![](/files/books/160/oblozhka-knigi-eyzenhauer-245914.jpg)
Текст книги "Эйзенхауэр"
Автор книги: Георгий Чернявский
Соавторы: Лариса Дубова
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)
Принимая во внимание усиление холодной войны, Эйзенхауэр распорядился построить рядом с резиденцией подземный бункер, способный выдержать ядерный удар (он получил название Рейвен-рок – Воронья Скала), установить охрану наравне с военными объектами, даже с контрольно-следовой полосой. Мейми была удовлетворена и с этих пор с удовольствием проводила время в Кэмп-Дэвиде.
Что же касается Белого дома, то тут приходилось экономить. Вскоре после того как Дуайт стал президентом, его посетил старый приятель, член «банды» Эллис Слейтер, который поинтересовался состоянием его финансовых дел. Дуайт ответил: «Черт побери, эта работа не для получения легких денег. Трумэн сказал, что мне повезет, если не придется выкладывать по 25 тысяч долларов в год из своего кармана». Мейми жаловалась, что ей было выделено только три тысячи долларов на обновление Белого дома и что купальные полотенца «жесткие и маленькие»{574}.
Но зато теперь Мейми проводила вечера с мужем, ужинала вместе с ним. Обычно к ним присоединялась мать Мейми Эливера Дауд, жившая с ними в Белом доме. Состояние здоровья Мейми оставалось нестабильным. Она страдала синдромом Меньера – заболеванием внутреннего уха, вызывающим увеличение количества жидкости в его полости, от чего страдал вестибулярный аппарат и человек мог терять равновесие. На этой почве возобновились слухи, что она алкоголичка. Слухи крайне раздражали Эйзенхауэра, но достаточно быстро заглохли{575}.
Американцам нравилось, что Мейми сочетала простоту поведения с любовью к красивой модной одежде и сравнительно недорогим украшениям. Она охотно делилась женскими секретами с читательницами глянцевых журналов, и это увеличивало ее популярность. Особенно нравились фотографии Мейми во время инаугурации, которые обошли американскую прессу. В коллекции одежды первых леди США, хранимой в Национальном музее американской истории в Вашингтоне, ее платье, сшитое по эскизу известного дизайнера Арнольда Скейси, входит в число экспонатов, привлекающих наибольшее внимание.
Впрочем, нельзя сказать, что Эйзенхауэр действительно отдалился от старых друзей. Его реакция на официальное обращение Брэдли была явно спонтанной и не вполне справедливой. Члены «банды» договорились с президентом, что всегда будут в его распоряжении, чтобы провести вместе отдых, сыграть партию в бридж или гольф. В мемуарах Дуайт высоко оценивал преданность друзей, готовых по первому зову прилететь в Вашингтон или в любое другое место: «Это люди большого благоразумия, люди, достигшие в своей жизни успеха, но никогда не пытавшиеся извлечь выгоду из нашего общения»{576}. Думал ли он так на самом деле? Вряд ли. Умудренный опытом политик должен был отлично понимать, что само общение с президентом делало рекламу его друзьям, то есть оборачивалось для них бесспорной выгодой.
Глава четвертая.
СОВЕТСКО-АМЕРИКАНСКОЕ СОПЕРНИЧЕСТВО В ВООРУЖЕНИЯХ И ПОПЫТКИ РАЗРЯДКИ
«Шанс для мира» и перемирие в КорееМеждународные и национальные проблемы в ряде случаев переплетались, но в первые годы президентства Эйзенхауэра на первый план выходили дела всемирные. Всего через полтора месяца после того как Эйзенхауэр стал президентом, 5 марта 1953 года умер Сталин.
Уже из первых заявлений его наследников, в частности Г.М. Маленкова, который стал председателем Совета министров СССР, следовало, что новое советское руководство будет стремиться к смягчению международной напряженности. Тон советской печати по отношению к «американскому империализму», его «политике разжигания новой мировой войны» сразу изменился. 15 марта Маленков выступил на сессии Верховного Совета СССР с заявлением о намерении повысить жизненный уровень советских граждан и улучшить отношения с США, добавив, что между ними не существует вопросов, которые нельзя было бы «решить мирными средствами на основе взаимопонимания»{577}. Это был явный намек на возможность вывести переговоры в Корее из тупика.
Какими бы причинами ни был вызван поворот в советской внешней политике, это был исключительно важный для Эйзенхауэра аргумент в пользу успеха его собственного внешнеполитического курса.
Смерть Сталина оказалась спасительной для репутации Эйзенхауэра, перед выборами обещавшего положить конец корейской войне, а после избрания побывавшего в Корее с этой целью. Президиум ЦК КПСС по предложению Л.П. Берии принял решение содействовать скорейшему окончанию войны в Корее, фактически ставшее директивой и для председателя Китайской Народной Республики Мао Цзэдуна, и тем более для руководителя КНДР Ким Ир Сена.
В течение почти месяца Эйзенхауэр работал над ответной речью, которая многократно обсуждалась в кругу его советников. Между ними порой возникали разногласия. Даллес, например, говорил, что ни одному слову Маленкова нельзя верить, что советское руководство пытается пустить пыль в глаза. Эйзенхауэр больше прислушивался к тем, кто стремился придать его выступлению конструктивный дух. Суть плана, названного Дуайтом «Масло вместо пушек», состояла в стремлении договориться с СССР о пропорциональном уменьшении военных бюджетов, чтобы высвободившиеся средства направить на улучшение жизни населения обеих стран{578}.
Он воспользовался приглашением Американского общества издателей газет, проводившего заседание в отеле «Статлер» в Вашингтоне, и 16 апреля выступил там с речью, которая была опубликована под названием «Шанс для мира». В выступлении было немало явной пропаганды, ибо далеко не все предложения Эйзенхауэра были в то время приемлемы для советской стороны. Он предлагал Советам подписать мирный договор с Австрией, «почетное перемирие» в Корее, договор о «свободной и объединенной Германии», предоставить «полную независимость народам Восточной Европы», обещая в ответ заключить соглашение об ограничении вооружений и обеспечить запрет атомного оружия.
Дуайт отлично понимал, что далеко не все его предложения встретят позитивный отклик в СССР. Главное – он рассчитывал создать новый дух взаимоотношений, предупредить об опасности дальнейшей гонки вооружений. Он говорил: «Самое страшное, чего следует бояться, и самое лучшее, чего можно ожидать, можно определить просто. Самое страшное – это атомная война. А самое лучшее – это жить в постоянном страхе… Каждая произведенная пушка, каждый построенный военный корабль означают ограбление голодных или не накормленных досыта людей, тех, кто мерзнет из-за отсутствия одежды». «Современный тяжелый бомбардировщик, – сравнивал он, – стоит столько, что на эти средства можно построить школы в тридцати городах или две электростанции, каждая из которых обеспечит электроэнергией город с населением в 60 тысяч человек, или две отлично оборудованные больницы». Президент завершил выступление словами, что США готовы выделить значительную долю средств, сэкономленных за счет сокращения вооружений, в фонд помощи нуждающимся народам, чтобы «помочь людям узнать, каким благом является свобода производства». Памятником этому будут «новые дороги и школы, больницы и жилье, продовольствие и здравоохранение»{579}.
Речь «Шанс для мира» в западном мире была встречена в основном благосклонно и получила сдержанную положительную оценку в СССР, хотя и с оговорками по поводу агрессивной политики американского империализма. Важным доказательством стремления новых советских лидеров к улучшению отношений с США была перепечатка речи в газете «Правда» полностью, без купюр, в сопровождении довольно лояльной редакционной статьи{580}.
На переговорах о перемирии в Корее, возобновившихся вблизи линии фронта, в деревне Пханмунджом в 55 километрах к северу от Сеула, китайско-северокорейские представители стали проявлять уступчивость. Было достигнуто, в частности, предварительное соглашение об обмене военнопленными при условии, что международная комиссия (в ее состав вошли представители Швеции, Швейцарии, Польши, Чехословакии и Индии) отделит тех, кто не хочет возвращаться в Северную Корею и Китай (с другой стороны таких проблем не возникало). 20 апреля 1953 года начался обмен больными и ранеными военнопленными.
Глава правительства Индии Джавахарлал Неру, к которому Эйзенхауэр относился с доверием, вызвался стать посредником. С ним была достигнута договоренность, что в случае подписания перемирия в Индию на четыре месяца будут отправлены северокорейские и китайские пленные, которые за это время должны были решить, возвращаться ли на родину{581}. На практике из этого плана ничего не получилось, но в этом не было вины ни Эйзенхауэра, ни Неру.
Однако до подписания соглашения о перемирии оставалась еще немалая дистанция. Надо было договориться о новой демаркационной линии, определить способы передачи военнопленных, убедить южнокорейские власти в необходимости прекращения войны.
Эйзенхауэр не жалел слов на уговоры Ли Сын Мана, уверяя, что при демаркации по существовавшей линии фронта Южная Корея не только не потеряет свою территорию, но «фактически несколько увеличит ее»{582} и что США будут продолжать добиваться объединения Кореи, хотя и мирными средствами{583}.
Восьмого июня 1953 года было достигнуто согласие о добровольной репатриации военнопленных под международным контролем. Но убедить южнокорейские власти пойти на подписание перемирия никак не удавалось. Ли Сын Ман прибегнул к помощи не только парламента, единодушно высказавшегося против перемирия, но и народа: в Сеуле состоялась стотысячная демонстрация с требованием немедленно начать поход на Север{584}. Считаясь с нежеланием северокорейских и китайских военнопленных возвращаться в родные края, 19 июня Ли Сын Ман распорядился о снятии охраны с лагерей, где они содержались. Около двадцати пяти тысяч человек сразу же рассеялись по соседним сельским районам. С одной стороны, это был явно гуманный жест, спасавший людей от гибели или рабского труда, с другой – явное нарушение, компрометировавшее американских переговорщиков и самого Эйзенхауэра.
Новость из Кореи пришла в Вашингтон как раз в то время, когда Эйзенхауэр проводил заседание кабинета министров. Взбешенный президент обозвал поведение южнокорейского коллеги шантажом. Он решил ответить тем же: направил Ли Сын Ману телеграмму, указав, что освобождение военнопленных «является грубым нарушением намерений и создает невыносимую ситуацию», а несогласие с полномочиями командования ООН (то есть американского) чревато тем, что Южной Корее «придется принять другие условия»{585}, то есть угрожал выводом американских войск и прекращением помощи Южной Корее.
В Корею был направлен специальный представитель американского президента заместитель госсекретаря Уолтер Робертсон, который смог убедить Ли Сын Мана, что, действуя в одиночку, он будет просто раздавлен «китайскими добровольцами» при попытке возобновить наступление. Южнокорейскому президенту, по сути, выкрутили руки, и он обещал действовать в соответствии с американскими пожеланиями. 26 июля вечером по вашингтонскому времени (27-го утром по корейскому) перемирие было подписано: со стороны вооруженных сил ООН – американским генералом Уильямом Харрисоном, с китайско-северокорейской стороны – северокорейским генералом Нам Илем. Присутствовавший при заключении перемирия представитель Южной Кореи генерал Чхве Док Син свою подпись поставить отказался. Соглашение устанавливало демаркационную линию по существовавшей линии фронта (в отдельных районах несколько севернее, в других – чуть южнее 38-й параллели) с демилитаризованной зоной глубиной два километра по обе стороны.
С тех пор прошло более шестидесяти лет, а мирный договор между двумя частями Кореи так и не подписан. В Южной Корее со временем утвердился демократический режим, тогда как КНДР остается единственной в мире страной с тоталитарной коммунистической системой с наследственной властью потомков Ким Ир Сена.
Пока же в немалой степени благодаря инициативе Эйзенхауэра была прекращена война, грозившая превратиться в атомную катастрофу. Дуайт торжествовал. Через полчаса после получения известия о перемирии он выступил по радио и телевидению с обращением к нации: «Мы добились перемирия только на одном участке, а не всеобщего мира. Мы не можем ослаблять усилий по обеспечению безопасности и достижению мира»{586}.
В будущем, когда Эйзенхауэру приходилось упоминать о своих успехах в качестве президента – и в публичных выступлениях, и в дневнике, и в мемуарах, – он всегда ставил на первое место перемирие в Корее. Британский историк П. Бойл заключает: «Завершение корейской войны послужило великолепной вступительной главой ко всем достижениям Эйзенхауэра во внешней политике. Он унаследовал войну, а через шесть месяцев наступил мир. В течение всего его президентства мир сохранялся, и, за отдельными исключениями, американские солдаты не погибали в конфликтах»{587}.
Операции в Иране и Гватемале
Во внешней политике начального периода президентства Эйзенхауэра были победы, которыми он предпочитал не гордиться или, по крайней мере, не высказывать свою гордость публично.
В первую очередь речь идет об операциях Центрального разведывательного управления, образованного в сентябре 1947 года. Закон о ЦРУ (1949){588} предусматривал сбор, сопоставление, оценку и предоставление правительству информации, связанной с национальной безопасностью; «эффективное использование ресурсов с учетом потенциальных угроз для США и лиц, вовлеченных в сбор разведывательных данных», выполнение «иных функций и обязанностей… обеспечивающих национальную безопасность». Как видно из этих положений, в круг обязанностей ЦРУ можно было при желании включить любую подрывную деятельность, мотивируя ее интересами национальной безопасности США.
Первое время ЦРУ не проявляло большой активности, даже когда его в 1950 году возглавил известный военный и политический деятель, старый знакомый Эйзенхауэра Уолтер Беделл Смит, бывший начальник штаба союзных войск, а затем посол США в Москве. В начале 1953 года Смит, явно неудовлетворенный своей деятельностью в качестве руководителя разведывательного ведомства, ушел в отставку, а вместо него назначен брат государственного секретаря США Аллен Даллес. Получивший юридическое образование в Принстонском университете, Даллес между двумя мировыми войнами выполнял различные полудипломатические-полуразведывательные поручения, объездил массу стран. Когда в начале Второй мировой войны было образовано Управление стратегических служб (предшественник ЦРУ), Даллес возглавил его разведывательный центр в Берне, наладил агентурную сеть в нацистской Германии, а в 1945 году сыграл немаловажную роль в секретных переговорах с германскими генералами, приведших к капитуляции немцев в Северной Италии. С 1950 года Даллес в качестве заместителя директора ЦРУ отвечал за тайные операции.
Сменив Смита на посту директора ЦРУ, Даллес оставался на нем все восемь лет президентства Эйзенхауэра. Под руководством Даллеса были сформированы структура, штаты, определены основные направления работы разведывательной структуры. С санкции Эйзенхауэра 90 процентов бюджета ЦРУ отводилось на подрывные операции. «Всё более и более Эйзенхауэр опирался на тайную деятельность ЦРУ, чтобы подорвать зарубежные правительства, оказать помощь дружественной прессе в отдаленных странах, содействовать тем, кто помогал Америке в “холодной войне”», – констатируют авторы обобщающего труда по истории США{589}.
Именно под руководством Даллеса, но под постоянным контролем Эйзенхауэра проводилась операция по отстранению от власти премьер-министра Ирана Мохаммеда Мосаддыка.
В марте 1951 года иранский меджлис (парламент) принял закон о национализации нефтяной промышленности, направленный главным образом против Англо-иранской нефтяной компании (ныне «Бритиш петролеум»), контролировавшей добычу и переработку нефти в стране. Переговоры компании, а затем британского правительства с Мосаддыком к успеху не привели. В 1952 году Иран разорвал дипломатические отношения с Великобританией, а в ответ был организован мировой бойкот иранской нефти. Мосаддык пытался договориться о закупках с СССР, но, поскольку у северного соседа Ирана не было мощного нефтеналивного флота, сделка не состоялась, хотя переговоры продолжались.
Именно эти переговоры дали основание британской разведке, а вслед за ней и ЦРУ объявить Мосаддыка коммунистом, хотя на самом деле он выражал интересы национальной буржуазии, недовольной полуколониальным хозяйничаньем иностранцев.
Приехавший в Вашингтон весной 1953 года министр иностранных дел Великобритании Энтони Идеи предложил объединить усилия секретных служб двух стран в свержении правительства Мосаддыка и утверждении у власти более податливого премьера, которым должен был стать генерал Фазлолла Захеди – бывший министр внутренних дел Ирана, уволенный Мосаддыком. К лету был выработан план переворота, получивший кодовое наименование «Аякс» (по имени древнегреческого мифологического героя, участвовавшего в осаде Трои).
Будучи непосредственно вовлечен в разработку плана, Эйзенхауэр в то же время стремился сохранить «чистые руки». В этом проявилась новая черта генерала, ставшего президентом: он теперь пытался демонстрировать отстраненность от операций, в наибольшей степени противоречивших международному праву. Он не принимал участия в совещаниях, на которых согласовывались детали «Аякса», не оставил ни одного письменного свидетельства о своей причастности к этому плану. О том, что именно американский президент находился в центре операции, известно только из воспоминаний ее разработчиков, а совпадение приводимых сведений служит доказательством их достоверности. Именно по указанию Эйзенхауэра ответственным за непосредственное выполнение операции «Аякс» был назначен Кермит (Ким) Рузвельт, родственник двух американских президентов – внук Теодора Рузвельта и двоюродный брат Франклина Рузвельта, на работе в ЦРУ проявивший себя как способный разведчик и организатор диверсий{590}.
Это была первая крупная операция ЦРУ, и Эйзенхауэр считал «делом чести», с одной стороны, чтобы она была проведена успешно, с другой – чтобы его имя не было запятнано, особенно имея в виду, что дело не могло обойтись без кровопролития.
Обо всех перипетиях операции президенту докладывал госсекретарь Джон Фостер Даллес, который в свою очередь получал информацию от брата. Мосаддык неоднократно обращался к американскому президенту с личными посланиями, уверяя, что ненавидит коммунистов, и в подтверждение обрушился с репрессиями на Туде (Народную партию) – преемницу Коммунистической партии Ирана. Проигнорировав несколько посланий Мосаддыка, Эйзенхауэр наконец отправил ответ, из которого иранскому премьеру стало ясно, что на США надеяться не следует: «Я не пытаюсь советовать иранскому правительству, в чем состоят его высшие интересы. Я только пытаюсь объяснить, почему в сложившихся обстоятельствах правительство Соединенных Штатов не может больше оказывать помощь Ирану или покупать иранскую нефть»{591}.
В августе 1953 года с благословения Эйзенхауэра и под прямым руководством А. Даллеса Кермит Рузвельт начал операцию «Аякс». Выехав в свою летнюю резиденцию, шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви издал указы о смещении Мосаддыка и назначении премьером генерала Захеди. Шахские указы из-за традиционной восточной медлительности задержались в дороге. Узнавший о них Мосаддык попытался отстранить шаха от власти, и тот вынужден был укрыться за границей. За арест Захеди была назначена награда.
Эйзенхауэру докладывали об этих неудачах, он требовал исправления ситуации. Однако это произошло не в результате расторопности разведчиков и диверсантов, а из-за грубых ошибок, допущенных самим иранским премьером: он начал новые аресты коммунистов, чем воспользовалась агентура ЦРУ, получившая значительную поддержку мусульманского духовенства. В Тегеране начались уличные столкновения, пролилась кровь.
В этих условиях агенты К. Рузвельта 19 августа захватили телеграф и радиостанцию, передали сообщения об отстранении Мосаддыка от власти и просьбу «любящего народа» к шаху возвратиться на престол. Поняв, куда ветер дует, командование армии объявило о неподчинении Мосаддыку, что решило исход переворота. Мосаддык был арестован. Шах, 22 августа вернувшийся в столицу, подтвердил назначение премьером Захеди.
Эйзенхауэр проявил определенную снисходительность – потребовал, чтобы иранская пресса прекратила нападки на Мосаддыка, а приговор по его делу был мягким. Следуя фактической американской директиве, суд приговорил бывшего премьера к трехлетнему заключению, которое он провел в комфортных условиях, а остаток жизни (он умер в 1967 году) находился под домашним арестом в своем поместье{592}.
В результате переворота был образован международный консорциум для разработки иранской нефти, в котором по 40 процентов акций получили Великобритания и США. Взамен Соединенные Штаты предоставили Ирану экономическую помощь на 85 миллионов долларов.
Успех операции против Мосаддыка, проведенной при помощи секретных действий, выходивших далеко за пределы демократических процедур, оказался для Эйзенхауэра соблазнительным прецедентом: появилась возможность решения внешнеполитических проблем силовым путем в мирное время, минуя Конгресс, обходя мнение общественности, достигая цели сравнительно небольшими затратами и довольно быстро, хотя подчас с человеческими жертвами.
При Эйзенхауэре руководитель ЦРУ Даллес почувствовал относительную свободу рук. Президент мог дать ему самые общие указания и не желал вникать в детали – так было легче успокоить свою совесть, сваливая вину на подчиненных.
Даллесу удалось провести еще одну операцию, подобную иранской, – свержение демократически избранного правительства в Гватемале.
На латиноамериканском направлении внешней политики президент колебался между развитием демократии и опорой на диктаторские режимы, провозглашавшие верность союзу с Соединенными Штатами. Милтон Эйзенхауэр, специалист по латиноамериканским делам, настаивал, чтобы США поддерживали курс на мирное установление к югу от США демократических режимов, считая это наилучшим средством от коммунистической опасности{593}.
В то же время значительно более мощное влияние на президента оказывали республиканская «старая гвардия» в Конгрессе и братья Даллесы, убеждавшие его, что коммунистическое проникновение на континент происходит именно под видом борьбы за демократию и укрепление национальной независимости. Чуть ли не в каждом движении такого рода они видели (или лицемерно уверяли общественность, что видят) «руку Москвы», против которой необходимо вести бескомпромиссную борьбу, а иначе Западное полушарие будет для США потеряно. По отношению к Гватемале такая установка возобладала.
Гватемала – самая крупная по численности населения центральноамериканская страна, преимущественно сельскохозяйственная. Еще с конца XIX века началось проникновение в нее американского капитала, прежде всего «Юнайтед фрут компани», которая постепенно не только прибрала к рукам почти все банановые плантации, но и вкладывала капиталы в средства связи и транспорта, подчас ведя себя в стране по-хозяйски.
Развернувшееся после Второй мировой войны национальное движение привело к ликвидации диктаторского режима. В 1951 году было образовано демократическое правительство Хакобо Арбенса, которое провело законы о защите национальных природных ресурсов и приняло меры по ограничению деятельности «Юнайтед фрут».
Все попытки ЦРУ организовать в Гватемале переворот оказались неудачными. В связи с этим возникла идея внешнего вторжения. Эйзенхауэру и его помощникам путь переворота в сочетании с интервенцией представлялся более легким. Идеологическим обеспечением операции должны были служить антикоммунистические лозунги, которые активно поддерживали менеджеры «Юнайтед фрут». Президент компании К. Реймонд заявил: «Отныне речь будет идти не о конфликте между народом Гватемалы и “Юнайтед фрут”. Речь пойдет об угрозе со стороны коммунизма для собственности, безопасности и самой жизни Западного полушария»{594}.
Разработанный в конце 1953 года Госдепартаментом и ЦРУ и утвержденный президентом план включал три части: дипломатические и пропагандистские заявления об угрозе Гватемале со стороны «международного коммунизма»; подготовку вторжения с территории соседних государств – Гондураса и Никарагуа, правительства которых, были убеждены советники Эйзенхауэра, окажут содействие США; организацию приуроченных к вторжению внутренних выступлений.
Наряду со многими другими акциями дипломатическо-пропагандистского характера особо важную роль сыграло принятие 14 марта 1954 года X конференцией американских государств по инициативе делегации США «Декларации солидарности о сохранении политической целостности американских государств в условиях вмешательства международного коммунизма», фактически призывавшей к свержению правительства Гватемалы. Помимо представителей самой Гватемалы, против документа не проголосовал никто, воздержались лишь делегаты Мексики и Аргентины{595}.
Вторжение в Гватемалу с территории Гондураса осуществила группа оппозиционных военных во главе с полковником Кастильо Армасом, после неудачной попытки организовать переворот в марте 1953 года бежавшего за границу. Имеются свидетельства, что распоряжение о проведении операции было дано лично Эйзенхауэром{596}. 24 мая президент проинформировал лидеров Конгресса о намеченных в отношении Гватемалы шагах, включая блокаду ее побережья для недопущения ввоза оружия из других стран{597}.
Вторжение было начато 18 июня 1954 года. Однако вооруженные группы Армаса не смогли продвинуться вглубь страны, после первых столкновений с армейскими частями Гватемалы возвращались на территорию Гондураса. Единственным эффективным средством ведения военных действий были несколько устаревших самолетов, предоставленных Соединенными Штатами. Не встречая сопротивления, они подвергали бомбардировке столицу Гватемалы.
На совещании у Эйзенхауэра 22 июня А. Даллес сообщил о просьбе Армаса предоставить ему дополнительные самолеты, без которых, по словам директора ЦРУ, шансы мятежников равны нулю. По распоряжению президента Армасу были немедленно направлены из Никарагуа два более современных боевых самолета{598}. Бомбардировки сразу же резко усилились.
В этих условиях командование гватемальской армии потребовало отставки Арбенса, а 26 июня его поддержал посол США Джон Перифуа. Подразделение морской пехоты США, размещенное на Пуэрто-Рико, получило приказ быть готовым к высадке в Гватемале{599}.
Подчинившись требованию высших военных чинов и ультиматуму посла США, Арбенс, а затем и сменивший его полковник Карлос Диас ушли в отставку. Армас, прилетевший в столицу 3 июля на самолете, предоставленном США, вошел в состав образованной военной хунты, а позже, устранив соперников, провозгласил себя президентом страны. В следующие годы были ликвидированы проведенные его предшественником преобразования. Гватемала полностью возвратилась под опеку США{600}.
Через много лет в результате рассекречивания части архивов ЦРУ, посвященных операции в Гватемале (около 1400 листов текста), было признано, что X. Арбенс не был «тайным коммунистом», а подготовленный с участием ЦРУ переворот фактически являлся актом агрессии{601}.
Таковы были реалии холодной войны, в которой США под руководством своего президента действовали, во много раз преувеличивая угрозу «мирового коммунизма». Как признавал сам Эйзенхауэр, он, ранее заслуживший почет и уважение как руководитель союзных вооруженных сил, освобождавших Европу от гитлеризма, теперь в глазах значительной части мировой общественности, особенно политиков стран третьего мира, выглядел «злобным американцем». Для него стало разочарованием, «что люди в странах угнетенной части мира ненавидели, а не любили нас»{602}.
И все же тайные операции против Ирана и Гватемалы были для американской элиты успешными. За ними последовали два провала – прогремевший на весь мир скандал со сбитым над территорией СССР американским шпионским самолетом и неудачная операция по свержению режима Фиделя Кастро на Кубе. Но это было уже на закате президентства Эйзенхауэра и послужило (если послужило) уроком не ему, а его преемникам.