![](/files/books/160/oblozhka-knigi-eyzenhauer-245914.jpg)
Текст книги "Эйзенхауэр"
Автор книги: Георгий Чернявский
Соавторы: Лариса Дубова
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 37 страниц)
В период пребывания Эйзенхауэра в Колумбийском университете бизнесмены, политики, общественные деятели не прекращали попыток уговорить его всерьез заняться «служением отечеству». В каком качестве? Понятно было, что для такого всемирно известного деятеля, каким стал Эйзенхауэр (об этом вновь и вновь свидетельствовали переиздания его мемуаров, телевизионные передачи, отклики на них и т. д.), чуть ли не единственным вариантом должна была стать борьба за пост президента Соединенных Штатов.
После выборов 1948 года, на которых победил Трумэн, Дуайт всё внимательнее прислушивался к призывам вступить на политическую стезю, в своих симпатиях склоняясь к Республиканской партии, хотя он и не разделял некоторые из обычных требований «старой гвардии» этой партии, в частности склонность к изоляционизму или, по крайней мере, резкому сокращению вовлеченности США в мировые дела.
Дуайт всё более внимательно следил за дебатами в Конгрессе, за мировыми новостями. В его дневнике стали часто появляться записи, выражавшие его отношение к событиям. Пожалуй, наибольшее влияние на Эйзенхауэра с середины 1949 года начал оказывать Томас Дьюи, потерпевший поражение республиканский кандидат на президентский пост. Они стали регулярно встречаться, причем Дьюи убеждал собеседника, что тот является «общественным достоянием» и должен тщательно заботиться о своем политическом имидже, отдать себя «на службу всему народу». Дуайт отнекивался, но прислушивался к мнению Дьюи, активно поддерживаемому членами «банды».
Всё чаще Эйзенхауэр принимал приглашения выступить на собрании, позволял себе высказываться на политические темы. Выступая на съезде Американской ассоциации юристов в Сент-Луисе, штат Миссури, Дуайт призвал американцев идти по «среднему пути», объясняя с использованием военной терминологии, что «трусливые» предпочитают боковые действия, тогда как «храбрые» ведут борьбу в центре. Это была явная демагогия, которую юристы встретили прохладно{480}.
Очевидно, Эйзенхауэр пытался выражать свою позицию, но пока не умел. Он признавался своему другу Хазлетту, что «старому солдату» трудно построить выступление так, чтобы оно не было просто «бессвязным набором пустых банальностей и афоризмов»{481}.
Постепенно Дуайт учился избавляться от банальных высказываний или, по крайней мере, облекать их в оригинальную форму, а его афоризмы становились содержательными. Впрочем, и теперь далеко не все они нравились широкой аудитории. Выступая в штате Техас, он в ответ на требование слушателей высказаться по поводу необходимости резкого расширения социального законодательства неосторожно заявил: «Если американцы желают максимального государственного обеспечения, они должны отправиться в тюрьму»{482}, – добавив, что следует думать не только о том, чтобы не остаться голодными, уйдя на пенсию.
Эти заявления встретили резкую критику со стороны всех левых организаций, сторонников Демократической партии и даже некоторых республиканцев, высказывавшихся за расширение социального обеспечения граждан. Дуайт, скорее всего не совсем искренне, жаловался: «Я единственный человек в Соединенных Штатах, который лишен свободы слова»{483}. После этого он старался избегать неосторожных замечаний, которые могли вызвать недовольство широкой публики. Это свидетельствовало, что Эйзенхауэр всё более серьезно рассматривал себя в качестве «политического животного», относя это известное выражение Аристотеля к тем, кто не просто интересуется политикой, а стремится поставить общественную деятельность в центр своих занятий.
Вновь и вновь записывая в дневнике, что он не собирается непосредственно заниматься политикой, Дуайт всё чаще дополнял это утверждение оговоркой «если». Эти «если» были различными: то обозначали некие чрезвычайные обстоятельства, при которых отказ от вхождения в политику был бы равносилен нарушению долга; то связывались с аргументированными уговорами близких друзей (ими Дуайт теперь считал членов «банды»), которые могли его переубедить. Иначе говоря, Эйзенхауэр не рвался в политику, но был готов пойти навстречу, если окажется, что он политике необходим и что этого требуют от него те, с чьим мнением он считался.
За поведением и намерениями генерала внимательно следили американские спецслужбы. В декабре 1949 года директору Федерального бюро расследований Эдгару Гуверу поступило донесение, более или менее объективно отражавшее тогдашние настроения Дуайта, хотя и ошибочное в прогнозе: «Эйзенхауэр оказался для меня в какой-то степени загадкой, и я подозреваю, что причина в том, что он сам не знает, чего он хочет. Он хотел бы стать президентом, но не желает ничего делать, чтобы добиться номинации, потому что ему нравится роль старейшего государственного деятеля… И я думаю, что Эйзенхауэр позволит, чтобы его шанс ускользнул. Он не получит демократическую номинацию, потому что ее контролирует Трумэн, а если он будет баллотироваться как республиканец, я думаю, он будет разбит»{484}. Гувер внимательно ознакомился с этим донесением и разослал его копии своим помощникам{485}.
В 1950 году Соединенные Штаты впервые после окончания Второй мировой вступили в серьезный военный конфликт. В соответствии с решением Совета Безопасности ООН, голосование по которому было проведено в отсутствие советского представителя, США не только приняли участие в оказании военной помощи Южной Корее, против которой Северная Корея 25 июня начала агрессию, но фактически возглавили межнациональные вооруженные силы. В их состав вошли военные контингенты пятнадцати стран, но реально участвовали в военных действиях в Корее только США и Великобритания – остальные послали от батальона до бригады. 1 июля началась переброска в Корею 24-й американской дивизии, а 5 июля она вступила в бой. Вслед за ней прибывали новые и новые американские части. 7-го числа во главе войск ООН в Корее был поставлен генерал Макартур.
Вначале южнокорейские и американские войска терпели поражения. За полтора месяца противнику удалось занять столицу Южной Кореи Сеул и почти всю территорию страны. Однако прибытие новых американских сил позволило добиться перелома в войне. Макартур утвердил план десантной операции в глубоком тылу северокорейской армии в районе порта Инчхон, которая была осуществлена в середине сентября, привела к освобождению Сеула и отступлению северокорейской армии под угрозой окружения. В плен попали около сорока тысяч человек. Развивая успех, американское командование с согласия Трумэна продолжило военные действия к северу от 38-й параллели, по которой до начала войны проходила демаркационная линия между двумя корейскими государствами.
Многие авторы считают, что это была крупная политическая ошибка, ибо в глазах значительной части мира американцы из защитников страны, подвергшейся нападению, превратились в агрессора, спровоцировав этим вступление в войну Китайской Народной Республики. Вступившие в Корею войска именовались «отрядами народных добровольцев», но на самом деле являлись хорошо экипированной и опытной регулярной армией, вступившей в военные действия во второй половине октября. Военные действия шли с переменным успехом. Летом 1951 года начались переговоры о перемирии, которые то прерывались, то возобновлялись{486}.
Трумэн не счел нужным пригласить Эйзенхауэра для консультаций, тем не менее через три дня после начала войны генерал по своей инициативе отправился в Вашингтон, где встретился с рядом высших военных руководителей и был разочарован их нерешительностью и отсутствием вариативных планов ведения военных действий. В своем негодовании Эйзенхауэр не исключал даже применения в Корее атомного оружия (правда, сопроводил дневниковую запись об этом словами «не дай бог»){487}. Хотя биограф Эйзенхауэра замечает, что тот был в удобном положении, так как мог давать советы, не неся никакой ответственности{488}, это было не совсем верно. Стяжавший славу военачальник нес особую морально-политическую ответственность: неудачная рекомендация, в случае следования ей, могла умножить число жертв и нанести тягчайший удар по его авторитету в той области, в которой он считался общепризнанным экспертом.
Совершенно неожиданно некоторые деятели, связанные с Демократической партией и правительством, стали ставить первые неудачи американских войск в Корее, а затем и недостаточно успешные, по их мнению, наступательные действия ему в вину. Неполную подготовленность к ведению военных операций политики-демократы связывали с сокращением военного бюджета в предыдущие годы. Дуайт был вынужден защищаться, доказывая, что в качестве председателя Объединенного комитета начальников штабов занимался только распределением уже выделенных средств между родами войск{489}.
В сложившихся условиях Эйзенхауэр считал недопустимым для себя оставаться в должности президента университета – сказывались неудовлетворенность этой работой, главное, недовольство, что он, человек военный, остается в стороне от выработки решений, считавшихся в то время судьбоносными.
В определенном смысле ему повезло. 4 апреля 1949 года в Вашингтоне был подписан документ о создании Организации Североатлантического договора (North Atlantic Treaty Organization). В НАТО первоначально вошли десять европейских государств – Великобритания, Франция, Италия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Норвегия, Дания, Исландия, Португалия и два заокеанских – США и Канада. Естественно, Соединенные Штаты, наиболее мощная страна из числа новых союзников, играли ведущую роль в организации, хотя юридически все они были равноправны. Корейская война на некоторое время переместила центр внимания западных держав на Дальний Восток, но когда положение в регионе несколько стабилизировалось, американская администрация сконцентрировалась на укреплении североатлантической военно-политической организации.
Важнейшей составной частью ее должны были стать объединенные вооруженные силы, которые еще предстояло создать. Только через полтора года после образования НАТО союзники сообразили, что войсками должен кто-то командовать. Когда осенью 1950 года начались консультации глав союзных государств по этому поводу, прежде всего называлось имя Эйзенхауэра. Принимались во внимание важнейшие факторы: боевой опыт генерала, всего лишь за пять лет до этого успешно завершившего операцию против Германии на западном направлении, его хорошее знакомство с рядом глав государств и правительств стран – участниц НАТО, высочайшую популярность среди политиков и в самых широких общественных кругах европейских стран.
В конце октября 1950 года Трумэн пригласил Дуайта в Белый дом и официально предложил ему новый пост. Эйзенхауэр ответил точно так же, как при назначении на должность начальника штаба: «Я солдат и готов выполнять любые приказы моего начальства». Настаивал он только на одном: Верховный главнокомандующий, каковым являлся президент, должен отдать формальный приказ, не сообщая, что велись предварительные переговоры{490}. Эта оговорка была, видимо, связана с тем, что Дуайт не хотел, чтобы возникла видимость, будто он «выпросил» новый пост. После согласования кандидатуры на высшем уровне 15 декабря было опубликовано сообщение о назначении генерала Эйзенхауэра главнокомандующим объединенными вооруженными силами Организации Североатлантического договора и одновременно командующим американскими вооруженными силами в Европе. Официальное коммюнике по этому поводу напечатали газеты всех стран мира.
Дуайт был горд новым назначением, не просто избавлявшим его от университетской скуки, а ставившим в центр международных событий. Он писал сыну: «Я считаю эту работу наиболее важной во всём мире»{491}.
На первый взгляд эти слова могут удивить, ведь в атлантической зоне «горячей» войны не было – военные действия шли только на Дальнем Востоке. Но в западных правительственных кругах и среди военных было широко распространено мнение, что, нарушив атомную монополию США, овладев атомным оружием, СССР может решиться на «западноевропейский поход». Об этом доносила американская разведка, на эту же мысль наводили экономические (огосударствление экономики) и политические (фактическая ликвидация многопартийности) преобразования в странах Центральной и Юго-Восточной Европы. В западных военных кругах обсуждались вопросы ведения войны против СССР и стран «народной демократии», не исключалась и возможность нанесения превентивного ядерного удара по жизненно важным советским центрам.
Разместив свою новую штаб-квартиру в Париже, Эйзенхауэр приступил к созданию объединенных вооруженных сил. Задача была очень сложной. Необходимо было прежде всего решить принципиальный вопрос, будут ли эти силы представлять собой интегрированную армию, состоящую из национальных соединений, или самостоятельные подразделения отдельных государств под общим командованием. Оба варианта имели свои преимущества и недостатки.
В первом случае в распоряжении Эйзенхауэра должна была находиться армия, неуклонно следующая его распоряжениям, с унифицированным вооружением, единой логистикой и другими преимуществами полной интеграции. Однако это означало, что члены НАТО выделят в его распоряжение только часть своих вооруженных сил, возникнет неизбежный торг между правительствами, а фактически объединенной армией станут именоваться американские вооруженные силы в Европе. Такое решение резко критиковала значительная часть депутатов Конгресса. Влиятельный республиканский сенатор Роберт Тафт, в свое время один из главных оппонентов «нового курса» Рузвельта, возражал даже против пребывания в Западной Германии в мирное время двух американских дивизий. Помимо этого было ясно, что невозможно противостоять СССР без участия в объединенных силах германской армии. Между тем Федеративная Республика Германия не являлась членом НАТО. Против ее принятия в блок и тем более против возрождения германских вооруженных сил резко возражали широкие круги европейских стран, особенно Франции. Эйзенхауэру предстояло убедить не только военачальников западных держав, но и их правительства, что Западная Германия теперь является не врагом, а союзником.
Вторым вариантом создания армии НАТО являлось сохранение в каждой стране вооруженных сил под общим командованием, имеющим ограниченные полномочия, ибо национальные армии подчинялись прежде всего собственным правительствам. Вспоминая опыт Второй мировой войны, Эйзенхауэр отлично понимал, насколько сложно в этом случае будет обеспечить единство планов и действий. Но главным преимуществом этого варианта являлось включение в состав объединенных сил армий всех стран-участниц в полном составе.
С учетом этого обстоятельства, а также перспективы вступления в НАТО Западной Германии и воссоздания ее вооруженных сил Эйзенхауэр после консультаций пришел к выводу, что второй вариант более предпочтителен. К нему склонялись и главы европейских союзных стран, но президент Трумэн всё не мог принять решение. Эйзенхауэр, весьма критично относившийся к президенту, записал в дневнике за месяц до объявления о своем назначении: «Бедный [Трумэн] – в общем неплохой человек, который, как выяснилось во время шторма, не умеет плавать… Если бы только его мудрость соответствовала его добрым намерениям»{492}.
Эйзенхауэр приступил к исполнению обязанностей главнокомандующего вооруженными силами НАТО 1 января 1951 года. Этот пост он занимал недолго – до конца мая 1952-го.
Начал он с посещения столиц всех стран – членов НАТО. За ним последовало первое заседание командования НАТО, в состав которого в соответствии с планом Эйзенхауэра (одобренным главами всех государств-членов) вошли командующие вооруженными силами отдельных стран, а от США еще и представители родов войск (как мы помним, Эйзенхауэр являлся по совместительству командующим американскими войсками в Европе). Вооруженные силы США формально были включены в объединенную армию в полном составе, но фактически в распоряжении объединенного командования находились только дивизии, располагавшиеся в Европе.
Первое заседание командования завершилось скандалом. Командующий американскими военно-воздушными силами в Европе генерал Лорис Норстед (в 1956 году стал главнокомандующим силами НАТО) вспоминал, что, слушая жалобы представителей европейских стран, «генерал Эйзенхауэр становился всё более недоволен таким крайне отрицательным подходом и в конце концов просто грохнул кулаком по столу, его лицо покраснело, и он воскликнул голосом, который, наверное, был слышен двумя или тремя этажами ниже: “Я знаю об этих недостатках, но я сам занимаюсь ими, и вы также должны этим заниматься. Давайте теперь действовать!”». «Вслед за этими словами, – свидетельствует Норстед, – он еще раз стукнул по столу и вышел. Просто повернулся, не сказав более ни слова, и вышел. И, поверьте мне, настроение изменилось. Сразу возникла атмосфера решимости – мы это сделаем»{493}. Можно усомниться в том, что настроение изменилось немедленно, но, безусловно, Эйзенхауэр своим авторитетом оказал влияние на чувства и намерения подчиненных и коллег.
Менее чем через месяц после назначения Эйзенхауэра вызвали на родину для отчета перед Конгрессом. Конечно, такой отчет был слишком поспешным, но возражать законодательному органу не принято. Несколько дней Дуайт работал над текстом речи, с которой выступил на объединенном заседании палаты представителей и сената 1 февраля. Основной смысл выступления состоял в том, что западноевропейские государства слишком слабы, чтобы защищать себя самостоятельно, но готовы внести посильный вклад при условии надежной американской помощи. Когда войска НАТО будут укомплектованы, они составят 40 дивизий, из которых только шесть будут направлены в Европу из США.
В завершение доклада Эйзенхауэр остановился на самом больном вопросе – о возрождении западногерманских вооруженных сил. Он весьма ловко повернул проблему в наиболее безопасную сторону, заявив: «Западноевропейская ситуация не будет стабильной до тех пор, пока Германия не станет достойным, уважаемым членом [союза], вносящим в него свой определенный вклад»{494}.
Выступление получило положительные отклики в прессе. Аналогичной была и реакция Конгресса – через два месяца он одобрил дополнительную отправку в Европу четырех американских дивизий.
Возвратившись в Европу, Дуайт приложил максимум усилий, чтобы обеспечить необходимый вклад европейских стран в военные структуры НАТО. Он вновь и вновь убеждал высших государственных деятелей и военных, что «мы (США. – Г. Ч., Л. Д.) не можем быть современным Римом, гарантирующим незыблемость дальних рубежей нашими легионами» и в перспективе американские войска должны будут возвратиться на родину, а европейским государствам предстоит самостоятельно оберегать свои границы{495}.
Эйзенхауэр вновь и вновь настаивал, что Соединенные Штаты должны будут постепенно сокращать свое военное присутствие в европейских и других странах в связи с увеличением ответственности этих стран за собственную безопасность и с необходимостью сокращения военных расходов, сохранения сбалансированного национального бюджета США. Он сравнивал бюджетный дефицит с наркоманией: каждая доза наркотика усиливает зависимость от следующей дозы{496}.
Именно в таком духе была выдержана первая речь Эйзенхауэра, произнесенная в Нормандии 6 июня 1951 года, в седьмую годовщину высадки союзных войск, транслировавшаяся на всю Западную Европу. Дуайт завершил ее словами: «Никогда вновь на этих берегах не должна вестись кампания по освобождению»{497}.
Хотя эти слова показались большинству слушателей намеком на необходимость предотвращения захвата Западной Европы Советским Союзом, Эйзенхауэр, став однозначным сторонником холодной войны, занимал в ней относительно умеренные позиции. В частности, в дискуссиях по поводу возможности нанесения упреждающего атомного удара по СССР он твердо занимал отрицательную позицию, объясняя ее не только политическими и моральными, но также чисто практическими соображениями. Он подчеркивал, что в современных условиях нанести внезапный удар невозможно, что СССР в состоянии ответить ударом по основным центрам Западной Европы и, возможно, США. Даже если американские бомбы были бы сброшены на Москву, как-то написал Эйзенхауэр, Советская армия будет в состоянии овладеть всей Европой{498}.
Более того, он высказывал мысль о социально-политической опасности монопольного владения оружием массового уничтожения. Он писал президенту компании «Дженерал моторе» Чарлзу Уилсону: «Ни одному человеку, который ясно не понимает, что между национальной безопасностью и национальной ответственностью существует взаимозависимость и что постоянное сохранение сокрушающего преимущества военной силы в конце концов приведет к диктатуре, не может быть доверен никакой ответственный пост в нашей стране»{499}.
Такого рода заявления в большей или меньшей степени соответствовали настроениям широких кругов американского общества, в первую очередь предпринимателей, связанных с Республиканской партией, которые настаивали на сокращении программ иностранной помощи, на сохранении сбалансированного бюджета и крайне опасались бюджетного дефицита и инфляции, полагая, что они могут привести к тяжелому экономическому кризису. Более того, республиканская «старая гвардия», ранее занимавшая воинственные изоляционистские позиции, в новых условиях, когда США превратились в самую мощную державу капиталистического мира, от помощи которой во многом зависели страны не только Запада, но и Востока, стала более «интернационалистской», по вопросу о зарубежных обязательствах США значительно приблизилась к умеренной позиции Эйзенхауэра. Высказываясь по глобальным проблемам современного мира, главнокомандующий силами НАТО проявлял себя всё более зрелым политиком, выходя далеко за пределы своей служебной ответственности.