Текст книги "Мастер Соли и Костей (ЛП)"
Автор книги: Кери Лейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)
ГЛАВА 23
Исадора
Настоящее
Тонкий серп луны высоко в небе, и лёгкий холодок в воздухе колышет тонкую ткань моей рубашки, пока я сижу на балконе, высматривая Нелл. Она должна была вернуться ещё час назад, и мне кажется, что каждая секунда, что тикает между этим, – на одну секунду ближе к очередному кошмару Лауры. Последнее, что мне сейчас нужно, – это Люциан, врывающийся сюда в поисках медсестры, которая умчалась чёрт знает куда. Я не смогу солгать такому человеку. Человеку, который видел бы меня насквозь. Всю жизнь я выстраивала стены, чтобы защитить себя от мира, которому плевать на границы. Некоторые «продирались» сквозь мои барьеры без особых усилий. Но ни один мужчина ещё не видел их насквозь, будто они прозрачные.
Звук крика напрягает мои мышцы, и я замираю в кресле, пока не осознаю, что голос принадлежит мужчине, а не миссис Блэкторн. Он доносится откуда-то сверху. Я поднимаюсь со стула, наклоняюсь через перила балкона, вытягивая шею в сторону крыши башни и кабинета Люциана наверху.
Моё сердце словно останавливается, и из груди вырывается вздох. Дрожащими руками я пытаюсь потянуться вперёд, но в шоке прижимаю их к лицу. Балансируя на краю парапета, Люциан покачивается с напитком в руке, выкрикивая такие невнятные ругательства, что я даже не могу до конца разобрать, что, чёрт возьми, он говорит. Чтобы не напугать его, я не зову его, а вместо этого юркаю внутрь, напрямик к лифту.
– Блядь!
На полпути я резко останавливаюсь и разворачиваюсь, бросаясь обратно к балкону, чтобы закрыть и запереть дверь, чтобы Лаура не выбралась, а затем снова мчусь к лифту.
Боже, пожалуйста, только не прыгай.
Если я поднимусь на эту чёртову крышу и найду его лежащим в луже крови внизу, я, наверное, потом окажусь в психиатрическом отделении. Мой палец вдавливает кнопку «вверх», всё тело дрожит от адреналина, пока я жду, когда проклятая кабина остановится и откроет двери. Оказавшись внутри, я нажимаю третью кнопку, и когда двери наконец снова открываются, я оглядываю тёмный кабинет, почти не воспринимая обстановку, и нахожу дверь на противоположной стороне комнаты. Я даже не знаю, ведёт ли она на крышу, но всё равно направляюсь к ней. Ещё один быстрый рывок через дверь и по лестнице наверх – и я оказываюсь на плоской крыше башни. Передо мной Люциан стоит спиной ко мне, его чёрный костюм в беспорядке, пиджак сполз с одного плеча. Осторожно, чтобы не испугать его, я на цыпочках подхожу ближе.
– Никто, блядь, не угрожает Блэкторну. Разве не это ты мне сказал? Ебаный лживый ублюдок.
С бутылкой алкоголя в руке он пытается удержать равновесие, поднося горлышко бутылки к бокалу, словно пытается наполнить его. Немного жидкости переливается через край, и он швыряет бокал с крыши, вместо этого запрокидывая бутылку.
Моё сердце колотится так быстро, что мне едва хватает воздуха, пока я наблюдаю, как он балансирует на краю. Подойти к нему – значит рискнуть, что он оступится.
– Я хотел избавиться от всего этого дерьма. Но ты… у тебя было ещё одно наказание для меня, да? Ещё один грёбаный ад, через который мне придётся пройти.
Я тихо прочищаю горло и делаю шаг ближе.
– Мистер Блэкторн?
Он резко выбрасывает руку, разворачиваясь ко мне, и теряет равновесие ровно настолько, что я на выдохе тянусь нему, прежде чем он успевает удержаться. Чёрт возьми, это было близко!
Снова восстановив равновесие, он некоторое время смотрит на меня. Его тёмный взгляд оценивает меня и я даже не могу представить, какие мысли
проносятся у него в голове.
– Иса. Иса Белла.
Фыркнув смешком, он снова делает глоток.
– Какого хрена ты тут делаешь?
– Я услышала, как ты кричал. Послушай, что бы сейчас ни происходило, тебе не обязательно это делать.
Его брови сходятся в недоверчивой хмурости, он усмехается, и, несмотря на страх, гудящий в моих венах, этот низкий звук на мгновение отвлекает. Я ненавижу, что мне нравится звук его смеха, даже если он издевается надо мной.
– Я не трус. Я Люциан. Чёртов. Блэкторн. Я заставляю вещи происходить. Люди меня боятся.
– Я знаю. Я знаю это.
– Ты знаешь это.
В его голосе слышится недоверие, он облизывает губы, окидывая меня презрительным взглядом.
– И что же ты знаешь, Иса Белла?
– Ну, во-первых… я знаю, что алкоголь и высота – плохая смесь.
Его губы растягиваются в поразительно обаятельной улыбке, несмотря на шрамы, и он тыльной стороной руки с бутылкой трёт глаз, неустойчиво покачиваясь. Из его губ вырывается долгий стон, похожий на конец смеха, прежде чем язык скользит по ним.
– Вот от чего я кайфую. От таких вот плохих решений.
– Ты хочешь сказать, что стоять на краю смерти возбуждает тебя?
– О да.
Он медленно моргает, и нижняя губа прячется между зубами.
– А ты-то что знаешь? Ты молодая. Чертовски красивая. Мужики, небось, платят тебе, чтобы трахнуть. А не наоборот.
Вспышка стыда обжигает мои щёки, разговор принимает неприятный оборот.
– Нет… это проституция… и я не считаю это хорошей причиной искушать
смерть.
– Трахаться?
– В жизни есть нечто большее.
– Ну…
Он поднимает бутылку, чтобы сделать ещё глоток, и замирает на полпути.
– Тогда тебя просто нормально не трахали.
Новая волна унижения жжёт кожу. Я пытаюсь игнорировать сжатие бёдер и правду в его словах, сказанных взрослым мужчиной, у которого, вероятно, гораздо больше опыта с бесчисленными женщинами. Меня в основном использовали. Не более.
– Можешь… можешь спуститься оттуда? Ты меня пугаешь.
– Чего ты боишься?
– О, не знаю… того, что ты можешь умереть у меня на глазах сегодня ночью?
Глядя на меня сверху вниз, он словно прикусывает внутреннюю сторону губы.
– Тебя бы это обеспокоило?
– Да. Очень.
Фыркнув, он снова покачивается и вытягивает шею, заглядывая за край, туда, где, я уверена, внизу его ждёт мгновенная смерть.
– Я знаю, зачем ты на самом деле здесь.
Ты пришла меня преследовать, да?
– Что ты имеешь в виду?
Он снова переводит на меня взгляд.
– Птица. Когда я был совсем ребёнком. Я причинил ей вред. А теперь ты здесь. Воронья красота. Чтобы отплатить мне за то, что я сделал. Моё проклятие.
Его слова не имеют смысла, это всего лишь пьяный бред, но его глаза умоляют меня.
– Я не знаю, что это значит, – шепчу я. – Пожалуйста. Просто спустись.
Он долго моргает, потом снова усмехается.
– Ладно. Ты выиграла.
В ту же секунду, как он делает шаг вперёд, он теряет опору. Его тело соскальзывает за парапет. Моё сердце сжимается в груди, но я бросаюсь вперёд.
За краем здания он висит, держась только руками за парапет. Его бутылка валяется внизу среди осколков стекла. Мышцы дрожат и напрягаются, пока он удерживается от падения.
– Мистер Блэкторн!
Я опускаюсь на колени, перенося большую часть веса на одну сторону, и упираюсь в стену, чтобы дотянуться через край.
– Возьми меня за руку.
Этот мужчина, вероятно, весит вдвое больше меня, но мне всё равно. Увидеть, как он падает на бетон внизу – это зрелище преследовало бы меня всю жизнь.
– Возьми меня за руку, Люциан.
Продолжая держаться одной рукой за край, он подтягивается достаточно, чтобы схватить меня за руку, и я хватаю его обеими руками, напрягаясь, чтобы не дать ему соскользнуть.
– Ну если это не чёртова карма.
Он снова усмехается, соскальзывая так, что дёргает меня вперёд, и моя грудь вжимается в каменную стену.
– Кто-нибудь, помогите! Помогите нам! Макаио!
– Макаио тебя не слышит. Он на другой стороне замка.
– Рэнд!
– Рэнд тоже.
– Боже мой, кто-нибудь, помогите!
– Хватит орать, девчонка. Блядь.
Стиснув челюсть от усилия, он подтягивается, вероятно, перенося большую часть веса на руку, вцепившуюся в парапет. Я же упираюсь в стену крыши и тяну его, пока мышцы не слабеют от напряжения. Запястья горят там, где он сжимает мою кожу, но как только его плечи оказываются над краем, я скольжу руками под его подмышки и тяну его к себе.
– Не соскользни, Люциан. Работай ногами!
Каждая мышца моего тела одновременно горит и мёрзнет от напряжения, пока вся его верхняя половина наконец не оказывается по эту сторону стены, и он падает вниз. Шершавый гравий врезается мне в спину, и его крупное тело наваливается на моё, удерживаемое его мощными руками, упирающимися по обе стороны от меня.
В наступившей паузе я задыхаюсь, пытаясь восстановить дыхание и смотрю вверх. Он смотрит на меня сверху вниз, его зрачки расширены, в них кружится возбуждение, словно у хитрого кота, прежде чем взгляд опускается к моим губам.
– Скажи моё имя ещё раз, – шепчет он, не отрывая глаз от моего рта.
– Люциан.
Словно парализованная, я наблюдаю, как его взгляд ведёт его тело ближе ко мне. Он опускается и его губы нежно касаются моих. Его запах – опьяняющая смесь алкоголя и одеколона, его дыхание – сладкий виски, от которого у меня во рту пересыхает от желания попробовать.
Его язык обводит мои приоткрытые губы, будто пробуя меня и от этого действия мой живот сжимается. Моё сердце сейчас колотится так сильно, что удивительно, как он этого не слышит.
Мой босс, сам дьявол, самый богатый и самый замкнутый человек на этом острове. И он целует меня. Его мышцы всё ещё дрожат, я пытаюсь успокоить дыхание, пока воздух срывается через нос при каждом дрожащем выдохе.
Он наклоняет лицо над моим, его язык скользит за мои зубы, углубляя поцелуй. Совсем не так, как неуклюжие, давящие языки парней моего возраста. Уверенный и неторопливый. его зрелость чувствуется в его сосредоточенности и внимании. Рядом с этим мужчиной, явно
отточившим искусство французского поцелуя, я чувствую себя такой юной и неопытной. Из его носа вырывается стон, и он сильнее вжимает меня в гравий, но мне всё равно. Я чувствую, как всё, что переполняет его, вливается в меня: отчаяние, печаль, одиночество. Его поцелуй говорит со мной громче, чем пьяные слова минутами ранее.
Он на вкус как виски и тоска.
Из меня вырывается всхлип. Меня никогда в жизни так не целовали. Парни брали у меня, крали поцелуи в шутку, но никогда с такой страстью. Я хочу впитать всё это, запомнить каждую секунду, чтобы больше никогда не соглашаться на меньшее.
Тяжесть его тела прижимает меня, удерживая под собой, когда его поцелуй становится агрессивным. Напористым. Стон из его горла вибрирует в моём, заставляя меня кружиться от желания. Тёплая, сильная рука скользит вдоль моего тела, под рубашку, и я ахаю ему в рот, когда кончики его пальцев достигают края моей груди. Он отрывается от меня, его рука соскальзывает вниз и упирается в землю рядом со мной. В его взгляде мелькают раскаяние или стыд, я не могу сказать наверняка, подчёркнутые сурово сведёнными бровями. Маска пьяного дурмана спадает, открывая отрезвляющую реальность под ней.
– Люциан?
Я тянусь, чтобы коснуться его лица, и он отталкивается от меня, откидываясь назад к стене позади него. Сидя напротив него на земле, я молча наблюдаю, как он корит себя, и на его лице отражаются шок и отвращение.
Я не знаю, что хуже: его вид сейчас, переполненный сожалением, или самодовольные ухмылки школьных парней, которые они носили, когда со мной было покончено.
От этой мысли я тоже хмурюсь.
– Прости.
Голос Люциана возвращает мои мысли к нему – он сидит, сутулясь, рубашка расстёгнута, галстук развязан, одной рукой он сжимает голову. Полностью растрёпанный и измученный.
– Ты жалеешь, что поцеловал меня?
– Я жалею, что захотел. Это было неправильно.
Неправильно. Неправильно – целовать меня. Нет. Я не позволю ему обесценить этот момент и превратить меня в ошибку.
– Возможно, для тебя.
Его взгляд впивается в мой, тьма в его глазах пылает напряжением, но он не выдаёт того, что творится у него в голове. Там есть что-то зловещее, несмотря на его извинения. Что-то дьявольское. Опасное. Раздвоение, существующее в нём, словно две личности, запертые в одном теле, обе борющиеся за контроль. Я почувствовала это, когда он целовал меня: переход от опустошения к агрессии, ярости, пробуждению зверя, изголодавшегося по чему-то.
Поднявшись на ноги, я выдерживаю его взгляд и отступаю к двери. Возможно, в этот момент он чувствует не сожаление, а осознание того, что я мельком увидела мужчину, которого он скрывает под деловыми костюмами и безразличием. Я только что ощутила вкус страстного человека под этими шрамами. Того, кто, вероятно, никогда не признался бы, что занимается любовью жёстче, чем большинство.
На самом деле, я почти уверена, что он обнажил свою душу в одном единственном поцелуе.
– Спокойной ночи, мистер Блэкторн.
***
Холодные атласные простыни скользят по моим ногам, пока я извиваюсь на кровати, а моё зрение заперто за кромешной чернотой повязки на глазах. Мягкие, шелковистые ленты стягиваются на моих запястьях, когда я безуспешно тяну руки, а тихие, неразборчивые шёпоты мужчины наполняют мою голову, словно сказанные на другом языке. Ладонь скользит поверх простыней, и чувствительное щекочущее ощущение у моего бедра, лишь приглушённое тонким барьером, говорит мне о том, что под ними я обнажена.
– Пожалуйста. – усталость тяжело ложится на мой голос, когда я умоляю своего похитителя. – Отпусти меня.
– Тш-ш, Иса Белла. – глубокий тембр голоса Люциана скользит по моей коже, словно перо, и я вздрагиваю, кружась от этого ощущения. – Боюсь, это невозможно.
– Почему ты делаешь это?
– Мы хотим смотреть.
– Мы?
Покров с моих глаз приподнимают, и я смотрю в сторону, замечая свою руку, привязанную к кровати шёлковыми завязками. Люциан стоит рядом со мной в моей комнате, на нём наполовину расстёгнутая белая рубашка, и он проводит костяшками пальцев по моей щеке.
Рука скользит по моему животу, и я смотрю вправо. Рядом со мной лежит второй Люциан – на нём чёрная рубашка, его руки грубые, требовательные, когда они проскальзывают под простыни. Я резко возвращаю взгляд к первому Люциану, который склоняется, чтобы оставить нежный поцелуй вдоль моей челюсти.
– Ты принадлежишь нам обоим, Иса.
Палец движется вниз между моими бёдрами, по чувствительной расщелине там, и я выгибаюсь, сводя колени вместе.
– Расслабься, Иса, – тихо выдыхает нежный Люциан. – Не сопротивляйся ему.
Мои колени раздвигают, и Люциан рядом со мной придвигается ближе, удерживая мою ногу прижатой к себе.
– Он будет заниматься с тобой любовью, Иса. А я буду тебя трахать.
Его челюсть напрягается одновременно с тем, как он резко вталкивает пальцы глубоко внутрь меня.
Я резко вскакиваю с судорожным вдохом, пальцы крепко сжимают простыни, которые я прижимаю к груди. Частые прерывистые вдохи не наполняют мои лёгкие. Я обшариваю взглядом пространство вокруг в поисках их двоих, находя лишь занавеску, мягко колышущуюся напротив меня в остальном неподвижной комнате. Просунув руку под подушку, я нащупываю там перочинный нож, холодный металл которого успокаивает мои кончики пальцев, и делаю долгий выдох.
Я поднимаю дрожащую руку к лбу, мысленно отмечая, что ни одна из моих конечностей не связана, и ощупываю грудь и ноги, убеждаясь, что спортивные штаны и футболка, в которых я была ранее ночью, всё ещё на мне.
– Просто сон, – бормочу я, опуская лоб на основание ладони, чтобы перевести дыхание.
Когда пульс успокаивается, я касаюсь пальцами губ, вспоминая его поцелуй раньше. Когда я вернулась в комнату Лауры и Нелл наконец пришла, я поклялась, что запах Люциана впитался в мою одежду, что этот запретный поцелуй был написан на моём лице так, что она могла бы меня уличить. Даже сейчас я всё ещё чувствую его кожу на своей, тепло его дыхания. Вкус. Маленький укоряющий голос в моей голове говорит, что было неправильно позволить ему поцеловать меня так. Взрослый мужчина. Да ещё и мой начальник.
Как будто у меня был выбор!
Тот же самый голос говорит мне забыть поцелуй, что это была всего лишь пьяная ошибка. Забыть его и снова уснуть. Только вот этот голос – не мой. Он принадлежит моей тёте и всем остальным, кто думает, что знает, что для меня лучше. Я не могу забыть поцелуй, который теперь навсегда выжжен во мне. И даже если у меня больше никогда не будет возможности поцеловать Люциана снова, я никогда не забуду, как это было прекрасно.
От треска, похожего на сдвиг стен, я вздрагиваю, вырываясь из этих размышлений, и тянусь к лампе рядом со мной. Включаю её и ничего не вижу. Но я знаю, что там что-то есть. Я чувствую это.
Что-то в этом месте проникает мне под кожу, когда я не смотрю. Это тонко, но постоянно, легко спутать с тонким заблудившимся волосом или паутиной. Щекотка воображения, которая играет со мной каждый раз, когда я закрываю глаза. То же самое странное ощущение, которое я испытываю рядом с Люцианом.
Люциан.
Образы его бледно-янтарных глаз, вонзающихся в мои, когда он смотрел на меня раньше, адское обещание порочных удовольствий, пускают дрожь вдоль моего позвоночника. Я не знаю, почему этот мужчина кажется мне таким мрачно притягательным, так, что разжигает моё любопытство сильнее всего на свете. Тем же любопытством, которое манит меня в сны, столь же иллюзорные, как и тени, ползающие по комнате каждый раз, когда я просыпаюсь – потрясённая и встревоженная, сомневающаяся в своём рассудке.
Может быть, поэтому его и называют Дьяволом.
Потому что безумие, которое дышит в этих стенах, столь же реально, как и мужчина, который его подпитывает.
ГЛАВА 24
Люциан
Пятнадцать лет назад.
Я нахожу утешение в темноте. В единственном месте, где они не могут меня видеть. На свету я обнажён, уязвим, незащищен, но здесь меня ничто не может коснуться. Я невидим. Безмолвный наблюдатель. Согнув колени к груди, я сижу в углу своей комнаты, глядя через окно на луну. Три недели назад я лежал, пристёгнутый к кровати, не имея ни малейшего понятия, день сейчас или ночь. Был лишь свет и тьма, и во тьме я находил покой.
То место, где я пробыл все эти недели, не было больницей. Место, куда моя мать выбросила меня, словно мешок старой, ненужной одежды, было фарсом. Ложью. Оно выглядело как больница. Пахло как больница. Было холодным и смердело страданием. Но под всей стерильной оболочкой и медицинским оборудованием скрывалось нечто зловещее и неправильное. Нечто, созданное для того, чтобы проникнуть мне в череп и перекроить синаптические связи в моей голове. Забрать то, что я научился воспринимать как захватывающее и волнующее, и превратить это в нечто, чего я боюсь. Во что-то, что я связываю с болью и отвращением. Паникой.
Единственная проблема в том, что ни один из так называемых врачей, пытавшихся меня вылечить, никогда по-настоящему не ходил по грани между жизнью и смертью. Если бы они ходили, они бы знали, что паника и страх там не существуют.
Жужжание насекомого щекочет мне ухо, и я отмахиваюсь. Оно пролетает снова, вибрирующий гул становится громче, и я вздрагиваю. Гул превращается в шипение. Непрерывное шипение мотыльков в их клетках. Такое громкое. Я ударяю ладонями по ушам, зажмуриваю глаза, пытаясь заглушить это.
Визг усиливается, превращаясь в крики. Они кричат. Высокий, пронзительный мучительный звук разрывает мои барабанные перепонки.
Я открываю рот, чтобы позвать на помощь, но не могу. Если я это сделаю, они решат, что мне снова плохо, и отправят меня обратно.
– Прекратите, – шепчу я. – Пожалуйста, прекратите.
Шипение утихает у меня в голове, когда я представляю, как чёрные мотыльки снова усаживаются в угол своих клеток. Я открываю глаза, ища их, уверенный, что они здесь, со мной, и дышу через нос, стараясь успокоить быстрое биение пульса. Ничего, кроме темноты – пока не щёлкает дверь, и свет из коридора не разрезает мою комнату.
Силуэт моего отца заполняет пространство, когда он стоит наполовину в дверях.
– Чувствуешь себя лучше?
Конечно нет. Со мной сделали такое, что никогда не покинет мою голову, всё это – часть грандиозного плана по перепрограммированию моего мозга. Чтобы заставить меня забыть Соланж и всё, чему она меня научила. Я не говорю этого отцу, лишь пожимаю плечами и киваю.
– Становится лучше.
– Хорошо. Я хочу, чтобы ты пошёл со мной.
Когда-то эти слова приводили меня в ужас, но теперь я онемел к подобным вещам. К словам. Сколько бы раз он ни наказывал и ни унижал меня, это не сравнится с болью, которая теперь стала постоянной частью моей жизни. Слоями плоти снаружи, которые я не позволяю проникнуть под кожу. Вместо этого я остаюсь анестезированным ко всему, и будто бы ничего и не происходило. Я следую за отцом к лифту, где он использует свой перстень как ключ, чтобы получить доступ к катакомбам. Мы подходим к двери той самой комнаты, куда он уже водил меня раньше, но, когда мы заходим внутрь, у меня скручивает живот от того, что там нас ждут двое мужчин.
Одного я никогда раньше не видел. Он лежит, пристёгнутый к креслу, похожему на стоматологическое, с повязкой на глазах, его тело раздетo до одних боксёров и носков. На вид ему под сорок или пятьдесят, если судить по седине в волосах.
Вид второго мужчины пускает дрожь по моему телу, и каждая мышца напрягается, когда отец подталкивает меня к доктору Фойгту.
– Я рассказывал тебе о нашем исследовании, Люциан. Теперь ты познакомился с хорошим доктором. Он – глава «Шаденфройде». Высоко уважаемый эксперт в области эпигенетики.
Губы знакомого мужчины растягиваются в улыбке, и он раскрывает руки, будто приветствуя меня. Всего несколько недель назад он не удосужился дать мне ни малейшего объяснения тем мучениям, которым меня подвергал, обращаясь со мной не иначе как с лабораторной крысой, а теперь будто бы рад меня видеть.
– Ах, Люциан, мальчик мой. Ты выглядишь здоровее.
Здоровее? У меня не было ни сил, ни желания делать что-то большее, чем целыми днями сидеть в своей комнате.
– Боль, которую ты пережил, будет сопровождать тебя в следующей фазе наших исследований, – добавляет он, сцепляя руки, словно это для него радостная новость.
– Следующей фазе? – мой взгляд мечется к мужчине на кресле, и я замечаю дрожь в его руках, от которой звенят металлические крепления ремней. Не так давно я сам был пристёгнут так же, не зная, с чем мне придётся столкнуться в тот день. Какие мучения «врачи» и «медсёстры» обрушат на меня.
– Это Роберт Таккас, – доктор Фойгт встаёт за изголовьем кресла, глядя на мужчину сверху вниз. – Расскажите нам, почему вы обратились к коллективу, Роберт.
Его язык скользит по сухим, потрескавшимся губам, кадык дёргается при глотке.
– Я… эм… в долгах. Мне нужны деньги, иначе я потеряю… мой дом. – Его рот дрожит, он явно пытается сдержать слёзы, но дрожь в голосе выдаёт его. – Мою семью.
– Мы согласились выплатить ему сумму, которую он запросил, по завершении его сеанса сегодня. С этими деньгами он сможет выплатить ипотеку, купить еду для семьи и снова встать на ноги.
– Какого сеанса?
Доктор Фойгт приподнимает подбородок, глядя на меня сверху вниз, и желание отвернуться душит мою храбрость и велит съёжиться. Но это мой дом. Несмотря на страх, колотящий меня изнутри, я выдерживаю его взгляд, пока он отступает к стене за спиной. Быстро оглянувшись через плечо, он берёт с крепления на стене один из предметов: длинную палку, с конца которой свисают кожаные, завязанные в узлы плети. Я узнаю этот инструмент – один из многих, которые он использовал на мне во время моего пребывания в институте. Судорожное дёрганье моего глаза отзывается воспоминанием о том, как эти плети хлестали по моей коже, ломая мне кости. Подойдя обратно к нам, он проводит пальцами по плетям и улыбается.
– "Кошка о девяти хвостах". Девять плетей, девять жизней. Ты знаешь, откуда пошло это название? – он делает лишь короткую паузу и продолжает: – Египтяне верили, что, будучи избит жгутами из кошачьей кожи, человек обретает добродетель от плети.
Он втыкает предмет мне в грудь, и я с хмурым видом качаю головой.
– Твой отец решил, что это будет хорошей возможностью для тебя научиться нашим методам.
– Каким методам?
Он дёргает головой в сторону Роберта.
– Пятьдесят ударов. Со всей силы.
– Нет.
Я оборачиваюсь к отцу, и это лишь ослабляет мою решимость. Он смотрит на меня сверху вниз, обнажив губы в отвращении.
– Мне бы не хотелось думать, что ты размяк после наших терапевтических сеансов, Люциан. Ты на собственном опыте знаешь, что чувствует эта плеть на плоти. Ты выжил.
– Даже не получив половины ударов.
Мой взгляд перескакивает на Роберта, который, кажется, дрожит ещё сильнее, и возвращается к доктору Фойгту. Я помню каждый удар, опускавшийся на мою кожу. То, как он оставлял синяки и рассекал меня.
– Я не сделаю этого.
– Мы наблюдали за тобой годами. Каждая драка в школе. Каждое последующее отчисление. В тебе идёт внутренняя борьба между добром и злом, но что, если это твоё призвание, Люциан? Что, если ты генетически предрасположен к такому поведению?
– Каждая драка была самообороной. Я не стремлюсь причинять другим боль. Я не буду.
Губы доктора Фойгта сжимаются в линию, и он кладёт руку на обнажённые плечи Роберта, заставляя того дёрнуться от прикосновения.
– Мне жаль, мой друг. Мы не можем вам помочь.
Мужчина извивается, словно его внезапно захлёстывает паника.
– Пожалуйста. Я умоляю вас. Пожалуйста, сделайте это. Мне нужны деньги. Моей семье нужны эти деньги.
Змеиное ощущение ползёт у меня под кожей, пока я слушаю, как мужчина умоляет о своём наказании. Словно это я вдруг становлюсь злодеем за то, что не хочу его назначать. Я хмуро смотрю на него, голова кружится от путаницы, правильное и неправильное сталкиваются у меня в черепе.
– Отвратительно, не правда ли? – говорит доктор Фойгт. – То, как мы готовы страдать ради такой обыденной вещи, как бумага и чернила, которые отделяют богатых от бедных. Ты не знаешь этого чувства, Люциан. С рождения ты жил в богатстве. Ты не знаешь ничего, кроме комфорта и безопасности. Ты никогда не знал голода. Того, что значит делать всё, что угодно, чтобы накормить голодающую семью.
– Почему бы тогда просто не дать ему деньги?
– Ты представляешь, сколько их к нам приходит? Умоляя о пощаде. О подачке? Чем он заслуживает этого больше других?
Он проводит руками по плечам мужчины.
– Так мы хотя бы получаем что-то взамен.
– Пытая его?
– Это исследование. Основанное на науке. Эволюции. Он всего лишь катализатор. Переменная для тестирования.
– Он человек.
– Который пришёл к нам сам. Мы не искали его. Он был прекрасно осведомлён о том, кто мы и чем занимаемся.
– Хватит! Ты сделаешь, как тебе сказано, или, клянусь Богом, я засуну твою задницу обратно в тот институт ещё на неделю!
Голос моего отца гремит у меня за спиной, скользя вдоль позвоночника.
– Я не потерплю и…
Доктор Фойгт поднимает руку, заставляя отца замолчать, и на мгновение я думаю, что Гриффин Блэкторн набросится на него, как он делает с каждым, кто задевает его гордость. Но вместо этого он опускает голову.
– Мальчик решает сам, – говорит доктор Фойгт. – Назначь этому человеку наказание, и мы заплатим ему то, что он просит. Он уйдёт с суммой, превышающей его годовой доход. Или скажи ему, что ты отказываешься.
Челюсть мужчины дрожит, словно он вот-вот заплачет, но я этого не сделаю. Мой выбор. Я не позволю им превратить меня в чудовище.
– Я отказываюсь.
***
Прошло два дня, и отец намеренно избегал меня. Он не наказал меня за то, что, я уверен, счёл дерзостью. Будто меня вовсе не существует.
До сегодняшнего дня.
Я сижу на одном из стульев напротив его стола, сложив руки на коленях, чтобы он не заметил, как я ёрзаю. Напротив меня он держит свернутую газету и постукивает ею по поверхности стола, словно насмехаясь, одновременно глядя на меня. Я задаюсь вопросом, ударит ли он меня этой штукой.
В ответ на мои мысли он бросает газету передо мной, и она разворачивается на первой полосе, где заголовок гласит: Житель Бостона погиб ужасной смертью, бросившись с эстакады на оживлённую трассу.
Тошнота подступает к горлу, когда я замечаю имя Роберта Таккаса в тексте статьи.
– Скажи мне, как ты думаешь, что привело бы к меньшим страданиям? – насмешливые слова отца лишь сильнее вонзают нож в мою совесть.
– Это не моя вина.
– Не твоя вина? Представь, если бы он вышел отсюда с деньгами, которые просил?
– Я не позволю тебе винить меня в этом.
– Мне и не нужно. Ты винишь себя сам. Это написано у тебя на лице.
Слёзы подступают к глазам, злость и вина тянут и растягивают меня изнутри, разрастаясь.
– Ты мог дать ему деньги.
– Ничто не даётся бесплатно, Люциан. Ничто. Включая тебя. – он встаёт из-за стола, и, возможно, это всего лишь тени за его спиной, но он кажется больше, чем обычно. Более пугающим. Когда он обходит стол, мой пульс учащается, руки сжимаются в кулаки, в ожидании момента, когда мне придётся защищаться. – Этот мир состоит из сильных и слабых. Считается, что природа решает, кто выживает, а кто погибает, на основании определённых генов, данных нам при рождении. Но это неправда. Твой прадед и его отец до него были голодающими рыбаками. Мужчинами, которые не могли прокормить свои семьи. По всем законам он должен был погибнуть вместе со слабыми. В страдании, в боли он нашёл силу, и эта сила изменила его судьбу. – он тянется к наполовину выкуренной сигаре, лежащей на краю пепельницы, и поджигает её. – Однажды эта компания будет в твоих руках. И я боюсь, что она там погибнет. Поколения труда и лишений…
– Я не хочу её.
– Что ты сказал?
– Я не хочу твою компанию и твою тайную группу. Я хочу уйти.
Его глаз дёргается, когда он смотрит на меня в короткой паузе молчания.
– И что ты будешь делать со своей жизнью, Люциан? Играть на пианино? – в насмешке и презрении его голоса я стискиваю зубы, а он усмехается. – В мире тысячи и тысячи музыкантов. Но существует лишь одна успешная судоходная компания во всей этой стране. Построенная потом и жертвой.
– И кровью. Кровью невинных людей. Скольких ты убил, чтобы оставаться наверху, отец?
– Столько, сколько нужно. – он склоняет голову, будто изучая меня. Всегда пытается понять, о чём я думаю. – Чёрт возьми, ни один мой сын не будет зарабатывать на жизнь, играя на пианино. Ты с таким же успехом мог бы все эти годы заниматься балетом. Лишь по милости Бога ты так преуспел в спорте, как преуспел.
По милости Бога? Я пахал. Тренировался до изнеможения. Ни разу не пропускал тренировку и в итоге установил рекорды штата. Но, оказывается, всё это – по милости Бога.
– Ты возглавишь эту компанию. Ты займёшь своё место в Schadenfreude. Или я…
– Убьёшь меня? Как ты убил её?
– Кого?
– Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Я видел её. В пещере. Мёртвую. Я видел, как ты трахал её.
Его губы складываются в злобную улыбку человека, которому всё равно, что его поймали.
– Педофилку? Ту, что любила играть с маленькими мальчиками? Да. Я трахал её. А потом избавился от неё.
Непрошеные вспышки воспоминаний мелькают в моей голове, словно смутный сон. Красивая женщина. Длинные тёмные волосы. Её руки между моих бёдер. Похожая на Соланж, но, возможно, не такая экзотичная – будто разбавленная версия её.
