Текст книги "Семнадцатилетние"

Автор книги: Герман Матвеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 34 страниц)

– Иди пиши, – тихо сказала она.

– Что?

– Напиши, что согласна и больше не будешь.

– Где написать?

– Вот там, пониже... видишь? На газете есть чистое место.

– Ты думаешь?... – неуверенно спросила Надя.

– Надо же признавать свои ошибки, если осознала их. На то и самокритика.

Тамара видела, как Ерофеева нерешительно подошла к сводке и, подумав, начала что-то писать.

– Ты что делаешь! – грозно крикнула Тамара и мгновенно оказалась возле Нади. – Катя, иди сюда!

Когда комсорг, а за ней и другие окружили Ерофееву, Тамара, не зная еще, как отнестись к непредвиденному поступку, неопределенно сказала:

– Посмотри, что она тут написала...

На чистом месте стояло: «Согласна с критикой. Учту! Н. Ерофеева».

– А что? По-моему, это хорошо! – громко одобрила подошедшая в этот момент Женя Смирнова. – Молодец, Надя!

Таня немедленно взяла из рук Нади карандаш и немного ниже написала своим размашистым почерком: «Виновата, но заслуживаю снисхождения. Книги сдала. Т. Аксенова».

– Теперь посмотрим, что напишут Крылова и Холопова, – сказала Женя.

– Крылова не будет ничего писать, – сказала Светлана. – Ты не слышала, какой она тут спор затеяла...

В это время послышался звонок. Катя взяла тетрадку и прошла за учительский стол, поджидая, когда в класс соберутся все ученицы. С первого дня принятия «Обещания» она начала записывать каждые десять отметок и складывать их. Из пятидесяти возможных прочно держались две средние цифры: сорок и сорок один. И только четвертый день дал рекордный скачок – сорок шесть. Это получилось, как ей казалось, за счет контрольной работы по химии и снисходительности Василия Васильевича. Бесспорно, успеваемость поднялась, и до сих пор еще не было получено ни одной двойки. Но они будут. Стоит только распуститься, успокоиться. «Нет! Надо требовать, требовать и требовать, – думала она. – Результат может быть выше. Вначале почти никто не перил, что они так быстро выправят положение. Сейчас увидели и поверили все. Даже Лариса тянется. Но до победы еще далеко».

– Внимание, девочки! – начала она, когда все уселись на свои места. – Два слова. На той неделе последние десять отметок опять дали сорок один...

– Откуда? – возразила Нина Шарина. – У меня поручилось сорок три.

– Не может быть... Ах, да! Ты и Белову считаешь. Нет, Белову считать нельзя.

– Пожалуйста, считайте, – великодушно разрешила Валя. – Я не возражаю. Я вам и раньше говорила...

– С какой стати! – резко перебила ее Катя. – Тебе до нас никакого дела нет, и нам до тебя дела нет!

– Она у нас кустарь-одиночка, – насмешливо крикнула Женя Смирнова.

– Тише, девочки! Я предлагаю сегодня остаться на полчасика и поговорить о последних тройках... Решили?

– Решили! – за всех ответила Светлана, поднимаясь. – Катя, у меня предложение... Знаете что, девочки? Вот мы боремся за красоту, а в классе у нас как-то не очень красиво... уютно. Давайте что-нибудь придумаем...

– А что?

– Украсим! Вот, например, цветы. Окна у нас большие, светлые. Самим же приятно!

– Правильно! – поддержала Таня. – Я даже фикус могу принести.

– Вот и поговорим на собрании, – сказала Катя, возвращаясь на свое место.

ПСИХОЛОГИЯ

Недоразумение произошло еще на первом уроке.

Психология была новым предметом в школе, затрагивала много волнующих вопросов, и, по слухам, преподавать ее должна была новая учительница. Первый урок ждали с интересом. Когда Варвара Тимофеевна вошла в класс и, как это всегда делалось, представила новую учительницу, многие из девушек не могли сдержать улыбок. Учительница была так молода, что с первого взгляда отличалась от своих учениц только прической и костюмом.

– Девочки, в этом году вы будете изучать психологию, – сказала завуч и, заметив неуместные улыбки, нахмурилась. – Психологию будет преподавать Наталья Николаевна. Ваше положение обязывает вас... как старших в нашей школе, помочь Наталье Николаевне освоиться. Она человек новый... Надеюсь, вы меня понимаете? – закончила Варвара Тимофеевна и, пропустив к столу молодую учительницу, вышла из класса.

– Садитесь, пожалуйста! – глухо сказала Наталья Николаевна и опустила голову.

Девушки сели. Наступила напряженная тишина.

Наталья Николаевна готовилась к своему первому уроку всю ночь. Она продумала и выучила наизусть вступительное слово, но сейчас от волнения все забыла. На лице ее появилось выражение такой растерянности, что Женя Смирнова поспешила прийти ей на помощь.

– Что вы хотите сказать? – спросила учительница, заметив поднятую руку.

– Скажите, пожалуйста, какую школу вы окончили? – спросила староста первое, что ей пришло в голову. И, видя, что учительница густо покраснела, пояснила: – В Ленинграде или в каком-нибудь другом городе?

Вопрос Жени действительно помог Наталье Николаевне справиться с волнением, но поняла она этот вопрос по-своему.

– Я окончила не школу, а институт! – резко сказала она. – И прошу нелепых вопросов мне больше не задавать.

От удивления Женя вытаращила глаза.

– Извините, но я думала, что до института вы учились в школе... – обиженно сказала она и села.

– Значит, вам вообще нельзя задавать вопросов? – спросила Белова.

– Вопросы задавать можно, если они имеют отношение к нашему предмету, – официальным тоном ответила Наталья Николаевна.

Так началось недоразумение. Десятиклассницы решили, что новая учительница слишком высокого мнения о своей особе, или, как они выражались, «задается», и каждом уроке искали всяческих предлогов для спора, чтобы «вывести ее на чистую воду». Наталья Николаевна это понимала, чувствовала недоброжелательное отношение и держалась с ученицами строго, холодно и отчужденно. Из боязни потерять авторитет, из-за отсутствия опыта, она никогда не отклонялась от программы: коротко и сухо пересказывала главы учебника и требовала точных ответов по нему. С каждым уроком отношения ухудшались, и учительница переступала порог десятого класса с тяжелым чувством, почти со страхом.

Войдя сегодня в класс, она, не глядя на поднявшихся девушек, проследовала к столу.

– Садитесь!

– Наталья Николаевна, разрешите задать вопрос? – сказала Клара Холопова, поднимаясь.

– Если он имеет отношение к уроку.

– Да.

– Пожалуйста.

– Сегодня мы учили третью главу – «Чувства». И двадцать пятом параграфе говорится о настроениях. Вы тоже об этом говорили. «На настроение некоторых людей большое влияние оказывает природа, время года, погода», – прочитала Клара в учебнике и сейчас же спросила: – Так?

– Так.

– Какое же влияние оказывает на настроение весна?

– По-моему, это само собой понятно. Бодрое, приподнятое, радостное.

– Так. А осень?

– А как вы думаете?

– Я думаю, что обратное. Когда за окнами дождь, слякоть, пасмурно, то настроение создается угнетенное, унылое, вялое.

– Совершенно верно. Что же вы хотите?

Класс насторожился, чувствуя, что Клара приготовила какой-то подвох.

– Если вы говорите верно, то я не понимаю, почему же... – сказала девушка с деланным недоумением и подняла учебник. – Вот, пожалуйста, я прочитаю: «Пушкин, как известно, из всех времен года больше всего любил осень, когда у него особенно легко создавалось приподнятое, бодрое настроение, вызывающее прилив творческих сил». Как же так получается?

Густая краска залила лицо учительницы.

– Что получается? – переспросила она.

– Получается нелепость! Противоречие. Я, например, не знаю, как понимать. Вы говорите одно...

– Это не я говорю, а наука.

– Какая же это наука, когда в одной и той же главе говорятся совершенно различные вещи?

– Хорошо, мы поговорим об этом на следующем уроке. Садитесь! – отрывисто сказала Наталья Николаевна.

– Ведь мы же учили к сегодняшнему дню...

– Садитесь! – резко приказала учительница. Клара села, но на смену ей поднялась рука Вали Беловой.

– У вас что? Тоже вопрос?

– Да. Вы говорили, что глубина чувств не связана с бурными переживаниями, ни тем более с бурными проявлениями. Лермонтов пишет: «Полнота и глубина чувств и мыслей не допускает бешеных порывов». Это верно?

– Ну и что же?

– Я хотела знать, верно это или неверно? – настойчиво спросила Валя.

– А что дальше? – уклонилась от прямого ответа учительница, предвидя опять какую-то каверзу.

– Пока все. Я только хотела знать, верно это или нет.

– Верно.

– А как вы считаете, Кутузов был глубокий человек?

Наталья Николаевна молчала. Она поняла замысел Беловой. В главе «Аффекты» приводился пример из «Войны и мира»: вспышка Кутузова при докладе ему немцем Вольцогеном о ходе Бородинского боя. И это, в какой-то степени, противоречило понятию о глубине чувств. Ничего страшного в этих противоречиях не было, и при других обстоятельствах она смогла бы все это объяснить, но, находясь в состоянии сильнейшего нервного напряжения, она боялась запутаться сейчас в неписанных законах человеческой психологии.

Наталью Николаевну взорвали ехидные улыбочки, появившиеся на лицах учениц.

– Я могу дать вам знания... но голову... головы вы должны иметь свои. Зачем они у вас? Для украшения, что ли...

– Вот тебе и раз! С больной головы да на здоровую, – сказала Валя.

– Что такое?! – сквозь слезы крикнула учительница и, не в силах больше себя сдержать, выбежала из класса.

Это было неожиданно. Конфузливо переглянувшись и пожав плечами, девушки продолжали сидеть на местах. Всех охватила какая-то неловкость, хотя вины за собой никто не чувствовал.

– Вот так номер! – в полной тишине произнесла Женя.

– Будет баня! – вполголоса заметила Катя.

– А за что? Мы же ей задали вопросы по существу! Если учительница не знает, то мы-то тут при чем? – вызывающе сказала Валя, но все поняли, что она сильно струхнула.

– Не надо было говорить насчет больной головы, – упрекнула ее Лида.

– А разве я сказала!

– Нет, это я сказала! – насмешливо отозвалась Светлана.

– Я же поговорку привела в пример.

– Хорошо. Не будем распространяться. Куда она побежала? – спросила Тамара.

– Наверно, к директору, – сказала Лариса. – Жаловаться!

Но Лариса ошиблась. Наталья Николаевна вбежала и учительскую, бросилась на диван и разрыдалась. Она не заметила, что в комнате у окна, закрывшись газетой, сидел Константин Семенович.

– Что случилось, Наталья Николаевна? – спросил он, пересаживаясь к ней.

– Я не могу больше... Они меня изводят! Я не пойду больше к ним! – бормотала она всхлипывая. – Что я им сделала?

– Успокойтесь, Наталья Николаевна...

Он налил стакан воды и протянул его ей. Молодая учительница отстранила руку и, закрыв лицо платком, зарыдала еще сильней.

Константин Семенович поставил стакан, подошел к расписанию и, убедившись, что инцидент произошел в его классе, отправился наверх.

Его появления ждали меньше всего.

– Что у вас произошло? – холодно спросил он, усаживаясь за стол.

Девушки молчали.

– Иванова Екатерина, – вызвал учитель. – Если преподаватель покинул класс, то это, наверно, чем-то вызвано?

– Константин Семенович, мы вам даем честное комсомольское слово, что сидели тихо и ничего такого... Холопова и Белова задавали ей вопросы, а она чего-то взбеленилась...

– «Она»? Кто это – «она»? Когда вы говорите со мной о преподавателе, извольте называть его по имени и отчеству. Кроме того, из вашего ответа я ничего не понял. Что, вы сказали, произошло с Натальей Николаевной?.. Что же вы молчите? Повторите.

– Наталья Николаевна... ну... вспыхнула, что ли...

– Хорошо. Садитесь. Холопова, какой вы задали вопрос?

Клара слово в слово повторила свой диалог с учительницей.

– Может быть, вы ответите на мой вопрос, Константин Семенович? – с виноватой улыбкой закончила она.

– Нет. На него вы ответите сами, но не сейчас. Этот вопрос имеет отношение к литературе не меньше, чем к психологии. Вспомните, что вы проходили в седьмом и восьмом классах, почитайте, подумайте и на следующем моем уроке я вас спрошу, почему Пушкин так любил осень? Второй вопрос?

– Белова, говори, – пробормотала Женя.

Белова повторила свой вопрос и происшедший затем разговор, умолчав о «больной голове».

– Я вижу, этот вопрос сегодня вам спать не давал!.. Думаю, что, независимо от глубины чувства, воли и характера, на свете нет человека, которого нельзя было бы вывести из себя, да еще в такой момент, как Бородинский бой. Пример с Кутузовым просто придирка с вашей троны. Нет правил без исключения, а в психологии их великое множество. Это слишком сложная наука. Все?

– Да, все, – подтвердила Катя.

Константин Семенович задумался. Однажды на его Вопрос «Какой у вас сейчас урок?» Женя сморщила нос и с иронией ответила: «Будем по учебнику обследовать человеческую душу». Он знал и то, что между собой девушки называют Наталью Николаевну «психичкой». Это пренебрежительное прозвище, как и выражение комсорга о том, что «она чего-то взбеленилась», доказывали, что молодая учительница не нашла с коллективом класса общего языка и не сумела их заинтересовать своим предметом.

– Иванова! Вы дали честное комсомольское слово от имени всех, – после паузы начал Константин Семенович, обращаясь к Кате. – Я уважаю вас и не могу не верить...

– Константин Семенович, она дала слово только том, что мы сидели тихо! – горячо сказала Аня.

– Алексеева, я разговариваю не с вами. Я не намерен с каждой из вас в отдельности обсуждать этот случай. Если в классе что-то произошло, – значит, комсорг совершила ошибку. Чего-то не додумала, что-то упустила, к чему-то не прислушалась, не посоветовалась. Я нисколько не сомневаюсь, что вы сидели тихо, но тем не менее Наталья Николаевна в слезах покинула класс. Тишина бывает разная. Мне стыдно за вас!

– Мы не успели, Константин Семенович... – заговорила Катя, но учитель, не слушая, вышел из класса.

И все почувствовали, что учитель прав. «Тишина бывает разная». Случай, конечно, отвратительный, и ему нет никакого оправдания. Какое право они имели относиться так к учительнице? И дело не только в этих злополучных вопросах. На каждом уроке они вели себя как тайные враги Натальи Николаевны. Но самым неприятным сейчас было то, что Константин Семенович обращался только к Кате, словно во всем случившемся была виновата она одна.

Придя в учительскую, Константин Семенович застал Наталью Николаевну уже успокоившейся, но сильно растерянной. Она не знала, как выйти из создавшегося Положения.

– Вы можете меня спокойно выслушать и не обижаться? – спросил Константин Семенович, останавливаясь против нее.

– Конечно.

Я буду говорить вам правду и, вероятно, неприятную для вас правду, Наталья Николаевна, – спокойно начал он. – Обычно в такого рода конфликтах администрация берет сторону учителя. Как правило... за редким исключением. Логика тут довольно примитивная. Учительский авторитет нужно всячески укреплять, – а значит, виноваты ученики. Они обязаны учиться, обязаны уважать учителя, обязаны повиноваться, много чего обязаны. Ну, а если им неинтересно, скучно на уроке? Если учитель не заслуживает уважения?.. Короче говоря, я думаю иначе. В таких конфликтах, за редчайшим исключением, виноват учитель. Плохих детей, как правило, нет... Я имею в виду новорожденных детей, – пояснил Константин Семенович, заметив, с каким удивлением взглянула на него молодая учительница. – В школе мы имеем дело уже с результатами какого-то воспитания. И, несмотря на это, дети ведут себя по-разному... Подумайте сами, Наталья Николаевна... Почему у Василисы Антоновны успешно идет работа и нормальные отношения с классом? То же самое у Анны Васильевны, у Марины Леопольдовны, даже у Василия Васильевича, человека не в меру доброго, или, как говорит Варвара Тимофеевна, безвольного... Почему у них другие отношения?

– Они опытны...

– Вот, вот! В данном случае вина учителя в неопытности. Вернее, это даже не вина, а беда. И я очень рад, если это только так. Но меня смущает вот какое обстоятельство... Когда я с вами познакомился, то подумал, что девочки должны называть вас между собой «Наташа», и вдруг узнал, что они зовут вас... Знаете, как они вас называют?

– Как?

– «Психичкой».

Тень улыбки скользнула по лицу Натальи Николаевны, но сейчас же исчезла.

– Когда я училась в школе, мы звали учительницу физики «физичкой», – сказала она. – Нет, я не оправдываюсь... Я понимаю вас.

– Мне трудно разобраться в том, что и как у вас там произошло, но я хочу сказать вам следующее... Если вы пришли работать в школу только потому, что окончили и институт, если вы не любите свой предмет, если вы не унижаете детей... идите к Наталье Захаровне и подайте заявление об уходе. Вы молоды, у вас впереди вся жизнь... Не калечьте ее. Все равно у вас ничего не выйдет. Вы скоро превратитесь в чиновника...

– Нет, нет... что вы, Константин Семенович! – почти с ужасом проговорила Наталья Николаевна. – Это мое призвание... До сих пор я думала, что это мое призвание... Я убеждена... Даже в школе...

– Хорошо! Тогда послушайте еще... последнее. Не знаю, чему вас учили в институте, но я считаю, что главное в отношениях с детьми – это искренность и правда. Может быть, иногда следует промолчать, уклониться от ответа, но лгать им никогда нельзя. Ни при каких обстоятельствах! Дети имеют очень чуткий и тонкий организм, и всякую фальшь они сразу распознают. Нельзя играть в учительницу. Боже вас сохрани!.. Искренность и правдивость! За этим стоит уважение к детям и собственная своя убежденность. Вы понимаете меня, Наталья Николаевна? – спросил он.

Она молча кивнула головой.

– А если понимаете, то идемте к ним.

Они вышли из учительской и не спеша направились по коридору.

– Сколько вам лет?

– Двадцать три.

– Ничего. Это, может быть, даже хорошо, что вы так начали. Легче будет потом. Имейте в виду, что авторитет учителя нельзя создать административными мерами. Дутый авторитет, искусственный – это вредное самообольщение. Авторитет можно завоевать только честными путями. Если вы сделали ошибку, признайтесь. От этого авторитет только поднимется. Настаивая же на своей ошибке, можно его совсем потерять.

Приближаясь к классу, они услышали голос Кати Ивановой. Закрытая дверь мешала разобрать слова, но было ясно, что говорила она горячо и гневно. Учителя переглянулись.

– Вот, слышите! – сказал Константин Семенович. – Они хорошие девочки, а если иногда поступают опрометчиво, то только потому, что им семнадцать лет. Не теряйте достоинства, не заискивайте, – предупредил он, берясь за ручку двери. – Как можно больше требований, но и как можно больше уважения...

При входе учителей девушки встали. У всех были хмурые лица, а у Кати на глазах блестели слезы.

– Садитесь, – сказал Константин Семенович, когда учительница прошла к столу. – Я убедил Наталью Николаевну вернуться, уверив ее в том, что это недоразумение, которое никогда больше не повторится! – С этими словами он покинул класс.

Учительница достала платок, провела по глазам и взглянула на девушек. Теперь взгляд ее стал совсем иным, чем раньше, словно слезы растопили холод и смыли отчуждение. Увидев, что ее жест повторила Катя и тоже вытерла платком глаза, Наталья Николаевна не выдержала и улыбнулась.

– Девочки, все это, конечно, неприятно, но ничего не поделаешь... – начала она говорить и горько вздохнула. – Я согласна с Константином Семеновичем, что это недоразумение и что мы просто не поняли друг друга... Кто в этом виноват, сказать трудно. Между нами с первого урока выросла какая-то стена, и признаюсь вам, что мне было очень обидно... Я понимала, что в этом недоразумении есть и моя вина, но как разрушить эту стену, как наладить наши отношения, я не знала... И вот, видите, как нехорошо получилось... – с улыбкой сожаления прибавила она. – Может быть, под прошлым мы подведем черту и начнем все заново. Обоюдная ошибка обогатила нас маленьким опытом и, надеюсь, больше не повторится... Вот вы меня слушаете, и все ваше внимание сосредоточено на мне. Никакие посторонние раздражители не отвлекают вашего внимания...

Так незаметно она перешла к уроку. И странное дело, глава из учебника «Внимание», уже прочитанная многими раньше, оказалась очень интересной.

Когда раздался звонок, Наталья Николаевна как раз успела закончить объяснением, захлопнув журнал, встала. Встали и ученицы. Всем было ясно, что о прошлом вспоминать не стоит и между ними начинаются новые отношения.

КАТЯ ИВАНОВА

Только теперь, на исходе семнадцати лет, Катя Иванова по-настоящему поняла, что такое ответственность. И не только ответственность перед подругами класса, перед комсомолом, учителями, директором, но и перед собственной своей комсомольской совестью.

Началось это с того дня, когда они трое на квартире у Кравченко подписали «Обещание». Прежде чем поставить свою подпись, Катя предупредила, что «они должны служить примером, иначе никакого авторитета них не будет». Так она сказала тогда, так думала и сейчас, но быть примером оказалось не так просто! Что это значит?.. Хорошо учиться, безукоризненно вести себя дома и в школе, не делать глупостей, быть всегда принципиальной, активно заниматься общественной работой... Все это легко сказать. Не делать глупостей! А что значит глупость? Необдуманный, легкомысленный, сделанный сгоряча поступок или высказывание. Может ли она, имея знания и пусть небольшой, но все-таки ум, сделать глупость? Оказывается, может. История с Натальей Николаевной это доказала. Виноваты все, но она – в первую очередь. И Константин Семенович дал это почувствовать. Вначале ей было, конечно, обидно. Почему она должна краснеть за всех? Но, подумав, поняла, что учитель поступил правильно. Все девочки переживали за нее, и ответственность комсорга в их глазах от этого только повысилась.

«Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!» – подумала Катя и глубоко вздохнула.

Уроки уже приготовлены, но она сидела, за столом перед раскрытой записной книжечкой, которая называлась «Правила моей жизни». Теперь она нередко пользовалась этой книжечкой. Там было много полезных мыслей. «Человек без тормоза – испорченная машина». Эта пословица коммунаров Макаренко потребовалась и сейчас как тезис. Катя на себе убедилась, что, когда и плечах лежит большая ответственность, приходится все время тормозить свои чувства, порывы, желания и, прежде чем что-нибудь сделать или сказать, – подумать. Без хорошего тормоза можно свалиться в канаву. Очень и очень приходилось теперь следить за собой, чтобы быть на высоте положения. Ну, а как другие? Привычки себя тормозить ни у кого по-настоящему не было, и девочки чаще всего поступали как подсказывало сердце. А что такое сердце? Можно ли ему доверять?..

Чтобы не потерять хода мыслей, Катя взяла карандаш и записала на отдельном листке: «Проработать. Первое – «Человек без тормоза». Примеры: Надя, Тамара, Клара». Затем, постукивая кончиком карандаша по зубам, снова задумалась, словно решала в уме задачу. «А что мы понимаем под словом «сердце»? Сердце – это чувство, желание, порыв, настроение. Это что-то стихийное, бесконтрольное, иногда эгоистическое, неразумное... Если бы не разум, то сердце подводило бы на каждом шагу. Да оно и подводит. Сердце и разум чаще всего противоречат и борются между собой. «Хочу в кино!» – требует сердце. «Тебе же надо готовить уроки», – предупреждает разум – «Ничего, успею», – успокаивает сердце. Да... сердце умеет уговаривать, и слушать его всегда приятней».

Катя хотела записать относительно отрицательной роли сердца в поведении человека, но раздумала. Ей показалось, что десятиклассницы уже переросли такие примитивные примеры. «Ну а разум? Разум – это знание, понимание, умение...» И вдруг Катя очень ясно осознала, что разум – это и есть тот тормоз, которого им часто не хватает. Значит, тормоз есть у всех девочек, только они мало им пользуются.

«Сердце и разум, – записала она. – Противоречие. Внутренняя борьба. Сердце – я. Разум – мы. Разум как стоп-кран».

Карандаш сломался на последней точке. Отбросив его на середину стола, Катя развела руки и потянулась: «Пора спать!» Но она тут же поймала себя на «сердечном желании».

«Константин Семенович сказал, что очень важно уметь предвидеть, – продолжала размышлять Катя. – Да, это действительно важно. А что я должна предвидеть? То, что Лариса опять получит тройку по истории? Это предусмотреть не трудно. Наверно получит, и не одну. А что я могу сделать? Позавчера на собрании Ларису довели до слез. И больше всех почему-то старалась ее подруга Крылова. Странная дружба! Критикует Ларису, а сама не получила тройки только потому, что ее не спросили. Какой-то сложный у них психологический переплет. Для того, чтобы что-то предусмотреть, надо разобраться во всех тонкостях... Второй переплет – Холопова и Белова. На собрании они поссорились и, кажется, надолго. Куда это годится? Никаких тормозов, и совсем не уважают друг друга. Никакого у нас коллектива нет, и навряд ли он будет!», – с горечью решила Катя.

В такие минуты размышлений часто приходили невеселые мысли. Она не могла пожаловаться, что кто-то мешает работать. Наоборот. Все очень охотно идут ей навстречу, особенно учителя. Ни в одном классе нет того, что у них. Теперь у них два раза в неделю дополнительные часы занятий, три раза в неделю консультации. Многие девочки, в том числе и сама Катя, делают некоторые уроки «групповым методом». Каждый понедельник выходит сводка и раз от разу делается все острей и интересней. Тамара очень увлечена... Нет, жаловаться Катя не имеет права, и если у них иногда что-нибудь не клеится, то, значит, она не сумела наладить. Она, конечно, старается и даже похудела... По настоянию матери Катя недавно взвесилась и выяснила, что после летних каникул похудела на девятьсот тридцать граммов. А худеть есть от чего. Каждую тройку, полученную кем-нибудь из девочек, она теперь переживает как свою собственную. Каждый день приходится ждать, что кто-нибудь из «буйных подруг» выкинет какой-нибудь номер или что-нибудь случится, вроде истории с Натальей Николаевной, после которой Катя похудела граммов на двести. Катя не ожидала, что десятый класс так быстро окажется в центре внимания всей школы и им поневоле придется повышать к себе требования. Многие классы, по их примеру, тоже дают обещания.

После предложения Светланы девочки на другой же день притащили много цветов. Даже Рая Логинова принесла два горшка каких-то интересных растений с мелкими листьями. Цветов оказалось больше, чем можно было уместить на окнах, их передали в соседний класс. Сейчас вся школа словно с ума сошла. Никто не хочет отставать. Тащат и тащат в школу цветы.

Наталья Захаровна заходила к ним вчера и похвалила за инициативу. Сегодня Катю вызвала Софья Борисовна, и комсоргу пришлось отчитываться. Правда, секретарь интересовалась больше не ее работой, а тем, что делает Константин Семенович. Но это все равно. Одно от другого не отделимо.

А тут еще эта история с Беловой. Софья Борисовна упрекнула Катю в нечуткости. А что она может сделать с этой упрямой индивидуалисткой? Катя еще не могла предусмотреть, «во сколько граммов похудания» обойдется ей история с Беловой, но видела, что дело затягивается. Недавно, она случайно слышала разговор Беловой с Константином Семеновичем.

– Скажите, Белова, почему вы отказываетесь подписать «Обещание»? – спросил учитель.

– А зачем оно мне? – не задумываясь, беспечно ответила Валя. – Это нужно тем, кто плохо учится, а мне не нужно...

– Вы убеждены в этом?

– Убеждена.

– Имейте в виду, Белова, что в жизни иногда бывает так... сделает самолюбивый, упрямый человек ошибку и, вместо того, чтобы признать ее и сразу же исправить, начинает упорствовать. Первая ошибка влечет за собой другую, третью и, в конце концов, человек запутывается... Вы понимаете, о чем я говорю?

– Конечно... Только вы напрасно беспокоитесь, Константин Семенович. Вы же сами сказали, что мы взрослые люди и нянька нам не нужна, – ответила Валя, слегка покраснев.

Это была плохо замаскированная дерзость, и у Кати все закипело внутри, но Константин Семенович сделал вид, что не понял выпада ученицы.

– Нянька вам действительно оказалась не нужна, – согласился он, – И все это видят. Но в добром совете нуждаются и взрослые люди, даже старше семнадцати лет.

Ответ учителя очень понравился Кате, но Белова, конечно, пропустила его мимо ушей.

«Странная все-таки эта Белова. Столько лет мы ее знаем и до сих пор не разглядели по-настоящему». «Буду жить так, как мне нравится», – вспомнила Катя мнение Беловой на дискуссии. – Разве это по-советски? Кто так может говорить? Капризная, избалованная, своевольная барышня. «Я так хочу»! Скажите, пожалуйста, какая принцесса!»

Катя два раза была у Беловой дома и видела, как она живет. Мать ее преподает географию в школе мальчиков, отец работает в пожарном управлении, дед – в прошлом рабочий, а сейчас пенсионер. «Откуда у нее что?» – спросила себя Катя и не находила ответа. Почему-то раньше она никогда не задумывалась над таким вопросом. Учились вместе, а по-настоящему друг друга не знали. Ну, девочки и девочки! Одна больше по душе, другая меньше. Когда кого-нибудь из них принимали в комсомол, то интересовались: как она учится, занимается ли общественной работой, знает ли Устав, читает ли газеты... И это, пожалуй, все. «А что еще нужно знать? И какое, собственно, мне дело до них! Лишь бы учились хорошо», – подумала Катя, но сейчас же отбросила эту мысль. Если ее выбрали комсоргом, то она должна руководить и помогать комсомольцам расти. Комсомольцы – это будущие коммунисты. Да и не только комсомольцы. И Белова, и Крылова, и Логинова должны вырасти советскими гражданами, и все вместе пни будут строить коммунизм. Другое дело, что раньше она не чувствовала по-настоящему ответственности за их судьбу, и только после того, как Константин Семенович поручил ей воспитательскую работу, Катя поняла, что он прав. Ничего нового он ей не поручил. Она – комсомольский вожак, и вопросы воспитания – Одна из главных ее задач...

За спиной скрипнула дверь. Это вернулся отец, работавший во второй смене.

– Трудись, Катюша. Я не стану мешать, – пробасил он, увидев, что дочь оглянулась.

– Я уже все сделала.

Михаил Фомич – отец Кати – малоподвижный и неразговорчивый человек. Тех, кто не знал его близко, он отпугивал короткими ответами, скупыми жестами. Многие считали, что у него нелюдимый, тяжелый характер. Это было не так. Правда, отец не любил лишней суеты, болтовни, и всякая нерешительность, колебания сердили его, но он не был ни черствым, ни злым, ни угрюмым. Работал он кузнецом на большом металлургическом заводе. Кузнец он был потомственный. Дед Кати до самой смерти работал деревенским кузнецом.

– Папа, ты сегодня сердитый? – спросила Катя.

– А что такое? Двойку схватила?

– Нет. Получила четверку по тригонометрии, но дело не в этом. Я хотела с тобой поговорить.

– Говори.

– Нам нужно поставить телефон.