Текст книги "Мастер Соли и Костей (ЛП)"
Автор книги: Кери Лейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц)
ГЛАВА 20
Исадора
Настоящее
Я везу кресло в кукольную комнату Лауры, где нас встречает Нелл.
– Короткая прогулка сегодня. – передавая трость Лауры, она отходит в сторону, позволяя женщине подняться на ноги. Когда она тянется к одной из рук Лауры, чтобы поддержать её, пожилая женщина отмахивается.
– Минуточку. – Лаура, прихрамывая, направляется к стеклянному шкафу с куклами, и в отражении видно её довольную улыбку. – Посмотри, какие красивые. Мои прекрасные маленькие дети.
Я переглядываюсь с Нелл, которая закатывает глаза с нетерпением, и подхожу к Лауре сзади.
– Какая из них твоя любимая?
– У матери нет любимчиков.
– Справедливо. Тогда какая самая бесценная?
– Как ни странно, та, за которую я заплатила больше всего. – она указывает на одну из меньших кукол: старомодную, в тряпичной одежде и чепце, с пухлыми щёчками и губами в форме сердечка. Совершенно неприметную среди моря кукол с куда большим количеством цвета и деталей. – Я почти о ней забыла. Я купила её у Theriault’s за триста тысяч долларов.
У меня сердце едва не выскакивает, и я кашляю от абсурдности такой суммы за куклу.
Лаура поднимает руку к браслету на запястье и к маленькому ключику, свисающему с цепочек. Она отпирает дверцу и тянется за куклой, большим пальцем нежно проводя по её щеке и восхищённо улыбаясь.
– Её создал французский скульптор Альбер Марк для парижского кутюрье Жанны Маргай-Лакруа ещё в начале девятнадцатого века.
– Должно быть, она для тебя очень особенная.
– Гриффин считал это самой нелепой покупкой из всех, что я когда-либо делала. – опираясь на трость, она ставит куклу обратно в шкаф и запирает стекло. – Человек, который не жалел средств на свои маленькие званые ужины. Ты знаешь, однажды он заплатил полдюжине женщин, чтобы они позировали обнажёнными в виде живых скульптур? – она фыркает, ковыляя обратно к своей спальне. – Сто тысяч долларов за несколько часов непристойного развлечения. И сколько мужчин стояло и лапало этих молодых девушек.
Чем больше времени я здесь провожу, тем яснее понимаю, насколько мало у Блэкторнов сдержанности, когда дело касается денег.
Мы с Нелл следуем за ней, и я придерживаю покрывала на её кровати, пока Нелл спешит вперёд Лауры, чтобы помочь уложить её.
– Мне нужно в дамскую комнату. Немного уединения, если позволите. – постукивая тростью по полу, Лаура без особых трудностей шаркает к ванной.
Нелл кивает мне головой.
– Я выйду на балкон. Хочешь со мной?
– Конечно.
Я фиксирую инвалидное кресло, бросаю взгляд назад, вижу, как Лаура закрывает за собой дверь, и следую за Нелл.
С фырканьем Нелл занимает самый дальний стул, по всей видимости, чтобы дым не тянуло ко мне, но лёгкий ветерок делает своё дело и всё равно несёт мне в лицо.
– Ты только представь. Триста тысяч за чёртову куклу, – говорит она, плюхаясь на сиденье. – Я даже приличную подержанную машину не могу себе позволить, а она швыряет деньги на грёбаную куклу, которую держит запертой в коробке с остальными игрушками.
– Это точно не то, к чему я привыкла. Я могу придумать кучу вещей, на которые потратила бы такие деньги.
– Мы с тобой обе. – поднося сигарету к губам, я замечаю, что её рукава закатаны до локтей, обнажая пару татуировок.
Я киваю на якорь, набитый на тыльной стороне её запястья.
– Красивая тату.
Сделав глубокую затяжку, она поворачивает руку, затем выпускает дым в сторону.
– Спасибо. Это моё маленькое напоминание.
– О чём?
– Держаться. Оставаться на земле. – она на мгновение замирает, прежде чем сделать ещё одну затяжку и уставиться вдаль.
– У меня есть сын. Живёт с моей сестрой. Я надрываюсь, чтобы вернуть его.
– Он далеко живет?
– В Калифорнии. Я оттуда. Почему я решила приехать на этот дерьмовый остров – никогда не узнаю, но вот я здесь.
– Это учёба заставила тебя уехать так далеко?
Она проводит языком по нижним зубам, словно погружённая в тихие раздумья.
– Я была зависимой пять лет. Алкоголь, таблетки, кокаин. Всё, до чего могла дотянуться, я употребляла.
Часть меня не удивлена. Назови это радаром, приобретённым из-за жизни с матерью-наркоманкой, но на этой женщине бывшая зависимость была написана крупными буквами. Странно лишь, что она выбрала профессию медсестры, раздающей лекарства.
Она чешет подбородок большим пальцем.
– Оставь это при себе. Я прошла все тесты на наркотики, у меня нет судимостей. Я пока просто младшая медсестра. Всё ещё учусь.
– Я считаю, это здорово. Нужно много сил, чтобы так развернуть свою жизнь.
– Да. Иногда было тяжело. – её взгляд падает на моё запястье, и она кивает на него подбородком. – А у тебя что?
Я провожу большим пальцем по слову, вытатуированному на руке. Тату, которое я сделала через несколько месяцев после того, как всё немного устаканилось и я наконец смогла встать с кровати.
– Я тоже через кое-что прошла. Не наркотики, но… личное.
– Я не рассказывала тебе своё дерьмо, чтобы ты лезла в личное. Ты спросила, а я ответила.
– Прости. Для меня это непростая тема.
– Ничего. Я понимаю. – запихнув окурок в стоящий рядом стакан, она выдыхает остатки дыма. – Слушай, я хотела тебя спросить. У меня сегодня вечером кое-что намечается. Я не хочу поднимать шум и вызывать ещё одну медсестру. Есть шанс, что ты присмотришь за ней сегодня? Просто до десяти, примерно.
– А если у неё будет кошмар? Я имею в виду, я даже не знаю, что давать из лекарств.
– Половина её лекарств – это сахарные таблетки.
– Серьёзно?
– У неё была сильная зависимость от валиума какое-то время. Иногда с ней просто не договориться. Когда у неё кошмары – это в основном я её успокаиваю. Мне уже месяцами не приходилось ей ничего давать.
– А я-то думала, вы её просто перекармливаете лекарствами или что-то вроде того.
– Если мы не даём ей ничего, она срывается к чёрту. Одна сахарная таблетка? – Она хлопает ладонями. – И она вырубается, как будто это настоящее лекарство.
– Безумие.
– Она такая и есть. В общем, нормально, если я смотаюсь на пару часов?
– Да, конечно.
– Если у неё будет кошмар, тебе в основном нужно просто удерживать её, чтобы она себе не навредила. Но и себя береги. – её губы изгибаются в улыбке. – У женщины зверский левый хук.
– Хорошо.
– Я пойду. – поднимаясь со стула, она хватает стакан с окурками с перил балкона. Выкуренные явно за целый день, не меньше. – Если она спросит, куда я пошла, скажи, что мне нужно было выбежать обновить рецепт или что-то такое. Это приведёт её в восторг. И спасибо за это, – говорит она, прежде чем проскользнуть обратно внутрь.
– Без проблем.
Чёрт. Есть много вещей, в которых я плоха, но ложь определённо занимает первое место. Пока Нелл совершает свой великий побег, дверь того, что, как я предполагаю, является ванной Лауры, щёлкает, и я возвращаюсь внутрь.
– Нелл, пожалуйста, помоги мне лечь в постель!
С натянутой улыбкой я вхожу в комнату и иду к ней.
– Нелл пошла за рецептом. Она попросила меня помочь тебе.
– Она обязана говорить мне, когда уходит. А вдруг у меня прямо сейчас сердечный приступ. Или инсульт. Ты способна с этим справиться? Конечно же, нет.
Определённо нет, но я не считаю нужным говорить, что так было бы в любом случае – сообщила бы Нелл ей или нет. Вместо этого я откидываю покрывала и поддерживаю её руку, пока она устраивается на кровати.
– Ты почитаешь мне, Иса? – Лаура подтыкает одеяло и откидывается на груду мягких подушек за спиной.
– Конечно. Есть пожелания?
– Вон ту. – она указывает на детектив об убийстве в стопке рядом с ней.
Я открываю книгу, и из страниц что-то вылетает.
Наклоняясь, чтобы поднять то, что выглядит как фотография, я тянусь и переворачиваю её. С другой стороны изображены два мальчика, не старше десяти, как мне кажется, стоящих рядом. По цвету волос и глаз ясно, что тот, кто слева – Люциан. Обняв Люциана за шею, другой мальчик носит на лице лукавую ухмылку, которая заставляет меня улыбнуться. Мокрые волосы и песок, рассыпанные по их обнажённым грудям, говорят о том, что они на пляже.
– Что это у тебя там? – спрашивает Лаура.
Я передаю ей фотографию, и её глаза морщатся от улыбки.
– О, посмотри на это. Мой Люциан и его лучший друг, Джуд. Десять лет на этом снимке, если я правильно помню. – Улыбка на её лице увядает до хмурого вида. – Такая жалость, что случилось с тем мальчиком.
– Что случилось?
– Ах, об этом писали все новости, его отец был очень известен. Они двое играли внизу, в пещере. Должно быть, прошло около четырёх лет после того, как сделали это фото.
– Сколько сейчас Люциану?
– Так, давай посмотрим. – постукивая по щеке, она отводит взгляд, кажется, на мгновение задумывается, и я думаю, вспомнит ли она вообще. – Ему будет тридцать три в декабре.
Тридцать три. Странно думать, что меня ещё даже не было на свете, когда сделали тот снимок.
– Простите, продолжайте.
– Так вот, им нравилось исследовать. Мальчишки, знаешь. Одной из их любимых игр была «курица». Смотреть, как долго они смогут выждать прилив. Ну, прилив пришёл быстро, и они попытались выплыть. Считалось, что Джуд потерял опору на одном из камней. – борозда на её лбу углубляется, и она качает головой. – Только когда Люциан был в безопасности, он увидел, как его друга унесло в море. Потребовалось много лет, чтобы пережить смерть Джуда. Даже когда он стал старше, у него были яркие галлюцинации с ним. Рэнд иногда ловил его в пещере, разговаривающим с самим собой.
– У Люциана были сильные галлюцинации?
– Врачи называли это травмой. Но потом я добилась, чтобы его увезли, и они просто… прекратились. – она отводит взгляд в сторону, будто стараясь не смотреть на меня. – Я не знаю, что они сделали. Но это сработало. – чем больше она говорит, тем более тревожным становится её выражение лица. – Пока это не перестало работать.
Она ёрзает на кровати и подтягивает одеяла повыше.
– Если подумать, я бы предпочла, чтобы ты не читала. Я просто собираюсь спать.
ГЛАВА 21
Люциан
Пятнадцать лет назад
– Люциан. – при звуке голоса моей матери я поворачиваюсь и вижу, что она стоит рядом со мной. – Это доктор Фойгт. Он поможет тебе.
– Поможет? – то, что мне дали, сделало меня слабым и вялым; я лежу на спине, а яркий флуоресцентный свет ослепляет меня. – Ч… где я?
– Мы в больнице. – на этот раз отвечает незнакомый мужской голос. – Мы лечим юношей и девушек с такими, как у вас, недугами.
– Недугами?
– Сексуальными девиациями.
У кровати стоит высокий, худощавый мужчина с тёмными волосами и в очках, скрестив руки на планшете перед собой, и на его пальце я замечаю кольцо. То самое, которое носит мой отец. Холод змеёй пробегает по венам, и, широко раскрыв глаза, я качаю головой.
– Я… мне здесь не место.
Дёргать ремни на моих руках бесполезно – они не поддаются, кожа впивается в кожу.
– Ради Бога, Люциан, ты утонул. – моя мать открывает сумочку, роется в ней, пока не вытаскивает салфетку Kleenex и не подносит её к носу, и тогда я замечаю слёзы в её глазах. – Тебя пришлось реанимировать. Не притворяйся, будто этого не было. Ты вообще представляешь, через что мы прошли за последние пару недель? Как это выглядит?
– Я не пытался покончить с собой.
– Лучше бы пытался! Ты правда думаешь, что альтернатива звучит лучше?
Сквозь туман лекарств я смутно вспоминаю ванну. Как я задерживал дыхание. Как кончал. Поглощённый потерей Соланж.
– Мама, я просто дурачился. Мне не нужно из-за этого ложиться сюда.
– Твой отец настоял, чтобы тебя сюда поместили, и я молю Бога, чтобы они смогли тебе помочь. Я не позволю своему единственному сыну заниматься больными и отвратительными вещами. Ты болен, Люциан. Тебе нужна терапия.
– Я не болен! Тебе хоть раз приходило в голову, что меня могло немного сломать то, что я увидел мёртвую женщину?
– Это было много лет назад. Ты тогда был всего лишь маленьким мальчиком. Ты бы этого не запомнил.
– О чём ты говоришь? Это было неделю назад! Я видел её в той пещере!
– Люциан, в той пещере не было никакой женщины. Рэнд сам всё проверил. К столбу никто не был привязан.
– Она была! Это была Соланж! Я знаю, что я видел!
– Кто такая Соланж? – спрашивает доктор Фойгт, наклоняя голову с тем же любопытством, с каким, я полагаю, он смотрел бы на лабораторную крысу, свернувшуюся на кончике иглы шприца.
– Я, честно говоря, понятия не имею, о чём он говорит. – подняв подбородок, моя мать отводит взгляд, будто не может выносить смотреть на меня сквозь эту ложь.
– Нет. Нет, нет, нет. Ты знаешь, кто она. Ты знаешь, кто она!
– Скажи мне, Люциан. Кто она? – в тоне доктора Фойгта звучит снисходительность. Как будто он мне подыгрывает. Как будто он не верит мне ничуть не больше, чем я сейчас верю в чушь моей матери.
– Горничная! – приподняв голову с кровати, я смотрю на её профиль, заставляя её взглянуть на меня, уступить тому фасаду, который она выстраивает, пытаясь выставить меня сумасшедшим. – Ты её ненавидела. Ты не удостоила бы её ни каплей внимания.
– У нас никогда не было горничной по имени Соланж.
– Была. – ярость внутри меня гноится, несмотря на лекарства. Всё моё тело дрожит, голова вот-вот взорвётся от напряжения. – И ты её ненавидела. Настолько, что приказала её убить.
Когда она наконец смотрит мне в глаза, по её щеке скатывается слеза.
– Она была галлюцинацией, Люциан. Как и Джуд.
– Нет. Нет, нет, нет. Она лжёт. Её звали Соланж, и они её убили!
Опустив голову, моя мать вздрагивает от рыдания и промакивает лицо салфеткой, всё ещё зажатой в ладони.
– Тебе плохо, мой милый мальчик. Уже довольно давно.
Сквозь завесу слёз я смотрю на неё, понимая, что мне нечем её убедить. Нечего сказать, чтобы убедить доктора, который уже решил, что моё место здесь.
– Мама, пожалуйста.
– Не переживай, Люциан. – доктор Фойгт похлопывает меня по ноге и сжимает там, где моя лодыжка тоже стянута фиксаторами. – Для тебя ещё не всё потеряно. Твоя мать поступила правильно, поместив тебя сюда. У нас стопроцентный успех с нашей терапией отвращения.
Она так и не удосужилась взглянуть на меня, её глаза опущены в пол.
– Значит, с ним всё будет в порядке, доктор?
– Он в надёжных руках, Лаура. Не волнуйтесь.
– Его отец не хочет, чтобы кто-нибудь знал, что он здесь.
– Вы можете нам доверять. Мы будем держать все коммуникации строго через вас.
– Я ценю это, доктор. Спасибо.
– И, Люциан. – она смотрит на меня сверху вниз, и печаль в её глазах становится более решительной. – Не сопротивляйся им, дорогой. Это для твоего же блага.
***
Я открываю глаза и вижу над собой лица в масках. Слишком яркий свет нависает с потолка, словно насекомое, карабкающееся внутрь комнаты. Тошнота булькает в моём желудке. Пульсирующая боль в висках словно молотком вколачивается мне в череп.
Я пытаюсь поднять руку, чтобы прикрыться от пронзительной яркости, и она не двигается, всё ещё связанная кожаными ремнями кровати. Сердце бьётся в такт крови, шумящей в ушах.
– Что это?
Никто не отвечает.
На моё лицо кладут белое полотенце, и я дёргаю головой из стороны в сторону, пытаясь его сбросить, но что-то стянуто вокруг моей шеи, удерживая его на месте. Извиваться и брыкаться бесполезно против ремней, удерживающих меня.
Ледяная жидкость выливается на полотенце, и когда я задыхаюсь от шока, пропитанная ткань втягивается в мой распахнутый рот.
Воздуха становится меньше.
Резкая боль ударяет в пах, и я выгибаюсь на кровати, вскрикивая. Жгучий щелчок, как искра по самой чувствительной плоти.
Ещё больше жидкости стекает вокруг моего лица, и я снова мотаю головой на очередном судорожном вдохе. Второй разряд хлещет по моим яйцам, словно электрический ток проходит по мне.
– Блядь!
Стиснув зубы от боли, я выгибаюсь настолько, насколько позволяют путы.
Давление у горла ослабевает, и полотенце сдёргивают. Надо мной стоят размытые фигуры, пока я моргаю, смахивая воду с ресниц, и делаю долгие, мучительные вдохи, грудь колотится от жажды воздуха. Рядом стоит доктор Фойгт с женщиной, которую я никогда прежде не видел. Тёмные волосы и миндалевидные карие глаза. Возможно, азиатка.
– Я понимаю, у вас есть влечение к воде. Вы помните, как тонули, Люциан?
Пытаясь отдышаться, я не утруждаю себя ответом.
Ещё один удар электричества в пах, и мои глаза зажмуриваются, когда живот сводит судорогой боли.
– Нет. Я… я помню, как принимал ванну. И я заснул.
Ещё один щелчок, как удар хлыста по моим яйцам.
– Ай, блядь!
– Я не думаю, что вы заснули. Были доказательства того, что у вас была эякуляция. Семя обнаружили на плитке.
– С каких это пор… дрочить… считается, блядь, преступлением? – боль вибрирует в бёдрах и нижней части живота, поднимая холодную тошноту в груди.
– Меня беспокоит не мастурбация, Люциан. – он снимает перчатки, обнажая перстень-печатку. Моль, выгравированная на стали. – Меня интересует, насколько далеко вы готовы зайти.
– Нет.
Я качаю головой, но комната исчезает, размываясь в ослепительно белое за мокрым полотенцем, которое снова кладут мне на лицо.
– Нет!
ГЛАВА 22
Люциан
Настоящее
Я нечасто выбираюсь за пределы поместья, но одно я усвоил, имея дело с мошенниками: никогда не позволяй им увидеть, где ты живёшь.
Поездка на пароме плюс полутора часовая дорога до Бостона стоит того, чтобы такая мразь, как Франко Скарпинато, не ступала в место, где я сплю.
Я сижу на скамье в конце рыбацкого пирса Маккоркл, закинув локоть на спинку, и наблюдаю, как на меня пялится мальчишка. Рядом с ним мужчина постарше, предполагаю – его отец, насаживает червя на крючок, поднимая его словно для наглядного урока, но пацану, кажется, всё равно он слишком сосредоточен на мне.
Шрамы на моём лице обычно пугают младших, но неподвижный взгляд этого ребёнка заставляет меня задуматься, что же он видел – настолько худшее, что может смотреть монстру прямо в глаза, не моргнув.
Я вытаскиваю сигареты из кармана, и в этот момент его отец хватает мальчика за челюсть и резко дёргает в сторону крючка. Парень держит голову так, как поставил отец, лишь скользя глазами в мою сторону, когда мудак снова принимается наживлять леску.
Я прикуриваю, вспоминая единственный раз, когда отец взял меня на арендованную рыбалку, в милях от берега. Мысль о том, чтобы дрейфовать в открытом море с ним, уже была достаточно тревожной, но когда я увидел, сколько выпивки он прихватил для поездки, я задумался, стоит ли риск того, чтобы он назвал меня слабаком за отказ. Ни один момент этой поездки я бы не назвал счастливым воспоминанием, но был один – единственный – до того, как он слишком напился, когда он положил руку мне на плечо. Он представлял меня капитану лодки, и на краткий миг я почувствовал себя обычным сыном, сопровождающим своего отца.
Час спустя та же рука, что покоилась у меня на плече, толкнула меня с такой силой, что я перелетел через борт, в воду. Он был вдребезги пьян и агрессивен, и понадобилось трое членов экипажа, чтобы вытащить меня на палубу, пока мой отец рыдал в камбузе.
Пока я болтался в ледяной воде, над тем, что, чёрт возьми, плавало под поверхностью, с спасжилетом, впившимся в горло, я думал только о том, как приятно было хоть раз напугать его до усрачки.
– Ты, конечно, выбрал последнюю, мать твою, скамейку на этом пирсе, да?
Голос Франко напоминает мне что-то из «Славных парней» – мафиози-недоучку, который так и не прошёл отбор. Наши семьи связаны ещё со времён, когда мой прадед гнал самогон для его прадеда. Не то чтобы мы росли вместе. Мой отец никогда не доверял Скарпинато настолько, чтобы устраивать семейные барбекю и прочие развлечения. Он держал всё на уровне бизнеса. Умно, учитывая их связь с бостонской фракцией мафии Новой Англии.
При росте метр шестьдесят пять Франко не выглядит большой угрозой, но с учётом его связей он всё же не тот, кого стоит злить.
К сожалению для него, у меня никогда не было того, что можно назвать здоровым уважением к грани между жизнью и смертью, так что я ожидаю, что эта встреча пройдёт примерно как порно-журнал в католической школе. Макаио ждёт в пределах досягаемости выстрела, а Рэнд сидит рядом с ним, вероятно, готовый вежливо отчитать меня, когда узнает, что на самом деле произошло. Я не настолько глуп, чтобы приходить один, несмотря на то, что сижу здесь в одиночестве.
– Думал, здесь будет тихо, – говорю я.
Франко плюхается на другой конец скамьи, прикуривает свою сигарету и оглядывает пирс, явно оценивая, на каком расстоянии находятся уши, которые могут подслушивать.
– Извини, что опоздал. Разбирался с одним из моих дистрибьюторов, он смылся из города с товаром примерно на пятьдесят штук.
– Звучит как управленческая проблема.
– У меня было плохое предчувствие насчёт этого пацана, но он корешился с моим лучшим парнем. Кто бы, блядь, мог подумать? Просто показывает, что сейчас ни за кого нельзя поручиться. – наклоняясь вперёд и упираясь локтями в колени, он стряхивает пепел на настил. – Так вот, у нас идёт поставка. Крупная. Больше ляма, напрямую из Колумбии. Твой человек сказал мне, что её загрузили в контейнер два дня назад.
Последние несколько лет его семья пользовалась судоходной компанией моего отца, чтобы завозить паллеты кокаина прямо из Южной Америки, выгружая их в нескольких милях от берега и привлекая местные рыбацкие флотилии для доставки и, в некоторых случаях, распространения наркотиков, предлагая за наши хлопоты скромную долю. Это система, которая, к счастью, существовала ниже радаров, но я считаю, что удача у человека не длится вечно.
Я снова обращаю внимание на мальчишку, который стоит у перил пирса, держа леску. Скрестив руки, его отец стоит рядом, качая головой, будто парень делает что-то не так.
– Это последняя работа, которую я делаю для тебя, Франко. Передай своему дяде.
– Что?
Со вздохом я поворачиваюсь к нему и делаю ещё одну затяжку.
– Тебе придётся найти другую компанию для своих поставок.
С привычной для Скарпинато театральностью он откидывается на спинку, затем снова наклоняется вперёд, швыряя сигарету на землю.
– Ты, блядь, издеваешься? Ты вообще понимаешь, что сейчас говоришь?
Подняв палец, он качает головой, когда я открываю рот, чтобы ответить.
– Я дам тебе минуту, потому что, думаю, этот чёртов свежий воздух ебет тебе мозги.
– Я точно знаю, что делаю. Ты найдёшь другую компанию.
– Так это не работает, Люциан. Мы давно партнёры. Ты не можешь просто так соскочить.
Я раскидываю руки по спинке скамьи и смотрю на воду.
– Океан большой, Франко. Было бы жаль, если бы миллион долларов кокаина где-нибудь потерялся на дне моря.
Он вскакивает со скамьи.
– Ты, блядь, псих?
Я поднимаю на него взгляд, и солнце бьёт мне в лицо, заставляя прищуриться.
– Зависит от того, кого спросить.
– Мой дядя не позволит тебе просто уйти. Как человек, который давно тебя знает, я настоятельно прошу тебя передумать.
– А я настоятельно прошу тебя понизить голос.
Он оглядывается, словно внезапно замечает мужчину и его сына неподалёку от нас.
– Это серьёзно, Люциан. Серьёзнее, чем ты думаешь. Если ты полезешь в средства к существованию моей семьи, для тебя это плохо кончится.
– Я не собираюсь лезть в средства к существованию твоей семьи. Это просто больше не стоит того для меня.
Он снова плюхается на скамью и подаётся ближе. Слишком близко. Этому мудаку всего один жёсткий толчок до нарушения моего личного пространства.
– Мы можем поговорить о большей доле. Этого ты хочешь? Больше денег?
– Нет. Я сказал тебе, чего хочу. Я доставлю эту поставку, как обещал. И мы разойдёмся. Мирно. Учитывая, что мы давно знаем друг друга, это не слишком много, правда?
Застонав, он проводит руками по голове, словно собирается стереть волосы с черепа.
– Слушай. Я не могу пойти к дяде с этим. Он сорвётся, и твоё лицо окажется в каждом списке киллеров в Бостоне.
– Это угроза?
– Это факт.
Я убираю руки со скамьи и кладу их на бёдра, наклоняясь ближе.
– Ну, раз уж мы обмениваемся фактами, позволь и мне поделиться одним. У меня больше денег, чем у всей мафии Новой Англии вместе взятой. Уж точно больше, чем у твоей жалкой задницы. Если ты хоть подумаешь о том, чтобы ответить мне, знай: я найду самых умелых киллеров в мире, чтобы выследить каждого члена твоей семьи и твоих приспешников, и насажу ваши головы на кол в назидание тому, почему никогда, блядь, нельзя переходить дорогу Блэкторну.
Качая головой, он отступает, глаза широко раскрыты от того, что я принимаю за неверие и, возможно, небольшую толику страха.
– Ты и правда Безумный Сын, знаешь? Ты, блядь, сумасшедший.
– Как я уже говорил, Франко. Зависит от того, у кого спросить.
***
Рэнд смотрит в окно, пока Макаио ведёт машину по I-93, направляясь обратно к поместью. С тех пор как мы выехали из Бостона, он не сказал ни слова. Впрочем, с чего бы. Если кто и знает, насколько я безумен, так это он.
– Ты считаешь, что мне было глупо разрывать связи.
Прокашлявшись, он отрывает взгляд от окна, но не утруждает себя тем, чтобы посмотреть на меня.
– Скорее безрассудно, но не глупо.
– Если мне предстоит управлять этой компанией, этим бардаком, который оставил мне отец, дни финансирования преступников окончены.
– Я понимаю. Я просто хотел бы… чтобы ты посоветовался со мной. Я чувствую себя бесполезным в таких вопросах, Люциан. – судорожное движение его горла выдаёт его смелость.
Но я уважаю его честность.
– Ты бы сказал мне не делать этого. Так же, как советовал моему отцу все эти годы оставаться с ними связанным.
– Ради его собственной защиты. Не потому, что я соглашался с этим устройством.
– Посмотри на моё лицо. Посмотри на меня.
Он поднимает подбородок с тем же обиженным выражением, как у брошенного щенка.
– Я похож на человека, которому есть чего бояться? Я потерял жену и единственного сына. Нет мужчины, который смог бы посмотреть мне в глаза, не дрогнув. Если они решат ответить, мне нечего терять.
– При всём уважении, мастер, ваши решения затрагивают не только вас. Они затрагивают всех нас. У меня нет доступа к тем средствам, которые потребовались бы, чтобы защитить себя от семьи вроде Скарпинато.
Откинувшись на сиденье, я смотрю в окно на зелёное размытое пятно деревьев, проносящихся вдоль шоссе.
– Они не дураки. Я ожидаю, что они попытаются договориться.
– И я ожидаю, что вы откажетесь.
– Разумеется. Тем временем Франко ожидает поставку на этой неделе, стоимостью более миллиона. Я хочу, чтобы её сбросили в море, в герметичных контейнерах, достаточно далеко, чтобы их флотилии не смогли её прочесать. Мы подержим её некоторое время, и когда они поймут, насколько разрушительно будет потерять её окончательно, полагаю, они начнут вести себя хорошо.
– Я не знал об этой поставке.
– Я тоже. Твоя вторая задача на этой неделе – выяснить, кто проебался, и уволить его к чёртовой матери.
– Я разберусь с этим, мастер.
– Хорошо. А пока не беспокойся о Франко Скарпинато. Это моя проблема. А я не позволяю проблемам загнивать долго.
