезапно во мне просыпается целая куча всяких чувств. Глубоких таких чувств. Злоба. Ярость.

От его дрожи клетка начинает дребезжать о каменную стену.

– Так что вот как мы поступим. На этот раз я дам тебе выбор. Мы можем продолжать это столько, сколько ты пожелаешь, или я могу вогнать этот штырь прямо тебе в глотку и смотреть, как ты ловишь воздух ртом в последний раз. – я со звоном ударяю концом прута по прутьям клетки, улыбаясь тому, как он дергается. – Твой выбор, Патрик.

Проходит несколько минут, прежде чем он наконец поднимает на меня взгляд. И когда это случается, решение, написанное на его лице, заставляет мое сердце ликовать.

ЭПИЛОГ

Исадора

Четыре месяца спустя...

Повязки на глазах – это самое невыносимое, когда ты во власти Люциана Блэкторна. Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Кого я обманываю? Я и без повязки этого никогда не знаю.

Кожаное сиденье, согретое подогревом, кажется блаженством – за последние недели температура резко упала. Мотор (судя по звуку, это «Бугатти») урчит на скорости, которую я даже не берусь рассчитать. Оно и к лучшему, учитывая, что за рулем Люциан.

Желудок сжимается от ускорения, вжимающего мое тело в кресло.

– Но зачем повязка? Я бы хотела хотя бы увидеть смерть в лицо, прежде чем она меня настигнет. – я вцепляюсь в край сиденья, отчаянно нуждаясь в опоре.

Его смешок – звук, который мне никогда не надоест. Темный, порочный, он будто напрямую связан с мышцами моих бедер, заставляя меня то и дело их скрещивать.

– Обещаю, оно того стоит.

– Смерть?

Он снова смеется, поглаживая мое бедро.

– Повязка.

– Ну, если ты так говоришь.

Десять минут спустя я уже едва сдерживаюсь. Виски чешутся от шелковой ткани, завязанной достаточно туго, чтобы я не могла подсмотреть.

К счастью, машина замирает. Его рука выскальзывает из моей. Дверь хлопает. Через секунду в салон врывается поток осеннего воздуха, и, почувствовав теплую хватку на локте, я выбираюсь наружу. Мягкий толчок заставляет меня осторожно шагнуть вперед: одну руку я выставила перед собой, а вторая остается в плену его пальцев.

Мы останавливаемся, и он вкладывает мне что-то в ладонь. Холодное, металлическое, с зазубринами по краю. Я догадываюсь:

– Ключ?

Повязка соскальзывает, и я моргаю, пока плывущие перед глазами пятна не складываются в четкую картинку. Я смотрю на вывеску над головой.

«Vellichor».

Я снова перевожу взгляд на ключ, а затем на Люциана, стоящего рядом.

– Что это?

– Твое.

Холодное покалывание пробегает под кожей. От замешательства на миг кружится голова, я качаюсь, но он подхватывает меня за талию. Я открываю рот, но горло перехватывает, слова застревают в груди.

Шок. Ледяной, онемеляющий шок, когда не можешь вымолвить ни звука.

– На днях я закончил оформление документов с Реей. – его объяснения только добавляют сумбура, кружась в голове, как алфавитный ураган.

– С Реей?

– В тот день, когда я сопровождал тебя по делам. Ты вышла к машине, а я сказал ей: если она когда-нибудь решит продавать магазин, я хочу быть первым в очереди.

– То есть ты... ты... купил это? Для меня? – я тяжело сглатываю, чувствуя первые уколы слез. Начинается дрожь, я шумно выдыхаю. Сейчас я проснусь. Всё это – сон. Люциан, Лаура, поместье Блэкторнов. Всё.

Не просыпайся. Пожалуйста, не просыпайся!

– Если не хочешь управлять сама, мы наймем персонал. Всё, что тебе нуж...

Прежде чем я успеваю осознать, что делаю, я прыгаю на него, обвивая руками его шею, и он ловит меня. Слезы закипают в глазах, я борюсь с ними – какого черта я плачу, если я счастлива?

Он опускает меня на тротуар и накрывает мои губы поцелуем.

– Это место дарило тебе покой, когда все отвернулись от тебя. Я бы заплатил вдвое больше. Ради тебя.

Пелена в глазах рассеивается, и я вижу его лицо сквозь катящиеся по щекам слезы.

– Не верится, что ты это сделал. Спасибо.

Он стирает влагу большим пальцем и склоняет голову, вглядываясь в меня, словно ища хоть тень сомнения.

– Я так понимаю, это «да»? Тебе интересно?

Смеясь, я киваю.

– Определенно. – я приподнимаюсь на цыпочки и снова целую его.

– Ну, тогда ты собираешься стоять здесь на холоде и целовать меня весь день, или всё-таки откроешь дверь своего книжного магазина?

Мой магазин. Мой. От этой мысли в груди расцветает восторг.

– Рея согласилась помочь тебе, ввести в курс дела, хотя она упомянула, что ты и так неплохо во всем разбираешься, раз проводила здесь столько времени. У меня есть человек, который поможет с финансами. Если хочешь, наймем клининг и рабочих, чтобы немного привести здание в порядок.

– Так мне почти ничего не остается делать.

– Тебе нужно читать книги. Много книг. В конце концов, хороший продавец должен знать свой товар от и до.

У меня вырывается смешок. Самый настоящий хихикающий смех. Я никогда не хихикаю, но этот мужчина довел меня до такого состояния, что я не могу сдержаться.

– Люциан, ты купил мне книжный только для того, чтобы мне было где почитать? Ты же знаешь, я могу делать это где угодно?

– Я подсматривал за тобой в ванне, так что да, знаю. Но в данном случае – нет. Я купил его, чтобы у тебя был выбор. И чтобы позлить городское управление. – он подцепляет мой подбородок пальцем, заставляя посмотреть ему в глаза. – Это тебя ни к чему не обязывает, Иса. Ты можешь уйти в любой момент.

– Даже если бы я захотела, а я не хочу, ты бы наверняка вшил мне чип слежения, пока я спала.

– Ты что, его почувствовала? – его суровое лицо озаряется улыбкой, и он снова целует меня. – Иди. Ожидание меня убивает.

Я, наверное, похожа на клоуна с этой приклеенной улыбкой. Я поворачиваюсь и иду к входной двери. Ключ в форме скелета входит в замок, и над головой звякает колокольчик, когда я толкаю дверь.

Теплое, знакомое чувство окутывает меня, я вдыхаю запах старой бумаги. Мой магазин. Мой собственный. Это кажется нереальным.

Проходя мимо полок, я провожу пальцами по корешкам и замираю на середине ряда, увидев за стеклом экземпляр «Дракулы».

– Я доплатил за него отдельно. Он не для продажи. Он твой.

– Почему ты это сделал для меня? – Я оборачиваюсь к нему, часто моргая, чтобы сдержать новый приступ слез.

Небрежно засунув руки в карманы, он осматривается и пожав плечами, говорит:

– Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Я сейчас просто захлебываюсь от счастья, и не могу избавиться от чувства, что в любую минуту ковер выдернут у меня из-под ног. В моем мире счастье мимолетно – это лишь короткий пик после долгой полосы падений. В моем мире, когда тебе начинает везти, нужно пригибаться, потому что за углом уже ждет очередной удар.

Всё это кажется слишком нереальным для той боли, что я пережила.

– А как же ты? Ты счастлив? – спрашиваю я.

– Больше, чем когда-либо. Полагаю, это доказывает, что мы не такие фаталисты, какими хотим казаться.

– В каком смысле?

– Когда ты чувствуешь себя мертвым внутри, ты неизбежно тянешься к вещам, которые заставляют тебя чувствовать себя живым. Боль. Адреналин. Наркотики. Так рождаются пороки. Так ты стала моей одержимостью. Ты – то, что дает мне дышать. Как глоток воздуха после того, как ты почти утонул.

Приложив ладонь к его щеке, я провожу подушечкой пальца по его страшным шрамам – сейчас я их почти не замечаю.

– Кажется, я люблю тебя, Люциан Блэкторн. И тебе не обязательно отвечать мне тем же. – я не могу быть уверена, ведь я никогда никого не любила, и ни один мужчина никогда не говорил мне этих слов.

– Всё, что я когда-либо любил, по-настоящему любил, у меня отнимали. – он сурово сводит брови и заправляет прядь моих волос мне за ухо. – И это пугает меня до усрачки, когда дело касается тебя. – даже когда он был холодным и отстраненным, я чувствовала его заботу. Я знаю, что между нами что-то есть, как те тени на стенах поместья. Мне не нужно это видеть или слышать, чтобы ощущать повсюду. Ему не обязательно говорить это вслух.

Я тянусь к нему за поцелуем. Оглядев магазин, я вздыхаю:

– Теперь я деловая женщина. Знаешь, что это значит?

– Что ты будешь носить юбки чаще, чем обычно?

– Это значит, что тебе придется познакомиться с моей безжалостной стороной.

– Иса, это книги. А не слияние корпораций на миллионы долларов.

– Ты просто не знаешь книжных маньяков так, как я. Они очень серьезно относятся к своим активам.

Наклонившись в сторону, я проверяю табличку «Закрыто» на двери и отхожу назад, снимая свое длинное зимнее пальто.

Золотистые глаза следят за каждым моим движением, он пока не приближается.

Я роняю пальто на пол и отступаю глубже между книжных рядов, подальше от витрин.

Он делает шаг ко мне, с любопытством склонив голову.

– Это что такое?

– Корабли ведь принято крестить? Вот и книжные магазины тоже. Наверное.

Сбросив свой черный плащ на пол рядом с моим, он говорит:

– Я почти уверен, что крестят и то, и другое, но ты еще не доросла до бутылки шампанского.

– Очень жаль. – я продолжаю пятиться к стене из книг, пока не оказываюсь вне зоны видимости случайных прохожих. – Я слышала, это к неудаче, если не «окрестить». Вроде того как перейти дорогу Блэкторну.

Кривая ухмылка трогает уголок его губ, когда он подходит вплотную, прижимая меня к полкам.

– Тогда, полагаю, ты попала.

– Полагаю, что да.

Просунув пальцы под край моего свитера, он срывает его через голову. Его глаза горят восторгом, когда он проводит руками по кружевному бюстгальтеру – тому самому, который он мне купил. Облизнув губы, он стягивает ткань вниз, освобождая сосок, и жадно приникает к его твердому кончику. Он закидывает мою ногу себе на бедро, прощупывая шов юбки, и его глаза закатываются, как только пальцы касаются влажного белья.

– Черт возьми. Ты делаешь это нарочно.

– Если тебя это разочаровывает, я готова с этого дня носить бабушкины панталоны с ежедневками.

– Никаких панталон. И никаких ежедневок. Мне нравятся твои мокрые трусики. – уткнувшись лицом мне в шею, он ищет губами мою плоть, лижет, кусает и целует. Лихорадочно и нетерпеливо он оставляет горячий влажный след на коже – от ключиц и выше, пока пальцы впиваются в мое бедро. Ни один мужчина не заставлял мое дыхание прерываться, а мышцы дрожать от одного поцелуя так, как Люциан. Это реакция всего тела.

Он подхватывает меня и усаживает на гладкую деревянную поверхность читального стола – того самого, за которым я когда-то сидела, зачитываясь любовными романами и мечтая однажды узнать такую страсть. Жесткий край стола врезается в ладони, и я прогибаюсь навстречу ему.

– Ты сегодня какой-то дерзкий, – шепчу я, прежде чем его зубы впиваются в мое горло, вырывая стон из моих уст.

– Я еще никогда не трахал тебя в книжном. – лязг его ремня служит единственным предупреждением, и вот он уже освобождается от одежды и, раздвинув мои ноги, прижимается к самому входу.