![](/files/books/160/oblozhka-knigi-eyzenhauer-245914.jpg)
Текст книги "Эйзенхауэр"
Автор книги: Георгий Чернявский
Соавторы: Лариса Дубова
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 37 страниц)
Во внешней политике американского президента после промежуточных выборов возникли новые сложности, на этот раз связанные с Латинской Америкой.
На протяжении предыдущих лет Эйзенхауэр обращал мало внимания на огромное пространство к югу от границы США. Исключение составлял сравнительно непродолжительный эпизод 1954 года, когда с санкции президента ЦРУ организовало свержение правительства в Гватемале.
Некоторые советники и помощники Эйзенхауэра, особенно его младший брат Милтон, рекомендовали существенно расширить экономическую помощь Мексике, странам перешейка и Южной Америки, а также островным государствам Карибского бассейна, предупреждая, что правительства этих стран, в основном диктаторские, но в то же время благожелательно относившиеся к Дяде Сэму, могут в современных динамичных условиях потерять власть, которая окажется в руках враждебных США режимов. Сами же эти правительства, клянясь в верности США, часто подогревали антиамериканские настроения радикальных элементов, надеясь с их помощью добиться увеличения американских кредитов, которые в большинстве случаев не возвращались, а рефинансировались. Однако латиноамериканские проблемы оставались вне сферы интересов президента, чье внимание во внешней политике было направлено на дела, в основном связанные с холодной войной.
В таких условиях начала разыгрываться кубинская эпопея. В марте 1952 года в результате государственного переворота к власти на Кубе пришел Фульхенсио Батиста, установивший военно-полицейскую диктатуру. Радикально настроенная молодежь, группировавшаяся вокруг 26-летнего адвоката Фиделя Кастро, умевшего произносить многочасовые речи, возбуждавшие толпу пламенными интонациями, организовала несколько повстанческих групп, которые 26 июля 1953 года совершили атаку на казармы Монкада в городе Сантьяго-де-Куба, втором в стране по численности населения и экономическому развитию. Нападавшие были схвачены и приговорены к длительному заключению. Под давлением международной общественности и дипломатов ряда стран, в том числе американского посла, они были амнистированы и покинули страну.
Определенная личная заслуга в этом принадлежала Эйзенхауэру, который жестко потребовал вмешательства посла Артура Гарднера. Считая, что Гарднер слишком пробатистовский деятель, Эйзенхауэр в 1957 году назначил вместо него своего хорошего знакомого Эрла Смита{767}.
В эмиграции в Мексике Кастро стал инициатором создания организации «Движение 26 июля», которое начало акты индивидуального террора (удалось убить начальника кубинской военной разведки полковника Бланко Рихо). В начале декабря 1956 года отряд Кастро численностью 82 человека тайно высадился в провинции Орьенте и начал партизанские операции, которые, всем на удивление, в основном оказались успешными в силу полного разложения в вооруженных силах Батисты.
Фиделем заинтересовались в США. К нему даже пробрался американский журналист и взял интервью. Кастро заверял в любви к демократическим традициям США, к американскому президенту, который, по его словам, горячо поддержал бы партизан, если бы знал их добрые намерения{768}. Учитывая особый интерес Милтона Эйзенхауэра к событиям на Кубе и его близость к брату, можно полагать, что об этом интервью было доложено президенту и у того первоначально сложился позитивный образ руководителя кубинских повстанцев, тем более что, по сообщению журналиста, после захвата батистовских солдат партизаны их лечили, подкармливали, а затем отпускали.
Постепенно силы Кастро крепли за счет объединения с подпольными организациями, действовавшими в Гаване и других городах, в том числе с Народно-социалистической партией. В результате повстанцы стали одерживать одну победу за другой. 28–30 июля 1958 года в сражении под городом Санто-Доминго была разгромлена крупная группировка правительственных войск, после чего началось наступление отрядов Кастро на важнейшие центры страны. 31 декабря командующий правительственными войсками генерал Франсиско Табернилья доложил Батисте, что армия вышла из-под контроля. В тот же день Батиста и все высшие чиновники бежали в Доминиканскую Республику. 2 января 1959 года повстанцы вступили в Гавану.
Вначале Кастро действовал осторожно. Он не занял никакого правительственного поста, образовав административные органы из видных либералов, ранее находившихся в оппозиции. Однако его левые установки становились всё более ясными по характеру проводимых реформ: была резко снижена плата за жилье, электричество, медицинское обслуживание. Развернулось поощряемое Фиделем движение за аграрную реформу и национализацию иностранной собственности. 13 февраля либеральный премьер-министр Миро Кардона, выступавший против стремительного проведения реформ, был вынужден уйти в отставку, а затем эмигрировать. Премьер-министром стал Фидель, радикальные преобразования усилились, стали затрагивать американскую собственность, а сам кубинский руководитель обрушивался на США на митингах, по несколько часов подряд повторяя революционные лозунги. Поляризация сил привела к массовым арестам и расстрелам оппозиционеров, к бегству с Кубы тысяч людей, которые находили приют в американском штате Флорида, расположенном в 150 километрах от острова.
И всё же аналитики США поначалу высказывали мнение, что на Кубе может произойти демократизация без существенного ущерба для американских интересов. Особо их воодушевляло, что, несмотря на легализацию Народно-социалистической партии и членство в ней младшего брата премьер-министра Рауля Кастро, в выступлениях Фиделя подчас звучали негативные оценки коммунистического движения и даже политики СССР{769}.
Однако правительство Кастро усиливало преследования не только сторонников Батисты, но и всех зажиточных людей и расширяло риторику по поводу раздувания всеобщего латиноамериканского пожара.
На Кубе началась национализация американской собственности. Убытки 979 американских компаний составили около миллиарда долларов прямых капиталовложений. Американские предприниматели лишились до двух миллионов гектаров сельскохозяйственных земель, потеряли три нефтеперерабатывающих и 36 сахарных заводов, значительное количество торгово-промышленных объектов и иной недвижимости{770}.
Кубинские эмигранты стремились свергнуть Кастро вооруженным путем. Но между ними шла острейшая борьба не только по поводу целей борьбы (восстановление власти Батисты, введение военной диктатуры или создание демократического режима), но и по вопросу, кто эту борьбу возглавит. Среди кандидатов, как докладывали президенту, не находилось ни одного достойного лица.
В высших кругах США сдержанно-позитивное отношение к новой власти на Кубе быстро сменилось сугубо отрицательным. Вице-президент Никсон даже заявил, что США «обладают силой – и мистер Кастро знает это, – чтобы отстранить его от власти в любой день по своему выбору»{771}. Это было явно необдуманное и хвастливое заявление, суть которого Эйзенхауэр не разделял. Чем обернется такой курс, который полностью воспринял директор ЦРУ А. Даллес и о котором президенту докладывали только в самых общих чертах, станет ясно уже при следующем хозяине Белого дома Джоне Кеннеди, когда разразится опасный для судеб всего мира Кубинский кризис{772}.
На рассмотрение Эйзенхауэра были представлены два варианта. Первый, по которому на Кубу должны были быть направлены части американской морской пехоты, которые быстро навели бы там порядок, президент отверг с ходу, зная популярность Кастро не только в Латинской Америке, но и в определенных кругах США, а также предвидя крайне негативную реакцию мирового общественного мнения{773}. Второй вариант состоял в устранении Фиделя (изначально под этим понималось убийство) и организации отрядов кубинских эмигрантов для вторжения с территории одной из центральноамериканских стран на остров, уже деморализованный гибелью лидера или другими подходящими обстоятельствами.
Эйзенхауэр с неохотой дал согласие на второй вариант. Он, солдат по натуре, недолюбливал тайные службы, а их методы «плаща и кинжала» считал, как и масса обыкновенных людей, «грязными». В то же время как здравый и опытный политик он понимал необходимость тайных служб с присущими им приемами деятельности. Об этом свидетельствовали проведенные с его санкции и под его контролем операции в Иране и Гватемале. Определенная степень лицемерия в этом была – Эйзенхауэр заботился не столько об ограничении тайных операций, сколько о том, чтобы они не компрометировали лично его. Что ж, это – почти всеобщий атрибут политической жизни, хотя один раз Эйзенхауэру всё же пришлось принять огонь на себя.
Пока же он только согласился на подготовку в глубокой тайне кубинских эмигрантов в джунглях Гватемалы на средства США под руководством инструкторов ЦРУ и разработку планов убийства кубинского лидера. Уже в середине марта 1959 года А. Даллес в общих чертах доложил Эйзенхауэру план операции против Кастро, предусматривавший проведение «повстанческими» силами рейдов с целью разрушения инфраструктуры и убийства ответственных чиновников, создание антикастровских партизанских отрядов. Предполагалось, что будет накоплена такая критическая масса оппозиционеров, которая позволит открыто выступить и свергнуть существовавшую власть. Эйзенхауэр дал санкцию на подготовку конкретной директивы о способах тайного проникновения эмигрантов на территорию Кубы с перспективой подготовки антиправительственного восстания. Операция получила наименование «Плутон»{774}.
Эйзенхауэра вскоре убедили, что в горах Кубы действуют партизанские отряды, которым оказывают помощь американские разведывательные службы. Это был прямой обман: на острове действовало лишь несколько разрозненных подпольных групп, оторванных от внешних сил и помощи не получавших{775}.
На территории Гватемалы действительно было создано несколько тайных баз, на которых проходили военное обучение кубинские эмигранты-добровольцы. Подготовка, однако, осуществлялась без конкретных учебных планов, наспех, самозваные инструкторы пытались учить добровольцев тому, что умели сами, не будучи мастерами военного, а тем более партизанско-подрывного дела{776}. В результате уже после окончания президентства Эйзенхауэра, весной 1961 года, была предпринята попытка высадки эмигрантских отрядов под прикрытием военно-морского флота США, которая завершилась полным провалом.
Пока же ЦРУ предлагало президенту малоэффективные, с его точки зрения, меры. Однажды А. Даллес принес ему фотографии сахароочистительного завода на Кубе, сделанные при помощи разведывательного самолета «У-2», и план организации саботажа на этом заводе, чтобы вывести его из строя. Эйзенхауэр просто высмеял этот план, заявив, что предприятие легко может быть восстановлено, и потребовал, чтобы директор ЦРУ вновь явился к нему для доклада о кубинской ситуации только тогда, когда будет разработана действенная программа{777}.
Вслед за тем в ЦРУ были подготовлены несколько планов убийства Кастро, включая не только нападение на одном из митингов или отравление, но и такие экзотические способы, как размещение взрывного устройства в красивой раковине на том месте, где обычно Кастро принимал морские ванны, преподнесение в подарок костюма с бациллами туберкулеза и т. п.{778} Ни один из них осуществить не удалось.
Был ли Эйзенхауэр в курсе конкретных планов убийства Кастро? Документальных свидетельств этого нет. Да и вряд ли президент-военачальник опускался до обсуждения подобных затей. Ему было достаточно дать общие указания, а о деталях должны были заботиться подчиненные.
Но эти планы не были реализованы в какой-то мере из-за позиции Эйзенхауэра, тормозившего их осуществление до тех пор, пока не будет создано надежное правительство в изгнании, равноудаленное как от Кастро, так и от Батисты. Эйзенхауэр опасался, что исчезновение Фиделя приведет к тому, что власть на Кубе возглавят еще большие радикалы, например Рауль Кастро или Эрнесто Гевара, что создаст для США новые трудности.
В середине марта 1960 года президент принял, наконец, А. Даллеса и ответственного сотрудника ЦРУ Ричарда Биссела, руководившего «кубинской программой». Представленный ими план предусматривал создание «ответственного и единого» правительства в изгнании, «пропагандистское наступление»; тайный сбор информации и «тайные акции» на Кубе (по-видимому, этот пункт предусматривал террористические акции), создание «формирования вне Кубы для будущих партизанских действий». Одобрив план в целом, Эйзенхауэр подчеркнул, что опираться необходимо именно на первый пункт, для чего следовало найти такого кубинца, который смог бы руководить тайными агентами, полувоенными формированиями и в то же время пользовался авторитетом среди эмигрантов{779}.
Кубинские события являлись серьезным предупреждением, что положение в той или иной стране Латинской Америки может перестать соответствовать интересам США, как их понимало руководство страны, и прежде всего сам президент. Советники, а также Милтон рекомендовали Дуайту обратить пристальное внимание на Центральную и Южную Америку, установить более тесные отношения с правительствами латиноамериканских стран, усилить экономическую и военную помощь.
По рекомендации Милтона президент в ноябре 1959 года образовал Совещательный комитет по делам Америки, который должен был давать ему рекомендации{780}. Состоялось несколько заседаний этого комитета с участием президента. Среди прочего Эйзенхауэру посоветовали совершить вояж в несколько стран континента с «миссией доброй воли», чтобы укрепить связи и, главное, обеспечить единый антикубинский настрой национальных администраций.
В конце января 1960 года было объявлено, что президент намерен в ближайшее время осуществить «давнее желание» посетить Латинскую Америку, чтобы встретиться с народами и руководителями, укрепить дружбу с ними, продолжить деятельность по «развитию внутриамериканскои системы как примера наций, живущих в мире и согласии»{781}.
Визит продолжался с 23 февраля по 3 марта. Эйзенхауэр посетил Бразилию, Аргентину, Чили и Уругвай. В столицах его встречали восторженные толпы. Немноголюдные демонстрации против диктата США были почти незаметны.
По возвращении на родину Эйзенхауэр был проинформирован Государственным департаментом, что пресса латиноамериканских стран подчеркивала выгоды, которые их народы извлекут из непосредственного знакомства с Южной Америкой высшего должностного лица США. В ряде газет американского президента именовали «апостолом мира». В то же время некоторые государственные деятели высказывали мнение, что «за высокими надеждами должны последовать действия по решению насущных проблем Латинской Америки»{782}.
В беседах с главами латиноамериканских государств наряду с вопросами расширения экономических связей и военной помощи особое внимание уделялось защите от коммунистического проникновения, коллективным мерам против Кубы, подготовке очередной XI Межамериканской конференции, намеченной на март 1961 года, которая, по замыслу Эйзенхауэра, должна была продемонстрировать единство стран континента в осуждении кубинского режима и недопущении его влияния на другие страны. Сам Эйзенхауэр считал свой визит большим успехом и позже с восторгом вспоминал о нем в мемуарах{783}.
Прямые действия против Кубы не были начаты до конца президентства Эйзенхауэра, а последующие события привели к тягчайшему кризису, чреватому опасностью ядерной войны.
Встреча с Хрущевым
Последние два года пребывания Эйзенхауэра на посту президента ознаменовались крутыми изменениями во взаимоотношениях с СССР, основным противником США в холодной войне.
Вначале казалось, что, несмотря на острые идеологические споры и геополитические претензии обеих сторон, мирное сосуществование начинает пробивать себе дорогу. Правда, в ноябре 1958 года Хрущев объявил о намерении в ближайшее время подписать мирный договор с Германской Демократической Республикой. Это означало, что в случае отказа признать ГДР в качестве суверенного государства и подписать с ней соответствующие соглашения западным державам придется пробиваться в Западный Берлин силой. Это, в частности, было связано с действием с 1955 года доктрины Хальштейна (названа по имени статс-секретаря ФРГ Вальтера Хальштейна), согласно которой западногерманское государство поддерживало дипломатические отношения только в теми странами, которые не имели соответствующих отношений с ГДР, за единственным допускавшимся исключением – СССР{784}. Доктрина создавала непреодолимые препятствия для компромисса с ГДР.
Тем не менее Эйзенхауэр полагал, что Хрущев использует угрозу установления дипломатических отношений с ГДР и закрытия доступа к Западному Берлину лишь как элемент дипломатического торга и пойдет на уступки. Президент решительно выступал против предложений конгрессменов-демократов, в том числе всё более выдвигавшегося на первые роли Джона Кеннеди, значительно увеличить военные расходы США. Он сознавал, что гонку вооружений подогревают военно-промышленные объединения, в частности концерны «Боинг» и «Дуглас», получавшие выгодные правительственные заказы. Однажды, увидев в прессе рекламы обеих фирм, он произнес: «Следует понимать, что проблема связана не с обороной нашей страны, а с желанием жирных котов получить для себя еще больше средств».
На ряде пресс-конференций и на встречах с лидерами Конгресса Эйзенхауэр призывал не драматизировать берлинский вопрос, который его оппоненты связывали с возрождением доктрины «освобождения». В отношении политики СССР его выступления были сдержанно оптимистическими. Он пытался убедить конгрессменов: «…Необходимо удерживать наши позиции до тех пор, пока Советы дадут образование своему народу. Поступая так, они сами будут способствовать разрушению злобной силы коммунизма. Пройдет, однако, немало времени, прежде чем возобладает порядок»{785}.
В соответствии с такой установкой Эйзенхауэр написал Хрущеву о своей готовности даже при отсутствии прогресса на переговорах министров иностранных дел провести совещание руководителей четырех держав (Великобритании, СССР, США, Франции), на котором обсудить в том числе вопрос о судьбах Германии, в частности о статусе Берлина. Президент полагал, что советское предложение о превращении Западного Берлина в «вольный город», не входящий ни в западно-, ни в восточногерманское государство, может стать основой компромисса – объявления «вольным городом» всего Берлина. Касательно ядерных испытаний Эйзенхауэр сообщил советскому лидеру, что США более не настаивают на полном запрещении испытаний ядерного оружия, а соглашаются действовать поэтапно, начиная с прекращения испытаний в атмосфере{786}. Это означало, в частности, отказ от размещения на территории СССР сотен контрольных постов.
Позиции сторон, таким образом, постепенно сближались, и одновременно возрастал уровень доверия. Прошел срок объявленной Хрущевым даты подписания мирного договора с ГДР, ничего не произошло. Таким образом советский руководитель продемонстрировал Эйзенхауэру и его европейским союзникам готовность к компромиссу
На следующий день после даты, названной Хрущевым предельным сроком подписания договора с ГДР (27 мая 1959 года), Эйзенхауэр встретился с «Мистером нет», прибывшим в Вашингтон на похороны бывшего коллеги, госсекретаря Даллеса. Пригласив Громыко на ланч в Белый дом, президент убеждал его в необходимости найти пути «к лучшему состоянию наших отношений»{787}.
В дневнике Дуайт записал, что Громыко оказался «персонально приятным, часто смеялся и выразил надежду, что подлинный прогресс может быть достигнут»{788}. Очевидно, Громыко, обычно мрачный и малоразговорчивый, на сей раз вел себя по-другому не по собственной инициативе, а по указанию шефа.
Было ясно, что советский премьер, как и американский президент, стремится прорвать порочный круг холодной войны, глубокого взаимного недоверия, рассеять подозрения в агрессивных намерениях СССР и в то же время сохранить геополитические амбиции. Эйзенхауэру казалось, что даже несмотря на безрезультатность переговоров о запрещении испытаний ядерного оружия и встречи министров иностранных дел в результате личной встречи с советским лидером создастся благоприятная обстановка для смягчения напряженности.
Советский «коммунист № 1» проявлял интерес к посещению США с начала 1959 года. За океан, разведать обстановку, отправился заместитель председателя Совета министров СССР Анастас Микоян, считавшийся наиболее близким к Хрущеву членом высшего руководства. Перед этим Микоян, единственный из членов Президиума ЦК КПСС, осмелился возражать Хрущеву по вопросу о Берлине и подписании мирного договора с ГДР. Упрямый Никита Сергеевич счел, что именно Микоян может создать благоприятный климат для его визита. Анастас Иванович вспоминал: «Хрущев стал меня уговаривать поехать в США, чтобы рассеять враждебную конфронтацию, возникшую в результате его же речи. Я резко возражал: “Ты затеял, ты и поезжай! Кстати, меня никто не приглашает туда”. – “Нет, мне нельзя. Я первое лицо. Поезжай как личный гость посла Меньшикова”»{789}.
В ходе поездки была достигнута договоренность, что Хрущев посетит США, как только на переговорах министров иностранных дел о запрещении ядерных испытаний будет достигнут прогресс. Пока же для демонстрации ослабления напряженности решили организовать советскую выставку в Нью-Йорке и американскую в Москве.
Советская выставка, прошедшая в июне, и американская, состоявшаяся в июле, пользовались большим интересом в обеих странах. Правда, Эйзенхауэр не посетил советскую выставку; зато Хрущев побывал на американской, размещенной в парке «Сокольники», перед ее официальным открытием, и долго беседовал с руководителем делегации США вице-президентом Никсоном. Этот разговор при осмотре стандартного американского двухэтажного дома, рассчитанного на одну семью, получил позже название «кухонная беседа». Говорили вроде бы о мелочах: Хрущеву дом показался непрочным, способным прослужить лишь 20–25 лет; Никсон заявлял, что у детей могут оказаться иные вкусы, нежели у родителей{790}. По существу же столкнулись американский индивидуализм и проповедуемый в СССР коллективизм. Длинную речь Никсона на открытии выставки, в которой подчеркивались свобода слова в США и благосостояние средней американской семьи, советская печать по указанию Хрущева опубликовала без купюр.
Никсон передал Хрущеву приглашение Эйзенхауэра посетить США в сентябре. 22 июля поступил ответ Хрущева: он собирался совершить десятидневную поездку и побывать в различных районах страны. Во время, оставшееся до визита, были подписаны соглашения о расширении экономического и культурного обмена, спортивных контактах и т. д.
Предполагалось, что в следующем году Эйзенхауэр нанесет ответный визит. Он вспоминал теплый прием, оказанный ему в СССР в 1945 году, и надеялся, что личные контакты будут содействовать выходу из того лабиринта, в котором оказались советско-американские отношения.
Затем президент собирался посетить Индию, о чем давно мечтал. Он не раз говорил близким, насколько его привлекает эта огромная экзотическая страна, которая, освободившись от колониализма, приобретала всё больший вес на международной арене.
В 1959 году по решению Конгресса президенту взамен устаревшего винтового самолета «Локхид VC-121E», носившего имя «Коломбина», был выделен новейший реактивный «Боинг-707», почти бесшумный, быстрый и комфортабельный. По решению президента новому самолету не было дано собственное имя – он и в неофициальном общении сохранил свое наименование, принятое в авиационной службе, занимающейся перелетами первых лиц страны, – «№ 1 военно-воздушных сил США».
Двенадцатого августа на пресс-конференции президента спрашивали в основном о предстоявшем приезде Хрущева. Было очевидно, что и президента, и представителей прессы особенно задела «кухонная беседа» во время американской выставки в Москве. В ответ на главный вопрос, что именно он хотел бы показать советскому лидеру в США, Эйзенхауэр стал подробно рассказывать, что был бы рад продемонстрировать маленький город, населенный рабочими: «Я хотел бы, чтобы он вместе со мной пролетел на вертолете над этим городом и увидел множество домов, небольших, но хорошо выглядящих, приличных и комфортабельных… мне хотелось бы, чтобы он увидел счастливых людей. Я хочу, чтобы он увидел людей свободных, занимающихся своим делом по собственному выбору, в тех границах, которые нельзя преступать, чтобы не нарушать права других»{791}.
Естественно, руководители европейских стран были несколько обеспокоены предстоявшим визитом Хрущева в США. Чтобы развеять их опасения касательно возможного сговора с СССР, Эйзенхауэр решился на явно непротокольный жест – посещение перед этим Бонна, Лондона и Парижа. Он вылетел 26 августа. Федерального канцлера Аденауэра, британского премьера Макмиллана и президента Франции де Голля он заверил, что переговоры с советским лидером ни в коем случае не поставят под сомнение атлантическую солидарность.
Правда, беседы с де Голлем были нелегкими. Поставив своей задачей воссоздать «Европу отечеств» и готовясь покинуть военную организацию НАТО, француз заявил Эйзенхауэру, что «армия может поддерживать высокий моральный уровень только в том случае, если обороняет собственную страну». Американский президент довольно спекулятивно возразил: «Во время Второй мировой войны, когда многие люди воевали на чужой территории, у нас, кажется, был высокий моральный уровень»{792}.
Однако в Париже (и тем более в Бонне и Лондоне) Эйзенхауэра встречали восторженно. Вдоль всего пути от аэропорта до Елисейского дворца по обеим сторонам улиц стояли толпы людей, приветствовавших американского президента. «Сколько их?» – спросил он де Голля. – «Не менее миллиона»{793}.
Седьмого сентября Эйзенхауэр возвратился в США, вполне удовлетворенный позицией союзников.
Восемь дней спустя самолет Хрущева совершил посадку на военно-воздушной базе Эндрюс близ Вашингтона. Советский лидер демонстративно прилетел на «Ту-114» – еще не совершавшем пассажирских рейсов турбовинтовом самолете, спроектированном на основе бомбардировщика Ту-95, способного, по мнению его создателей, преодолевать противовоздушную оборону США{794}. Американская разведка хорошо знала, что это по сути межконтинентальный боевой самолет, самый большой и самый быстрый в мире (ему было присвоено кодовое наименование «cleat» – «зажим»), и отлично поняла намерение Хрущева продемонстрировать боевые возможности СССР{795}.
Визит в Америку был событием экстраординарным. Это была первая в истории поездка советского руководителя в цитадель мирового империализма, как в течение многих лет советская пропаганда именовала США. Поэтому сам факт визита свидетельствовал о возможности мирного решения спорных вопросов. В еще большей степени это подтвердил характер общения Никиты Сергеевича и с американскими государственными деятелями, прежде всего с президентом, и с множеством американцев различного социального статуса.
Собственно говоря, никакие конструктивные переговоры в ходе визита не велись. Руководители обеих стран занимали почти по всем основным вопросам мирового развития несхожие позиции, которые менять не собирались, и ожидать чего-то принципиально нового не приходилось. Главное – переговоры велись, возникло даже подобие взаимной симпатии.
Единственным вопросом, по которому наметилось подлинное сближение позиций, был вопрос о ядерных испытаниях. Оба лидера согласились, что их следует прекратить под международным контролем, а также ускорить переговоры о достаточном числе контрольных постов на территории обеих стран. Когда же речь зашла о мирном договоре с Германией, стало ясно, что давно минувший срок ультиматума о блокировании западной части Берлина Хрущевым позабыт и разговор об этом возобновляться не будет.
Хрущев совершил поездку по территории США. Его повсеместно встречали любопытствующие американцы, большинству которых нравился грубоватый, а подчас и просто вульгарный хрущевский лексикон. Впрочем, Хрущев старался держаться в определенных рамках, и жаждавшие сенсаций журналисты так и не дождались от него каких-нибудь скандальных высказываний вроде фразы «Мы вас закопаем»[19]19
Эта адресованная западным послам фраза, неточно переданная журналистами, была произнесена на приеме в польском посольстве в Москве 18 ноября 1956 года: «Нравится вам или нет, но история на нашей стороне. Мы вас похороним», – имея в виду, что социализм как более эффективный строй переживет капитализм.
[Закрыть], вокруг которой в западной прессе уже почти три года продолжались спекуляции. Правда, Хрущев выражал те же мысли, но в несколько более мягкой форме. Он говорил студентам Питсбургского университета: «Мы сейчас отстаем, но через какое-то время мы вас догоним, дадим свисток и пойдем вперед. А вам нравится капитализм? – да ради бога, и живите!.. Вы уже слышите свисток нашего паровоза. Будет момент, когда наш поезд сравняется с вашим, и потом мы уйдем вперед. И – до свидания!»
Восемнадцатого сентября Хрущев выступил в Нью-Йорке на заседании Генеральной Ассамблеи ООН с предложением о полном разоружении всех государств в течение четырех лет, являвшимся банальным пропагандистским шагом, но тут же сообщил, что готов продолжать переговоры по проблеме запрещения ядерных испытаний, которая «является актуальной и вполне созревшей для решения»{796}.
25–27 сентября советский руководитель гостил у Эйзенхауэра в Кэмп-Дэвиде, где ему были представлены сын хозяина и его семья, которые тут же получили приглашение посетить СССР в следующем году вместе с президентом. Что же касается жен, то Мейми и Нина Петровна познакомились уже в первый день визита и, по словам обеих, понравились друг другу с первого взгляда. Это было естественно – разница в возрасте была небольшая (американская первая леди была старше на четыре года), обе женщины не вели активную общественную жизнь, являясь лишь образцовыми супругами и матерями. Жене Хрущева было намного проще общаться с Мейми Эйзенхауэр, чем через несколько лет с молодой законодательницей мод и весьма претенциозной Жаклин Кеннеди.
Впрочем, незнакомая со свободой прессы Нина Петровна обижалась на карикатуры, которые на нее рисовали, и говорила: «Знала бы – не поехала». Да и умудренный политик Хрущев также до конца не понимал, что массмедиа в США представляют собой совершенно автономную отрасль, на которую президент никак не может повлиять. Когда он увидел на улице женщину с плакатом «Проклятие Хрущеву – убийце Венгрии», то обиделся, что Эйзенхауэр такое допустил{797}.
Но мелкие обиды не влияли на главное: подобно «духу Женевы» возник «дух Кэмп-Дэвида». Хрущев вспоминал: «Мы беседовали в очень непринужденной обстановке, ходили, гуляли, смотрели фильмы и одновременно вели политические беседы»{798}. Особое впечатление на американского президента произвела обеспокоенность Хрущева колоссальными военными расходами. Эйзенхауэр вскоре сказал генералу Натану Твайнингу: «Хрущев очень много внимания уделил огромным тратам на оборону, возвращался к этому несколько раз, неоднократно подчеркивал важность разоружения»{799}.