Текст книги "Мастер Соли и Костей (ЛП)"

Автор книги: Кери Лейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

Пальцы касаются клавиш, я выдыхаю дрожащий вдох и закрываю глаза. Первые ноты Ноктюрна опус 9 № 2 эхом разлетаются по залу. Некоторые гости собрались вокруг рояля. Другие продолжают свои беседы, но я не перестаю играть.

Сквозь толпу я нахожу взглядом Люциана: он стоит в кругу мужчин и смотрит на меня поверх края своего бокала. Самый красивый и пугающий из всех, даже несмотря на маску, скрывающую половину лица. Он остается прикованным ко мне взглядом, пока мужчины наклоняются к нему, явно о чем-то болтая, но он их игнорирует.

Напряжение в его глазах слишком велико, и мне приходится отвести взгляд, боясь сбиться в выбранной мелодии. Еще один мимолетный взгляд – и я вижу, что он не сдался так легко. Его взор неподвижен. Один из стоящих рядом мужчин хлопает его по груди, заливаясь смехом. На это больно и неловко смотреть: Люциан отпивает из бокала, даже не пытаясь разделить чужое веселье.

То, как он наблюдает за мной – будто мы единственные в этой комнате, – заставляет меня гадать, что бы он сделал прямо сейчас, будь это правдой.

Следующий час я играю песни, которые знаю лучше всего, а когда дохожу до последней ноты заключительной композиции, я оглядываю зал и замечаю, что Люциан исчез. Почти без паузы я начинаю играть мелодию, которую сочинил он. Ту самую, которую я помогла ему запечатлеть в блокноте. Закрыв глаза, я позволяю его нотам течь сквозь мое сознание, представляя его блуждающие руки, и когда заканчиваю, слушатели аплодируют, а я поднимаюсь с банкетки. Окидывая взглядом толпу, я снова ищу Люциана, пока оркестранты возвращаются на свои места.

– Я заметил, что вы ни разу не перевернули страницу с нотами. – голос заставляет меня резко обернуться. Позади стоит седовласый мужчина в маске и классическом смокинге; он приподнимает маску ровно настолько, чтобы я узнала мэра Бойда.

Его замечание вызывает у меня улыбку.

– Странный талант.

Он наклоняется ближе, держа руки сцепленными перед собой.

– Я думаю, вы хотели сказать «неординарный». Никогда нельзя принижать дары, которыми наделяет нас Бог.

Вспыхнув от неловкости из-за его комплиментов, я киваю.

– Это правда. – я снова ищу в толпе самое красивое лицо, но не нахожу никого знакомого, кроме человека рядом.

– Вы кого-то ищете?

Слова Джулии о том, что нужно держаться поближе к Люциану, снова всплывают в памяти, но я уже встречала мэра Бойда раньше, и он вряд ли казался опасным. Мои пальцы нервно теребят ткань платья от неловкости общения с отцом покойной жены Люциана, в то время как всего несколько мгновений назад я представляла, как его бывший зять срывает с меня платье.

– Я просто… нет. Никого конкретного.

– Ах. Будь я на двадцать лет моложе и будь у меня под руку такая ослепительная красавица, как вы, я бы точно не выпускал вас из виду надолго.

Наверняка он забыл, что мне всего девятнадцать. Если он так стар, как я думаю, то даже двадцать лет назад он был бы вдвое старше меня. И снова – какой неловкий разговор с этим человеком.

Тему определенно пора менять, потому что, если мои щеки станут еще краснее, кто-нибудь подумает, что он меня ударил.

– Прошу прощения, что не предупредила вас о состоянии миссис Блэкторн в прошлый раз, когда вы здесь были.

– Я не осознавал, что Лаура так сильно сдала за последние несколько лет. Жаль видеть ее такой. Она всегда была такой яркой и смелой женщиной.

– Я работаю с ней совсем недолго, но могу себе представить. Должно быть, она была выдающейся личностью.

– О да. Она так хорошо относилась к моей Амелии. – первый трепет его губ заставляет мой желудок сжаться: в его глазах блестят слезы. – Моя милая, милая девочка. – он поднимает маску, достает платок из кармана смокинга и промакивает глаза. – Простите. Я не думаю, что отец когда-либо сможет пережить потерю ребенка.

– Все в порядке. Я понимаю. – на самом деле я ничего не понимаю, но это всё, что я могу ему сказать.

– Знаю, это может прозвучать странно, но… могу я вас обнять?

Всё мое тело замирает от его просьбы, и я официально и окончательно теряю дар речи.

– Э-э. Ну… конечно, полагаю.

Без секундного колебания он подается вперед, обхватывая меня руками и притягивая для объятия. Сжатая в его крепких тисках, прижатая грудью к его груди, я стою неподвижно, а прерывистые всхлипы у моего уха лишь усиливают дискомфорт и тревогу, пульсирующие во мне. Только тогда я понимаю, что держу руки на расстоянии, не зная, куда их деть.

– Я просто так сильно по ней скучаю. – он шевелится, прижимаясь ко мне сильнее, моя грудь трется о его грудь, и я содрогаюсь от этого ощущения. – Я даже не смог спасти её душу. Я только молюсь, чтобы Господь проявил милосердие к её решению.

Попытавшись высвободиться из объятий, я чувствую, как его руки опускаются к середине моей спины и сжимаются вокруг меня.

– Вижу, вы познакомились с моей пианисткой. – Голос Люциана, пропитанный легкой неприязнью, звучит как спасение, и, к счастью, мэр Бойд отпускает меня.

– Она очень хороша. Очень талантлива.

– Так и есть. И если вы нас извините, Патрик, у меня есть к ней частное дело.

– Конечно. – взяв мою руку, мэр Бойд наклоняется, чтобы поцеловать мои костяшки, и улыбается. – С нетерпением жду продолжения нашей беседы после того, как вы поговорите с мистером Блэкторном.

Я бы предпочла следующие три часа просто смотреть на свечи.

Высвободив руку из хватки мэра Бойда, Люциан ведет меня сквозь толпу к стеклянной двери, которую он открывает во внутренний дворик. Полная луна освещает увядающую листву, ползущую по внешним стенам атриума, и мы останавливаемся в тенях. Отсюда мы все еще видим толпу внутри, но сами остаемся скрытыми за нависающими деревьями и каменной стеной замка.

С силой, которой я не ожидала, он разворачивает меня, и холодная стена впивается мне в спину. Люциан шагает ко мне, сокращая пространство между нами.

– Когда я давал тебе разрешение играть это произведение? – злоба обжигает его кончики пальцев в тех местах, где он сжимает мои плечи. Он снова раздражен. А когда бывает иначе?

– Ты не давал, я…

– Не давал. Верно. И всё же ты взяла на себя смелость сыграть его. – он слегка встряхивает меня, его губы кривятся от гнева. – Почему?

– Это прекрасная музыка. Она такая призрачная, я слышу её каждый раз, когда закрываю глаза. И мне жаль, что я сыграла её без твоего разрешения. Это было неправильно. Пожалуйста, прости меня.

– Что он тебе сказал? – спрашивает он сквозь стиснутые зубы, давая мне понять, в чем истинный источник ярости, пульсирующей в нем.

– Мэр Бойд? Ничего особенного. Он просто говорил о своей дочери.

– Что именно о дочери?

– Просто что он скучает по ней. Что не так?

Положив руку мне на горло, он приподнимает мой подбородок, его янтарные глаза впиваются в мои. Облизав губы, он тяжело дышит сквозь зубы; маска скрывает лицо достаточно, чтобы я не могла понять, на кого он злится больше – на меня или на Бойда.

– Он трогал тебя. Почему он тебя трогал?

– Он спросил, может ли он меня обнять.

– И ты сказала «да»? Ты позволила ему это утешение?

– Да. Хотя, не буду лгать, я сразу же пожалела об этом.

В его напускном спокойствии появляется крошечная трещина. Ревность практически сочится из него, как опасный яд для любого, кто осмелится к нему прикоснуться.

– А как насчет меня? Ты бы пожалела, если бы я поцеловал тебя прямо сейчас? – его гордость маячит передо мной, как тонкая нить, за которую мне отчаянно хочется дернуть, чтобы увидеть, каково это – разрушить самообладание этого человека.

– Ты спрашиваешь моего разрешения?

– Я никогда ничего не прошу. Когда я чего-то хочу, я это беру.

Напряжение во взгляде, смотрящем на меня сквозь прорези маски, само по себе почти ощущается как секс. Никогда еще мужчина не смотрел на меня так – с таким чувством собственности.

– Тогда чего же ты ждешь?

Горячие губы впиваются в мои в поцелуе, требующем полной покорности, пока его рука остается у моего горла. Другая рука скользит вверх по разрезу платья, палец цепляет тесемку моих трусиков и стягивает их вниз по бедрам. Тонкие резинки впиваются в плоть, когда он раздвигает мои ноги коленом.

За его чувственным прикосновением и жаждой в глазах кроется что-то грязное и порочное. Напряжение и враждебность исходят от каждой поры его тела, и мне вдруг становится ясно, почему. Он не может контролировать себя. Если бы мог, он бы оставил меня на растерзание мэру Бойду.

Часть меня хочет рассмеяться от этой победы, но горькая правда в том, что я так же слаба, как и он.

В тот момент, когда его пальцы касаются моей обнаженной кожи, он стонет мне в губы, собирая влагу моего возбуждения, которая принадлежит ему.

– Тебе обязательно быть такой чертовски мокрой, а? – оттенок насилия в его голосе почему-то разжигает мой азарт, я не могу объяснить почему.

Сама мысль о том, что моё возбуждение заводит его, кажется огромной властью в моих руках.

– Может, тебе стоит остановиться, если это так тебя злит.

– Я не могу остановиться. Я только об этом и думаю. – он вводит палец внутрь меня, и я выгибаюсь навстречу со стоном. – Днем и ночью я думаю о твоем вкусе. О твоем запахе. О мягкости твоей кожи под моим языком.

– Ты говорил, что любишь пытки. Теперь нет?

– Я уже за гранью пыток. Я на грани безумия, – говорит он голосом, который звучит так, будто он вот-вот сорвется. Сжав мое горло крепче, он заставляет меня закинуть голову, я ловлю ртом воздух, и он снова накрывает мои губы своими. Его пальцы двигаются во мне – ритмично, влажно; хлюпающие звуки и наше тяжелое дыхание – единственное, что слышно между нами. – Я должен трахнуть тебя. Не должен. Это неправильно. Но я должен.

Отпустив меня, он опускается на колени и срывает маску. Как только он приподнимает моё платье за разрез, прохладный летний воздух касается моей наготы; услышав звук рвущейся ткани, я смотрю вниз и вижу, что он разорвал тесемку моих трусиков. Белье падает на землю рядом с нами, и он вскидывает мою ногу вверх; его движения лихорадочные и поспешные, будто он боится, что в любой момент может себя остановить.

Мягкие губы прижимаются к моему клитору, и когда его язык проходится по чувствительной плоти, мой живот сводит спазмом, и я тянусь вниз, зарываясь пальцами в его волосы.

– О, Боже!

Он слизывает мои соки так жадно, будто не может оставить ни капли. Его шрамы щекочут мою кожу, я впиваюсь ногтями в его затылок, вскрикивая, пока он ест меня, как изголодавшийся зверь, не видевший пищи много дней. Безжалостная тяга его губ отрывает мои бедра от стены, я откидываю голову назад, упираясь ладонью в камни позади себя в поисках опоры.

– Люциан! Пожалуйста. – я не знаю, о чем умоляю его. О продолжении? О пощаде? О конце? Всё, что я знаю – мой живот напряжен, а мышцы горят от желания этого человека и его восхитительного гнева.

– Держи платье открытым. – его голос хриплый и требовательный, и я подчиняюсь, придерживая ткань для него. Не прерывая контакта с моей плотью, он резким движением расстегивает ремень, освобождаясь. Повернув голову, я наблюдаю, как он ласкает себя; вид его напряженного, явно жаждущего члена отзывается трепетом внутри меня.

Я извиваюсь под его ртом, шорох платья о камни лишь дополняет звуки похоти, наполняющие воздух, пока у меня вырывается стон.

– Люциан? Люциан? – Далекий голос Лауры вызывает во мне волну паники, и я толкаю его в макушку, чтобы он отпустил меня.

– Стой. Это твоя мать.

Сначала он не останавливается, но после моего настойчивого толчка отстраняется. Я опускаю ткань платья, наблюдая, как он прячет свой всё еще эрегированный член обратно в брюки.

– Какого черта она встала с постели? – подняв с земли маску вместе с моими выброшенными трусиками, он выпрямляется, стряхивает травинки с брюк и возвращает маску на лицо. Он засовывает мои трусики в карман и берет меня за руку, уводя обратно через стеклянную дверь.

В зале мертвая тишина.

Музыка смолкла.

Мы пробираемся сквозь толпу к её центру, и я резко замираю, прижимая ладонь ко рту.

Люциан отворачивается, скидывая пиджак.

– Господи, мама.

– Люциан, вот ты где, – лицо Лауры сияет улыбкой; она стоит посреди переполненного атриума, и на её теле нет ни ниточки одежды. Словно она совершенно не замечает вздохов и взглядов зевак.

Мое сердце болит за неё, когда я осознаю весь масштаб унижения, которого она, очевидно, пока не чувствует.

Рэнд набрасывает на неё пальто, а я сдвигаю свою маску вверх, хватаю пиджак Люциана и бросаюсь вперед, используя его, чтобы прикрыть её спереди, где тело всё еще обнажено.

– Я отведу её в комнату. – прикрывая её как могу, я проталкиваюсь сквозь толпу и вывожу Лауру за двери атриума.

Вырываясь, Лаура сопротивляется, поворачиваясь в сторону праздника.

– Куда мы идем? Мне нужно поговорить с Люцианом.

– Лаура, где Нелл?

– Кто такая Нелл? Ты видела Амелию? Я нигде не могу её найти.

На полпути к лифту мы наталкиваемся на Нелл; её глаза расширяются от паники, когда она спешит нам навстречу.

– Где она была?

– Она вошла прямо на маскарад. Все… все её видели. – я вздрагиваю, когда эта сцена снова прокручивается у меня в голове. – Боже, Нелл, где тебя носило?

– Я всего лишь отошла на минутку покурить. – опередив нас, она хватает Лауру за руку и жмет на кнопку лифта.

Двери открываются, и мы поднимаемся на второй этаж. Лаура дергается, пытаясь вырваться.

– Мне нужно поговорить с сыном. Почему вы не даете мне поговорить с сыном?

– Лаура. – Я кладу ладонь ей на щеку, заставляя её посмотреть на меня; мутная печаль в её глазах отзывается болью в груди. – Я попрошу его подняться и поговорить с вами. Но, пожалуйста, вам нужно одеться и лечь в постель, хорошо?

Она переводит взгляд на Нелл, которая, надо отдать ей должное, молчит как партизанка, и Лаура кивает.

– Хорошо, но мне нужно поговорить с ним немедленно. Это срочно.

Мы с Нелл помогаем ей дойти до спальни и достаем чистое белье и ночную сорочку. Простыня, на которой она лежала раньше, мокрая – скорее всего, именно это заставило её снять одежду. Пока Нелл помогает ей быстро сполоснуться в ванной, я перестилаю постель, заменяя грязное белье свежим. От того, что платье трется прямо о мою голую кожу, я чувствую себя такой же незащищенной, какой была Лаура, но стараюсь не обращать на это внимания. Когда они выходят из ванной, Лаура снова полностью одета.

Я помогаю ей лечь и укутываю одеялом, и Лаура улыбается мне.

– Она больше никогда не бывает внимательной.

Я оглядываюсь на Нелл, не понимая, осознает ли Лаура то, что произошло этим вечером. Надеюсь, что нет. Надеюсь, что то, что завладело её разумом, защищает её от этого знания.

– Кто?

– Амелия. Она всегда оставляла эти таблетки прямо на комоде, и я предупреждала её, что Рорк до них доберется.

Мы с Нелл снова переглядываемся и хмуримся.

– Что случилось?

– Ну, а ты как думаешь? Она не следила. Нужно всегда следить за своими детьми. Всегда.

На мгновение я задаюсь вопросом, в сознании ли она сейчас, ведь она ни разу не признавала, что её внук пропал или мертв. То, что она предполагает сейчас, фактически означает, что её невестка убила внука, оставив таблетки в доступном месте.

Теплые морщинистые руки хватают меня за локоть, и она приподнимает голову от подушки.

– Обещай мне, что не будешь оставлять таблетки, как она.

– Обещаю.

– Вот и хорошо. Ты станешь гораздо лучшей матерью для детей моего Люциана, чем она когда-либо была.

Я прочищаю горло; от её слов щеки обжигает румянцем смущения.

– Я теперь лягу спать, если можно.

– Да, конечно. – я выхожу из комнаты, Нелл следует за мной; в моей голове роится тысяча вопросов.

Нелл закрывает за нами дверь и шумно выдыхает.

– Слишком много потрясений для одной ночи.

Унижение, которое я всё еще чувствовала за Лауру, перерастает в гнев.

– Зачем ты это сделала? Зачем оставила её одну? – возможно, мои чувства иррациональны, но мне плевать. То, что произошло сегодня, было несправедливо по отношению к Лауре.

«Отойти покурить» – недостаточное оправдание для того, через что прошла эта бедная женщина. Скривившись, Нелл окидывает меня оценивающим взглядом.

– Не смей, черт возьми, судить меня. Не тогда, когда лицо её сына было у тебя между ног. – её слова бьют по моей совести, как удар под дых.

– Ты видела нас? Ты шпионила за нами? – минутный шок и стыд сменяются отвращением. – Вот почему ты не услышала, как она встала. Почему не видела, как она раздевается или выходит из комнаты. Ты была слишком занята слежкой?

– Трудно было не заметить, учитывая, что вы были у всех на виду.

Но мы не были. Ей пришлось бы специально высматривать нас, чтобы увидеть там, в тени.

– Ты хоть представляешь, как это было унизительно для неё? Все эти чертовы люди видели её в таком виде! А Люциан! Боже мой, если он вообще сможет смотреть этим людям в глаза после такого…

– О, бедный Люциан. Дай-ка я кое-что расскажу тебе о твоем маленьком Ромео. Он не хотел детей. Он не хотел Рорка. И я подозреваю, что он не хотел ребенка, которым была беременна Амелия, когда покончила с собой. Вообще-то, я готова поспорить, что именно поэтому она и убила себя.

– Откуда ты вообще знаешь, что она была беременна?

– Один из её анализов случайно попал в медицинскую карту Лауры. Сначала я подумала, что это Лорин, пока не посмотрела на имя в бланке. Амелия Блэкторн. Положительный ХГЧ за две недели до самоубийства.

– Лаура сказала…

– Плевать я хотела на то, что сказала Лаура. Женщина только что вошла голой в переполненный зал. Ты думаешь, она соображает, что, черт возьми, происходит в её семье? Если не считать её драгоценного Люциана…

– Ты просто завидуешь.

– Завидую? Тебе и Дьяволу Костяной Соли? Забирай себе это убийственное ничтожество. Не веришь мне? Спроси Джулию. Амелия никогда не оставляла таблетки там, где Рорк мог бы их достать. Никогда. Рорк боялся заходить в её комнату из-за этих чертовых кукол.

Джулия говорила мне то же самое в первую же ночь, когда я осталась в той комнате. Она сказала, что Рорк отказывался туда входить, что он до смерти боялся куклы на тумбочке. И всё же, это не доказывает вину Люциана в убийстве – ни Амелии, ни Рорка. Если предположить, что Рорк на самом деле мертв.

– Ты строишь предположения о нём без доказательств. Ты даже не знаешь наверняка, мертв ли Рорк, но уже готова обвинять Люциана?

– Ты ничего о нем не знаешь. Его уродливое лицо так глубоко залезло тебе под платье, что ты ослепла и не видишь ничего вокруг. Я видела мужчин, которые приезжали в этот дом. Иногда? Они не уезжают. Ты знала, что этот замок построен на огромной куче костей?

Непрошеное воспоминание о мужчине, которого Макаио и Рэнд сопровождали в лифт, вспыхивает перед глазами. Тот самый, в котором я была уверена – Франко. Ужас на его лице, когда двери лифта закрывались, будто он внезапно что-то понял. Я не помню, чтобы видела, как он уходил.

Первые ростки сомнения холодком пробегают по затылку.

– Почему же ты тогда всё еще здесь?

– Это не имеет значения. И плевать мне, веришь ты мне или нет. Но мой тебе совет? Будь внимательнее.

ГЛАВА 38

Люциан

Семь лет назад…

Сгорбившись над бумагами, разбросанными по столу, я обхватываю лицо руками, пытаясь мысленно заглушить крики моего месячного сына, Рорка, доносящиеся через две комнаты. Протоколы последнего собрания инвесторов – единственное, что есть у меня для подготовки к отчету, который я должен представить отцу сегодня позже, и я внезапно жалею, что не поехал в Глостер, чтобы поработать в тишине и покое своего тамошнего офиса.

Этот пронзительный визг – выше моих сил; я швыряю ручку на стол и рывком встаю из-за кресла. Какую бы няньку ни наняла моя мать сразу после его рождения, она должна быть глухой, чтобы не слышать эти чертовы крики.

– Анна! – рычу я, выходя в коридор.

Минуту спустя она так и не появилась и не ответила мне.

– Анна!

Всё еще ничего, кроме непрекращающегося воя из детской, которую, я не сомневаюсь, намеренно устроили в том же коридоре, просто чтобы меня бесить.

Я влетаю в коридор, к двери, за которой крики звучат громче всего, и с грохотом распахиваю её.

– Анна!

Вместо няни я нахожу Амелию: она сидит в кресле-качалке, глядя в пустоту и склонив голову набок. Она не делает ни малейшей попытки успокоить ребенка и даже не удосуживается заметить мое появление.

Няни, которой мы наверняка платим баснословные деньги за то, чтобы этот пацан молчал, нигде не видно.

– Где Анна?

Сначала мне кажется, что мой голос не может пробиться к ней сквозь плач Рорка, но Амелия поднимает на меня глаза. Как же сильно она изменилась за последние несколько недель. Яркая молодая девушка, когда-то энергичная и остроумная, теперь носит на лице темные круги депрессии и страданий. И я отказываюсь брать на себя вину за это.

– Она сегодня не пришла. Нужно было… по делам отлучиться. – каждое слово дается ей так, будто она обессилена и задыхается, её едва слышно за этими жалкими криками.

– Ты собираешься его утихомирить или позволишь ему орать целыми днями и ночами? Я пытаюсь подготовиться к важной встрече.

Её взгляд скользит к колыбели, где Рорк всё еще не умолкает. Слезы наполняют её глаза, она качает головой, и её нижняя губа дрожит.

– Я не могу.

Моя мать говорит, что это послеродовая депрессия, но я всё равно терпеть этого не могу. Она ничего для него не делает. Даже на руки не берет. Почему она не договорилась о запасной няне – выше моего понимания.

Визг разносится по детской, и кажется, что Рорку почти больно: его плач неровный и мучительный.

Раздраженно простонав, я пересекаю комнату, подхожу к колыбели и нахожу его лежащим в куче одеял, на нем нет ничего, кроме подгузника. Его голое тельце покраснело от крика, лицо искажено мукой, и он дрожит так, будто его ударили электрошокером.

Я ни разу не брал его на руки с самого рождения – во многом потому, что у меня нет опыта общения с младенцами, и они обычно вызывают у меня чувство неловкости. Но также и потому, что часть меня не может отделаться от мысли, что этот ребенок был интригой моей матери и Амелии. Способом привязать меня к женщине, которую я не любил.

Проведя рукой по голове, я зажмуриваюсь – звук его криков бьет по какому-то участку мозга, вызывая желание что-нибудь разнести. Тяжело дыша носом, чтобы унять ярость, я смотрю на его крошечную ручку, которая трясется от плача. Прежде чем я успеваю себя остановить, я протягиваю руку, чтобы коснуться её, и отдергиваю назад, обнаружив, что он ледяной.

Господи.

Я натягиваю одеяло на него, прикрывая руку, которая остается под ним, и из-за его дрожи одеяло накрывает его лицо. Секунды тикают, пока я смотрю вниз; его крики теперь истерические, его маленькое тельце извивается под одеялом. На кратчайшее мгновение я задаюсь вопросом: не лучше ли избавить этого ребенка от жизни с родителями, которые его не хотели? Дать ему задохнуться сейчас, чем смотреть, как он страдает всю жизнь от медленного и болезненного удушья.

Вместо этого я заправляю одеяло ему под подбородок и выдыхаю, просовывая руки под его маленькое тельце. Я поднимаю его из колыбели, и истерика усиливается в воздухе, пока я не прижимаю его к груди.

Пока я неуклюже пытаюсь его закутать, он немного выскальзывает из моих рук, и у меня вырывается вздох прежде, чем я успеваю его перехватить. Чертов ад. Сердце колотится о ребра от того, что я чуть его не уронил, и я прижимаю его к сгибу локтя.

Его крики затихают до всхлипываний.

Всхлипывания сменяются сосанием пальца.

И тут его глаза встречаются с моими.

Голубые, как у Амелии, и полные любопытства; он пристально смотрит на меня, усердно посасывая свой крошечный большой палец. Но больше всего меня поражает доверие, плещущееся в них. Знает ли он вообще, кто я для него? Поэтому ли он перестал плакать?

Я оглядываю его с ног до головы, замечая его миниатюрные ступни, торчащие из-под одеяла, и прикрываю их одной рукой.

Когда мой взгляд возвращается к его лицу, он всё еще смотрит на меня не отрываясь, будто пацану мало просто глядеть на меня.

– Как ты смеешь так смотреть мне в глаза, – говорю я, наблюдая, как этот дерзкий мелкий засранец на секунду перестает сосать палец, будто пытается изучить мой голос. – Ты знаешь, кто я? – сделав паузу лишь на секунду, я поднимаю его чуть выше. – Я твой отец. И ты реально портишь мне всю концентрацию своим криком.

Благоговение, отразившееся на его лице, пока он продолжает смотреть на меня снизу вверх, оставляет странное чувство в моей груди. Я не могу его объяснить. Это не боль и не гнев. Не горечь и не апатия.

Теплое покалывание разливается под кожей и собирается в груди. Всё вокруг будто замедляется, словно я парю под водой, только я и он. Есть опасение, что мне не хватает воздуха, но в то же время… удовлетворение. Возможно, даже легкая эйфория.

Мой сын.

Эти слова эхом отдаются в голове, пока я наблюдаю, как его глаза тяжелеют от сна. Взгляд на Амелию показывает, что она всё так же сидит в кресле, снова глядя в никуда, словно нас и нет вовсе.

Когда я возвращаю внимание к Рорку, его глаза закрыты, маленький ротик приоткрыт, грудь мерно вздымается во сне. Краснота уходит, сменяясь белой младенческой кожей, и я наклоняю голову ровно настолько, чтобы вдохнуть его запах.

Я не свожу глаз со спящего лица Рорка, выходя из детской и направляясь обратно в кабинет. Обойдя стол с разбросанными бумагами, я сажусь в кожаное кресло и кладу Рорка себе на грудь, там, где рубашка частично расстегнута. Закинув ноги на стол, я прижимаю его к себе, сосредоточившись на его вдохах и выдохах.

Мой сын. Каждый раз, когда эти слова всплывают в голове, следует прилив тепла.

Этот маленький, доверчивый сверток – мой. По-настоящему мой. Раздражающий до чертиков, но мой. Возможно, единственное, что когда-либо будет действительно принадлежать мне, пока я жив. Мысль об этом пробуждает что-то во мне. Ощущение, извлеченное из самых глубин, потому что я точно никогда не чувствовал ничего подобного прежде.

Я думаю о том, как он лежал в той кроватке несколько минут назад, кричащий и замерзший, а его мать была всего в паре футов, и моя губа кривится в отвращении. Поглаживая его по спине, я ощущаю, какой он крошечный на моей груди. Такой маленький и хрупкий, и внезапно мне хочется его защитить.

Мой сын.

Впервые я понимаю слова своего отца, сказанные много лет назад.

И я убью за то, что принадлежит мне.