Текст книги "Мастер Соли и Костей (ЛП)"
Автор книги: Кери Лейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)
– Как всё прошло сегодня? – мать, должно быть, уже просветила её, так как я точно не докладывал ей о своих планах.
Тем не менее, я отвечаю:
– Нормально. А у тебя?
– Тоже нормально.
Повисает неловкое молчание – как и всегда. Обычно она пытается заполнить пустоту банальными разговорами о погоде или моем офисе. Чаще всего мне кажется, что она просто ждет, когда я проколюсь и сболтну, что трахаю кого-то на работе. Сегодня я не даю ей такого шанса.
– Мне нужно доделать кое-какие бумаги. – снова переключив внимание на Роарка, я указываю на него пальцем, пятясь к двери. – Увидимся через пару минут, приятель. Сделай пока пару разминочных кругов, идет?
– Идет, папа.
– Люциан, – окликает она меня, пресекая мой побег. – Я тут подумала… если ты не против, завтра… Может, поужинаем? Вместе? Ничего особенного. Просто… пообщаемся.
О чем? О четырех годах игнорирования друг друга? Два из которых я провел, ненавидя её. Мы втроем никогда не ели как семья. Я либо перехватываю что-то по дороге из офиса, либо ем в одиночестве позже, когда все уже легли спать.
– Я подумаю.
– Справедливо. Я лягу сразу после купания Рорка. Присмотришь, чтобы он уснул?
– Да. А где Анна?
– Я дала ей выходной. Просто пытаюсь… – она опускает взгляд и качает головой. – Неважно.
– Пытаешься что?
– Снова стать матерью. – странно слышать от нее такие слова, учитывая, что первый год жизни Рорка она всячески избегала этой роли. – Я не хочу, чтобы моего сына растил кто-то другой.
Я плотно сжимаю губы и одобрительно киваю, хотя я слишком редко бываю рядом с Амелией, чтобы знать, насколько серьезно она к этому относится.
– В общем, дай мне знать насчет завтра.
– Хорошо. Спокойной ночи.
***
– Отец невероятно гордится тобой, – мать замирает в дверном проеме, скрестив руки на груди. Я же сижу, сгорбившись над бумагами, пытаюсь поскорее закончить с этой писаниной, чтобы, как и обещал, пойти к Рорку.
– Еще бы он не гордился. Лишний повод задвинуть всё это дерьмо куда подальше.
Усмехнувшись, она заходит в кабинет и неспешной походкой направляется к подносу со спиртным. Слышится звон стекла – мать стоит ко мне спиной, наливая выпивку. Когда она оборачивается, в руках у нее два бокала, один из которых она ставит прямо передо мной на стол.
Опустившись в кресло напротив, она салютует своим бокалом:
– За твои успешные переговоры.
Я приподнимаю свой и киваю:
– Спасибо.
Несколько секунд мы сидим в тишине, пока на ее губах не расплывается улыбка.
– Амелия, кажется, в последнее время чувствует себя лучше.
– Кажется.
– Если вы двое захотите куда-нибудь выбраться и сменить обстановку, я с радостью присмотрю за Рор…
– Нет. В этом нет необходимости.
– Люциан, она старается. Ты должен признать хотя бы это.
– Я ценю ее старания, но я здесь не для того, чтобы играть в счастливую семью. Это был не мой выбор. – единственное, что заставило меня вообще ввязаться в эту игру, это положительный тест на отцовство. Только ради сына я дал всей этой семейной херне шанс.
– И ты думаешь, это был ее выбор?
– Ты зачем пришла, мам? Решила навесить на меня еще одну порцию чувства вины?
Она поджимает губы – так она делает всегда, когда пытается сдержать какую-нибудь язвительную реплику, предназначенную отцу, – и ставит бокал на стол.
– Подумай о том, чтобы поужинать с ней завтра. В конце концов, вы всё еще женаты. Важно построить хоть что-то, пока вас не накрыло настоящей ненавистью.
– Как тебя и отца? Зачем вообще оставаться вместе? Ты могла бы сейчас заниматься чем угодно. Жить так, как велит сердце, а не подыгрывать ему в его мелких играх за власть.
– Потому что развод – это грязно. И дорого. К тому же сердце – опасный орган, оно не должно быть на свободе. Зачем бы еще Богу понадобилось строить для него клетку из ребер?
Если у меня и были вопросы, откуда во мне эта тотальная неверу в любовь и отношения, то сейчас я смотрю на первопричину.
– Ничего не обещаю. Но насчет ужина я подумаю. А теперь извини, мне нужно закончить, чтобы провести время с сыном.
– Конечно. – мать забирает недопитые бокалы и выходит из кабинета.
Я бросаю взгляд на настольные часы, а затем на свои наручные: без двадцати восемь.
– Еще десять минут.
***
Холодная, твердая поверхность давит на щеку, челюсть ломит. Я открываю глаза и вижу перед собой белые листы бумаги. В черепе пульсирует боль. Зажмурившись от этой режущей агонии, я сажусь и протираю глаза.
На часах почти одиннадцать.
Черт.
Я отключился. Даже не помню как.
Черт, черт, черт.
Я вырос с человеком, который никогда не играл со мной в детстве и никогда не сдерживал обещаний. Поэтому я поставил себе за цель всегда делать и то, и другое для Роарка.
Я вскакиваю на ноги, комната на секунду идет кругом. Я закрываю глаза ладонью, пока мир не замирает. Что, черт возьми, со мной такое?
Спотыкаясь, я выхожу из кабинета и тащусь по коридору к спальне сына. Портреты предков на стенах то расплываются, то снова обретают четкость. Должно быть, я просто выжат до предела.
Вхожу в темную спальню и вижу Рорка – он спит прямо на полу среди своих игрушек. Для него это не редкость: заиграться и вырубиться прямо на месте. Именно поэтому Амелия просила меня проверить его. Если его не уложить в кровать, он будет колобродить до глубокой ночи, пока силы не кончатся.
Я пытаюсь стряхнуть с себя головокружение, пересекаю комнату и опускаюсь рядом с ним на колени. Замечаю что-то в стороне. Хмурюсь, когда понимаю, что это. Флакон из-под таблеток. Маленькие голубые пилюли рассыпаны по ковру. Я поднимаю пузырек, переворачиваю его: на этикетке имя Амелии, а ниже – Лоразепам.
Ативан.
Паника сжимает грудь стальным кулаком. Я переворачиваю Роарка и сразу вижу его мертвенную бледность. Губы посинели.
– Рорк! – я трясу его маленькое тельце, пытаясь разбудить. Каждая мышца дрожит, к горлу подкатывает тошнота. – Рорк!
Его ресницы вздрагивают, веки приоткрываются, обнажая расширенные зрачки. Он не может сфокусировать взгляд на мне.
– Я спать, папа... – едва слышно шепчет он.
– Нет, нет. Не спи! – я глажу его по волосам, отчаянно пытаясь удержать его в сознании. – Не засыпай, приятель, слышишь? – я подхватываю его на руки, прижимаю к груди. – Тебе еще нельзя спать.
– Хочу Диди-мишку...
У меня нет времени его искать. У меня, возможно, даже нет времени дотянуться до телефона.
– Помогите! Кто-нибудь, помогите! – мой крик разносится по коридору, отражаясь от стен. Вбегаю в кабинет с Рорком на руках, хватаю телефон со стола и одной рукой набираю 9-1-1.
– Я спать, папа...
– Нет, нет. Потерпи еще немного, Рорк. Не закрывай глаза.
– Служба спасения, что у вас случилось? – услышав голос на том конце, я чувствую, как из меня выплескивается весь ужас этой секунды.
– Мой... мой сын! Он... он нашел таблетки... он выпил Ативан.
– Успокойтесь, сэр. Он сейчас с вами?
– Да! – я прижимаю трубку плечом к уху, обхватываю голову Рорка и осторожно укладываю его на рабочий стол.
Его глаза снова закрыты. Лицо стало еще белее – если это вообще возможно.
– Нет, нет, нет! Рорк, очнись!
– Мистер Блэкторн, что случилось? – услышав голос Рэнда, я протягиваю ему телефон.
– Поговори с ними за меня! Это экстренный случай. Рорк добрался до таблеток Амелии! – как только он берет трубку, я бросаюсь обратно к сыну. – Эй, приятель. Тебе нужно проснуться. – я легонько трясу его, похлопываю по щеке. – Рорк, проснись.
– Скорая уже едет, мастер, – голос Рэнда звучит глухо, будто через слой ваты; в ушах бешено пульсирует кровь.
– Он не просыпается. Я, блять, не могу его разбудить! – Я наклоняюсь, прижимаясь ухом к его груди, пытаясь поймать стук сердца.
Тишина.
– Рорк? – я подаюсь к его губам, но не чувствую кожей тепла его дыхания. – Он не дышит.
– Диспетчер говорит, нужно делать искусственное дыхание и массаж сердца, сэр.
– Я не умею, блять, делать это ваше СЛР!
– Позвольте мне, мастер. – Рэнд кладет руку мне на плечо, отодвигая в сторону. Он встает между мной и сыном и через секунду уже начинает качать его грудную клетку, продолжая говорить с женщиной по телефону. Я обхожу стол и сквозь пелену слез смотрю, как единственное, что имело значение в этом мире, единственное, что давало мне смысл, выскальзывает из моих рук.
В комнату влетает Амелия. Она бросается к Рорку, и при виде нее я представляю, как смыкаю пальцы на ее горле. Сжимаю, пока ее лицо не станет таким же призрачно-белым, как у Рорка.
– Что случилось? Что происходит?
У меня дергается желвак. Она стоит рядом с Рэндом и гладит мальчика по волосам.
– Что ты сделала? – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – Что ты, сука, натворила?
Ярость в моем голосе бьет наотмашь. Она медленно поднимает взгляд – глаза расширены от ужаса, будто перед ней монстр.
– Я ничего не делала, – произносит она этим своим отвратительным кротким голоском, от которого мне хочется вырвать ей голосовые связки. – Клянусь, Люциан, я ничего не делала.
– Твои таблетки были в его комнате. Рассыпаны по полу вокруг него.
Она всхлипывает, закрывая лицо руками, из глаз градом катятся слезы. Она качает головой:
– Я не оставляла их в его комнате. Я не знаю, как он их достал.
– Он достал их, потому что тебе, блять, на всё плевать. Ты. Безответственная. Тварь.
– Мастер, прошу вас, – в голосе Рэнда слышится отчаяние, он не прекращает компрессии.
Рорк не двигается. Никаких признаков, что это помогает.
Рэнд поднимает телефон к лицу:
– Ничего не выходит. Он совсем не дышит.
– Продолжайте до приезда парамедиков, – слышу я голос диспетчера.
– О Боже, Рорк! – Амелия падает головой на стол, вцепившись в лицо сына. Ее рыдания – лишь раздражающая помеха на фоне боли, которая вот-вот поглотит меня целиком. Агония, с которой я боюсь столкнуться лицом к лицу, потому что боюсь, что тогда натворю глупостей.
Минуты тянутся вечностью. В комнату врываются двое мужчин в форме, за ними – мать.
– Люциан? Люциан! – Ее голос полон паники. Заметив Рорка, она оседает на диван в углу, хватаясь за сердце. – О нет... Только не мой мальчик. Не мой милый малыш!
Проходит еще время. Его обкалывают, подключают к трубкам, к аппарату, который качает воздух. Наконец один из медиков говорит что-то в рацию. Из всего разговора я улавливаю только «асистолия» и «пульса нет». Он заканчивает фразой: «Я уведомлю диспетчера. Спасибо».
– Что происходит? Что вы делаете? Вы везете его в больницу? – Отчаяние в голосе Амелии заставляет мои губы искривиться. Если бы не все эти люди вокруг, я не знаю, что бы я с ней сделал.
– Мне очень жаль, мэм. Мы больше ничего не можем сделать. Офицер уже в пути. Они соберут информацию для коронера.
– Коронера? То есть... он... нет. Нет! – она падает в кресло позади себя, заходясь в крике.
– Он разговаривал со мной. Час назад. Сказал, что хочет спать. – я ничего не вижу из-за слез. – Он просил... – при мысли о его последней просьбе я срываюсь с места. Прохожу сквозь толпу, в коридор, в его спальню. Окидываю взглядом разбросанные игрушки и нахожу Диди на кровати. Хватаю медведя и бегу обратно. Амелия рыдает у тела Рорка, поглаживая его волосы.
Отец стоит в стороне – такой же бесчувственный, как и всегда.
Я обхожу стол, подальше от Амелии и медиков, и опускаюсь на колени. Беру его маленькую, холодную ручку в свою и вкладываю медведя в его безжизненные объятия.
– Рорк, ты должен проснуться.
На миг мне кажется, что в комнате нет никого, кроме нас двоих. Я прижимаюсь лицом к его мягкой детской щеке, вдыхая его запах. Запах лавандового мыла после ванны.
– Мне нужно было бросить эти бумаги. Если бы я только знал...
Боль в груди невыносима, будто дикий зверь жрет меня изнутри. Воздух становится густым, удушливым. Я не могу дышать. Блять, я не могу дышать. Я стягиваю его со стола, прижимаю к себе и оседаю на пол. Агония разрывает меня на части, когда я качаю его на руках – точно так же, как в самый первый раз, когда взял его в роддоме. Тогда он перестал плакать. Посмотрел на меня с таким доверием и чудом в глазах. И затих.
По комнате разносится надрывный звук – смесь ярости и страдания. И только спустя секунду я понимаю, что этот крик вырывается из моего горла, пока я в последний раз сжимаю в объятиях своего сына.
***
Голоса доносятся будто из пустоты внутри моей головы.
Я даже не знаю, сколько времени я пялился на то место на столе, где лежало тело Рорка до того, как его унесли. Офицер за дверью кабинета о чем-то говорит с моим отцом; этот шум наконец заставляет меня сфокусировать взгляд. В разгаре беседы отец встречается со мной глазами и сочувственно кивает. Когда я опускаю взор, то замечаю на руке офицера перстень с печаткой, и смысл их разговора внезапно проясняется.
– Мы позаботимся о том, чтобы ни единого слова не вышло за эти стены, – говорит он, пожимая руку отцу. – Ни единого слова.
Я поднимаюсь на ноги – тело движется само по себе. Прохожу мимо офицера, который хлопает меня по спине. Коридор, лестница, пока я наконец не оказываюсь в фойе.
– Мастер? – спрашивает Рэнд у меня за спиной. – Вы куда?
Я не отвечаю. Сгребаю ключи с консоли, где бросил их раньше, и направляюсь к выходу.
– Мастер, вам сейчас не стоит никуда ехать. – предупреждение в голосе Рэнда не может пробиться сквозь туман моей решимости. – Люциан!
Оказавшись снаружи, я слетаю по ступеням к своему байку, всё еще припаркованному на дорожке. Мне что-то нужно, я даже сам не знаю что. Скорость. Воздух. Адреналин. Что-то, что убьет эту невыносимую боль. Эту огромную дыру в груди, которая за последний час выросла вдвое. Эту пустоту и оцепенение, готовые сожрать меня, как только я потеряю бдительность.
– Босс! – кричит Макаио, когда они с Рэндом выбегают на крыльцо вслед за мной.
Я завожу байк, выжимаю газ и срываюсь с места. Холодный воздух бьет в лицо, перехватывая дыхание, пока я пролетаю через ворота этого ада. В голове вспыхивают обрывки образов Рорка, и я даю еще больше газу. Деревья мелькают по сторонам, рев мотора – единственный звук, заглушающий далекое эхо сонного голоса сына. Не успеваю опомниться, как лес сменяется берегом моря, и петляющая впереди дорога зовет меня за собой.
Еще быстрее.
Я думаю о том моменте, когда стоял в дверях, наблюдая, как он играет. Что, если бы я забил на эти бумаги? Что, если бы я всё бросил и пошел играть с ним прямо тогда?
Еще быстрее.
Картина того, как я поднимаю флакон и вижу имя Амелии на этикетке, пускает пули ярости по моим венам. Я до боли стискиваю зубы.
Еще быстрее.
Я проклинаю Бога за то, что он дал мне что-то настолько значимое, настолько важное, только чтобы тут же вырвать это из моих рук.
Огни впереди приближаются слишком быстро, и каким-то образом они оказываются прямо передо мной. Только сейчас я замечаю, что пересек сплошную, и резко сворачиваю, пытаясь избежать столкновения. Рука соскальзывает с ручки газа, подлетая вверх. Асфальт врезается в мое плечо и вгрызается в лицо, пока меня тащит по бетону. Огонь полосует одну половину моего тела, в то время как всё остальное немеет. Мир кренится на бок, залитый красным. Белая вспышка боли раздирает кожу. Я вижу огни. Тени, нависшие надо мной.
И перед ними стоит Рорк, прижимая к себе медведя.
– Привет, папа.
ГЛАВА 44
Люциан
Наши дни…
– Рорк! – я вырываюсь из кошмара. На мгновение реальность ускользает от меня, и я лихорадочно озираюсь, пытаясь зацепиться за что-то знакомое.
Мой сын. Его нет. Он мертв.
К горлу подступает желчь, голова идет кругом после резкого пробуждения, но постепенно окружение обретает четкость. Темная люстра, белые занавески, викторианский декор – всё говорит о том, что я в комнате Амелии.
Амелия.
Но, повернувшись на бок, я вижу черные как смоль волосы, рассыпавшиеся по белоснежным подушкам, и длинные ресницы, подрагивающие во сне. Это не Амелия. Это Иса.
Иса.
Потрясенный до глубины души, я притягиваю ее к себе, и ее хрупкое тело идеально вписывается в мои объятия. Уткнувшись лицом в ее затылок, я зажмуриваюсь, из последних сил выталкивая из головы остатки кошмара. Мой сын. Бледный, холодный и мертвый.
Ее запах пробивается сквозь хаос в моей голове – теплый, манящий аромат, смесь ванильного крема и ее собственной кожи. Я провожу губами по ее нежной плоти, целую в плечо, и мое дыхание постепенно выравнивается, а пульс замедляется. Сжимая ее крепче, я чувствую, как она дышит жизнью; стук ее сердца и мерные выдохи действуют как метроном, возвращающий меня в настоящее. Кошмары мучили меня годами: я просыпался в холодном поту, бродил во сне, иногда бросался с кулаками на тени. Но сегодня я благодарен за то, что Иса здесь. За то, как она унимает беспокойство, грызущее меня изнутри. Унимает проклятых демонов прошлого, которые выползли для своей привычной ночной пытки.
Она шевелится и тихо стонет, прижимаясь спиной к моей груди. Я целую ее за ушком, чтобы она успокоилась. Годами я гнал саму мысль о том, чтобы делить с кем-то постель. Но Иса… она особенная. Словно раненая птица на моей ладони, чья агрессия – лишь результат жестокости и пренебрежения. Ей нужны опора и руководство, безопасность и защита. То, что я мог бы ей дать, если бы не мои собственные страхи.
Я изо всех сил старался не повторять ошибок прошлого, не давать втянуть себя в паутину обязательств, но с этой девчонкой всё иначе. Я чувствую, как моя защита рушится, когда она рядом, и хотя это чертовски бесит, я не могу сказать, что мне это неприятно.
В памяти всплывает ее рассказ. То, как мое тело отозвалось на ее боль – всё внутри натянулось и задрожало от ярости. В той истории было что-то еще, что-то, о чем она умолчала, но я не стал давить. Мне хотелось растерзать тех, кто поселил этот ужас в ее глазах. Она говорила отстраненно, пытаясь убедить меня, что вышла из той переделки невредимой. Но я-то знаю лучше. Девушка не станет спать с ножом под подушкой и резать себе руки ради «просто подруги». Плевать, насколько они были близки. Те ублюдки причинили вред и ей тоже, и за это я хотел – и хочу – причинить вред им.
Я бы нашел истинное наслаждение в их муках, удовольствие в их страданиях, даруя им долгую и мучительную расплату.
Что ж, возможно, я и правда садист.
Я бы уничтожил каждого из них ради нее.
Ради моей черноволосой красавицы.
Моей прекрасной Исы.
ГЛАВА 45
Исадора
Пьянящий аромат одеколона вырывает меня из объятий сна. Насыщенный древесный, мужской запах щекочет чувства, и я потягиваюсь, прижимаясь к крепкому телу рядом со мной. Его сильная ладонь скользит по моему животу, а в груди рождается глубокий рычащий звук, и я поворачиваюсь к нему лицом. Глаза Люциана всё еще закрыты – кажется, он борется с желанием проснуться, но робкий утренний свет, пробивающийся сквозь занавески, трудно игнорировать в этой темной комнате.
Размеренный ритм его дыхания заставляет его спину то подниматься, то опускаться, и под кожей отчетливо проступают рельефные мышцы. Широкие плечи плавно переходят в узкие бедра и крепкие ягодицы – его великолепное тело бесстыдно выставлено напоказ. Всё в Люциане с этого ракурса дышит каким-то неземным совершенством.
Полные, манящие губы так и просят поцелуя. Я подаюсь вперед, чувствуя легкое щекотание, когда касаюсь своими губами его губ. Его рука скользит ниже, уголки рта изгибаются в полуулыбке, и он поворачивается на бок, закидывая мою ногу себе на бедро.
Прижатая к его нагому телу, я чувствуюсь внушительные очертания его эрекции, упирающейся мне в живот. Когда я шевелюсь, он наконец приоткрывает веки, обнажая свои прекрасные золотистые радужки. Изуродованная шрамами половина его лица зарыта в подушки, и с моего места я вижу только безупречную сторону. Ту часть его самого, которую он не отворачивает, когда я смотрю на него так, как сейчас.
Я протягиваю руку, очерчивая пальцем линию его идеально подстриженных волос, спускаясь к точеной челюсти.
– Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень красив, когда не ведешь себя как придурок?
Он коротко смеется, утыкаясь лицом в подушку, прочь от моих пальцев.
– А вот и она, – бормочет он. – Язва.
– Это правда. Словно небеса разверзаются и... – я пытаюсь изобразить ангельский хор, но в горле першит, и я срываюсь на сухой кашель.
Не поднимая лица, он качает головой.
– Надо было остаться в своей постели. – его голос звучит глухо из-за пышной ткани. – По крайней мере, я бы поспал еще часок.
– Посмертно выспишься.
– Что случится со мной гораздо раньше, чем с тобой.
– Я слышала, секс сохраняет молодость. И мужскую силу.
Он снова поворачивается ко мне и приподнимает бровь, а у меня в животе от этого взгляда начинают порхать бабочки.
– А если партнерша случайно оказалась на десять с лишним лет моложе меня?
– Ты практически бог.
Его хватка смыкается вокруг меня, как стальной обруч.
– Тогда у меня нет причин покидать эту постель. И у тебя тоже.
– Вообще-то мне надо в туалет, так что... – я пытаюсь вывернуться, но его рука тянется следом и тянет меня назад. Длинные, ловкие пальцы начинают щекотать мне ребра, и я взрываюсь хохотом, чувствуя, как от смеха мочевой пузырь давит еще сильнее. – Люциан! Пожалуйста! Я же сейчас описаюсь!
– На тебе нет штанов.
– Клянусь Богом, я намочу постель!
– После вчерашней ночи белье всё равно пора менять.
– Люциан! Перестань! Немедленно! – я хихикаю, извиваясь и крутясь в его железной хватке. – Я умоляю тебя. Пожалуйста!
– Да, мне нравится, когда ты умоляешь. Это согревает мою мерзкую душу.
Я завожу руку назад, хватаю его за набухшие яйца и сжимаю. Хихикаю, когда он стонет, и пытка щекоткой прекращается.
– Это был грязный прием.
– Что, чувствителен сегодня утром?
– Вообще-то, да. Иди делай свои дела и возвращайся, пока я не решил рискнуть и не устроил тебе «золотой дождь».
Улыбаясь, я натягиваю его вчерашнюю рубашку, не заботясь о пуговицах, и бегу через комнату в ванную. Поднеся ткань к носу, я вдыхаю аромат его одеколона, быстро справляю нужду и наскоро причесываюсь. Когда я возвращаюсь, Люциан подпирает голову рукой – воплощение божественной мужественности. Мышцы перекатываются под кожей, пока он сосредоточенно рассматривает что-то в своих руках.
Подойдя ближе, я узнаю фотографию. Ту самую, что я нашла под тумбочкой.
– Я и забыл про тот день, – угрюмый тон в его голосе вторит выражению лица на снимке.
Я забираюсь в постель рядом с ним, прижимаясь поближе, стараясь не спугнуть мысли, заставившие его так глубоко задуматься.
– Это был один из удачных дней Амелии. Редкость.
– Ты выглядишь таким несчастным. Почему?
– Я никогда не любил притворяться. А когда она была счастлива, ложь становилась слишком очевидной.
– Какая ложь?
– О том, что мы любили друг друга.
– Ты ее не любил?
– Никогда.
– А ты вообще любил когда-нибудь женщину?
Он на мгновение медлит, но качает головой:
– Это единственный вид боли, который я отказываюсь причинять самому себе.
– Почему?
Он откладывает фото, берет меня за руку и проводит пальцем по моему шраму.
– Когда ты режешь себя лезвием, остается открытая рана, кровь и боль. Но боль проходит, и рана превращается в шрам. И ты режешь себя снова и снова, потому что забываешь, как было больно в первый раз. Сердце – совсем другое дело. Это запертый в клетке одинокий стервятник, который питается собственными ранами. Его шрамы никогда не заживают, потому что нельзя исцелить то, что само должно поддерживать в тебе жизнь. Рана продолжает гноить, пока орган не будет полностью съеден этим самобичеванием.
Меня пугает, насколько глубоко проникают его слова и насколько интимно мне знакомо это чувство. Мир назвал бы его мысли депрессивными и мрачными, но для меня это самое честное определение любви, которое я когда-либо слышала.
Я провожу большим пальцем по шрамам на его руке, касаясь неровных, рваных краев ран, которые зажили неправильно.
– Ты тоже причинял себе боль.
– Я не тот дьявол, за которого меня принимают. Не бессердечный, черствый монстр. Нельзя творить с собой такое дерьмо и ничего не чувствовать. В этом и проблема. Я чувствую всё. И чувствую это очень глубоко.
Монстры и дьяволы не хранят ящики с фотографиями и игрушками своего сына. Они не вмешиваются, когда опасные наркодилеры сыплют угрозами. И они уж точно не целуются так, будто мир вот-вот сгорит дотла.
– Ты не монстр, – шепчу я, перебираясь через его тело и заставляя его лечь на спину. Сев на него верхом, я чувствую, как жар его ладоней скользит по моим бедрам к изгибам талии и выше. Грудь тяжелеет, соски твердеют под подушечками его больших пальцев.
Он облизывает губы, пожирая взглядом каждый сантиметр моего тела, пока раздвигает края его рубашки на мне.
– Как ты можешь быть такой чертовски идеальной? На тебя мучительно смотреть.
– Почему?
– Столько всего я хочу с тобой сделать. Никогда не знаю, с чего начать. – он слегка тянет меня за соски, и я выгибаюсь навстречу, что, судя по тому, как он прикусывает губу и вжимается эрекцией в мою промежность, приносит ему удовольствие. – Тебе стоит быть благодарной, что у меня под рукой нет наручников.
– По моему опыту, твои руки справляются не хуже.
На его лице расплывается хитрая улыбка, и прежде чем я успеваю среагировать, он с легкостью опрокидывает меня на матрас, переворачивая на живот. Два быстрых движения – и я под ним, прижатая лицом к подушке. Его мощные ладони обхватывают мои запястья по обе стороны головы, пригвождая меня к кровати. Его член скользит между моими ягодицами, а горячее дыхание обжигает затылок.
– Если бы мои руки не были заняты, они могли бы раздвинуть твои бедра, пока я ем твою киску на завтрак.
– Ты думаешь, я бы попыталась сбежать?
– Возможно, нет. – он слизывает капельку с моей ушной раковины, пока кончик его члена дразнит мой вход. – Но так гораздо лучше – когда ты не можешь.
Он зубами отрывает очередной презерватив от ленты на тумбочке – два мы уже использовали ночью. Повернув голову, я наблюдаю, как он разрывает упаковку.
– Ты всегда пользуешься презервативами? – спрашиваю я, и моя неуверенность снова подает голос. Дома парни надевали их со мной, потому что считали, что я сплю со всеми подряд.
– Да. Ничего личного. – натянув защиту, он перехватывает основание своего напряженного члена и двигается вверх по моему телу. – У меня нет ни малейшего желания снова становиться отцом.
– Никогда?
– Никогда.
Это не задевает мои чувства. Я и сама не планирую повторять судьбу матери – забеременеть раньше, чем разберусь со своей жизнью. Пока он замер позади, выжидая и дразня, я приподнимаю бедра и трусь задом о его пах, провоцируя его.
Его рука крепко сжимает мой затылок – достаточно сильно, чтобы я замерла. Я пытаюсь приподнять голову, чтобы понять, не разозлила ли я его, но он удерживает меня внизу, как лев, утверждающий господство над львицей. Он – человек, который привык контролировать свое тело, и, возможно, моя выходка застала его врасплох.
– Ты любишь дразнить меня. И всё же дрожишь в моих руках.
– Не пойму, злишься ты или нет.
– Злюсь. – он заводит мои руки за голову, удерживая их одной рукой, и толкается вперед, заполняя пустоту между моими бедрами. Медленными, размеренными толчками он входит в меня, заставляя мое тело содрогаться при каждом грубом вторжении. – Я ненавижу то, что трахать тебя стало моим самым любимым занятием в мире.
– Тогда остановись, если тебя это так беспокоит.
– Я не могу остановиться. Когда я внутри тебя и чувствую, как твоя тесная дырочка сжимает мой член... – он заламывает мои руки за спину, как преступнику, на которого вот-вот наденут наручники. Его рука проскальзывает под мой живот, приподнимая меня на колени. Одной рукой он держит мои запястья, другой снова впивается в затылок. – Это невозможно прекратить, – рычит он мне в ухо. Его бедра с хлопком бьются о мой зад, когда он начинает вбиваться в меня с неистовой силой. – Вот что ты со мной делаешь. Моя голова. Мое тело. Это безумие. И я буду трахать тебя до тех пор, пока не выплесну всю эту ярость внутри себя.
Я не знаю, когда во мне проснулась тяга к жесткому сексу, но происходящее вызывает в теле порочный восторг. Мысль о том, что я вызвала в нем эту потерю контроля, заставила желать меня до первобытной дикости, дает мне почти пугающую власть. Будто я держу поводья неукротимого зверя.
Будто это я здесь всё контролирую.
Это странно – то, как он заставляет меня это чувствовать, учитывая, насколько я маленькая и неопытная по сравнению с ним.
Я утыкаюсь лицом в подушку, тяжело дыша в ткань. Мысли уносят меня в прошлую ночь, когда его губы перекрыли мне кислород в момент оргазма. Как изысканно это было – эта жажда воздуха, напряжение мышц, неистовство тела в ожидании разрядки.
Темп нарастает. Он хрипит, вбиваясь в меня, и мощь его тела выбивает остатки воздуха из моих легких. Я концентрируюсь на его твердом члене, скользящем во мне, на том, как дрожит моя грудь при каждом толчке.
О Боже.
Разум велит мне повернуться и глотнуть воздуха, но я не могу. Я хочу чувствовать это жжение в груди, спазмы внизу живота и дрожь в мышцах, когда всё это взорвется внутри меня.
– Лицо в подушку, – голос Люциана звучит хрипло и натянуто. Его пальцы впиваются в мои запястья, держа меня в плену, пока он берет меня.
Мое тело мотает под ним, как тряпичную куклу, я бессильна перед его напором. Я сжимаю пальцы, отчаянно нуждаясь в воздухе, в разрядке, в том удовольствии, которое он во мне разбудил.
Уже почти.
Грудь вздымается в попытке поймать хоть глоток кислорода. Я кусаю простыню, слушая шлепки кожи и его низкое рычание, эхом разносящееся по комнате.
Долгие, натруженные стоны срываются с моих губ, гаснув в наволочке. Влажная ткань почти не пропускает воздух.
Мышцы сводит. Пальцы на ногах поджимаются. Руки дрожат в его хватке. Я на грани.
– Кончай для меня, Иса.
Глубокий тембр его голоса выбрасывает меня за край, в стратосферу, где перед глазами вспыхивают искры. Я кричу в подушку, пока наслаждение разрывает мое тело, а кружащий голову яд разливается по венам.
Я поворачиваю голову, жадно втягивая прохладный воздух. Его ладонь скользит под мое горло – запястья всё еще связаны другой его рукой – и он слегка сжимает шею, наваливаясь всем телом на мою спину и проходясь зубами по линии челюсти. Толчки замедляются, стон в его горле звучит долго и мучительно. Он отпускает мою шею и отстраняется. Когда прохладный воздух касается моей спины, ругательства Люциана отражаются от стен.
Пока он выталкивает из себя остатки оргазма, я лежу слабая и изнуренная, всё еще приходя в себя от этого нового, пугающего восторга.
– Тебе нравится нехватка воздуха, – он кладет голову мне на плечи и целует влажную кожу.
Я киваю, всё еще тяжело дыша. Мышцы превратились в желе.
– Кажется, я только что поняла, что это тоже мое новое любимое занятие.
– Мы с тобой отлично поладим, мой маленький ворон, – он прикусывает мою кожу и крепче обнимает, прижимая к себе и запирая под своим телом. – Как бы трагично это ни было.
