![](/files/books/160/oblozhka-knigi-eyzenhauer-245914.jpg)
Текст книги "Эйзенхауэр"
Автор книги: Георгий Чернявский
Соавторы: Лариса Дубова
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 37 страниц)
Хрущев осознавал огромное преимущество США в области современных вооружений, но, подобно американскому партнеру, понимал, что в данном случае количественная разница не имеет существенного значения. И во время поездки по стране, и при общении с президентом он видел, что американцы боялись Советского Союза ничуть не меньше, чем в СССР боялись нападения из-за океана. Эйзенхауэр говорил советскому лидеру, что очень боится и не хочет войны{800}. Позже в мемуарах Хрущева появилась запись о взаимных признаниях по поводу давления военных с целью увеличения военных расходов: «Эйзенхауэр предложил: “А давайте договоримся, что ни вы, ни я в будущем не станем давать деньги на такие проекты. Зачем нам сталкиваться лбами?” Я ему: “Это наша мечта. Мы всегда хотели этого, и если бы смогли договориться по данному вопросу, то как облегченно вздохнули бы все народы”»{801}. Стороны согласились с необходимостью заключить соглашение о «разумном сокращении вооружений»{802}.
Лидеры СССР и США договорились, что в следующем году состоится встреча глав четырех держав в Париже (предварительно Эйзенхауэр заручился согласием де Голля и Макмиллана), после чего Эйзенхауэр посетит Советский Союз. 27 сентября после пышного приема в советском посольстве Хрущев вылетел в Москву.
Хотя результаты встречи не были зафиксированы в каких-либо соглашениях, они были впечатляющими. Политические наблюдатели обращали внимание, как изменился тон советской пропаганды непосредственно после американской встречи. В СССР был издан объемистый, богато иллюстрированный том «Лицом к лицу с Америкой», подготовленный коллективом авторов во главе с только что назначенным на должность главного редактора газеты «Известия» зятем Хрущева, талантливым журналистом А.И. Аджубеем. Поскольку другие авторы являлись чиновниками от идеологии, можно полагать, что книга была написана именно Аджубеем, а остальные лишь поучаствовали своими фрагментами или исправлениями. Тон книги был в целом весьма дружественным по отношению к США, американскому народу и тем более к его президенту. Правда, по поводу одной фотографии, на которой были изображены обнимающиеся руководители двух государств с лысинами и четко прорисованными ушами, кухонные острословы говорили, что ее следует назвать «Задница с ушами».
![](i_006.jpg)
«Как раз теперь возникает вопрос, каков будет этот мир». Карикатура Г.Л. Блока. 19 января 1960 г.
В любом случае поездка Хрущева, его встречи с Эйзенхауэром содействовали разрядке напряженности во взаимоотношениях СССР не только с США, но и с другими западными державами. Совершенно неожиданно советский лидер отправил отставному британскому премьеру Черчиллю поздравление с 85-летием, особенно если учитывать, что знаменитого британца с 1946 года клеймили в СССР как главного поджигателя новой войны{803}.
Полет «У-2» и срыв совещания в верхах
И генералы, и промышленники продолжали настаивать на увеличении военных расходов, и это также играло на руку демократам. Лидерам Конгресса президент жаловался, иногда даже преувеличивая реальную опасность: «Я не терплю произносить это слово, но подчас такой поступок чертовски близок к измене!»{804}
Будучи убежден, что США превосходят СССР в области современных стратегических вооружений, Эйзенхауэр всё же считал необходимым иметь новые и новые доказательства. А главным средством их добывания являлась воздушная разведка. В США ускоренно конструировались разведывательные спутники, но это пока были только проекты, которые Эйзенхауэр всячески поощрял, но реально ускорить их внедрение в практику был не в состоянии.
Еще в марте 1955 года командование военно-воздушных сил США заказало частным фирмам разработку спутника для непрерывного наблюдения за «предварительно выбранными областями земли» с целью определения готовности потенциального противника к войне{805}. 28 февраля 1959 года был запущен первый спутник-фоторазведчик «Корона», который должен был вести наблюдение над территориями СССР и Китая. Фотографии возвращались на землю в спускаемой капсуле. Но траектория полета спутника не удовлетворяла разведывательные органы, а качество снимков было плохим.
Президент решил возобновить ранее запрещенные им единичные полеты над советской территорией пилотируемых самолетов «У-2». Высшее военное командование заверило его, что даже если самолет будет сбит авиацией или ракетами, никакой опасности попадания улик в руки советских властей нет: под сиденьем летчика заложен мощный заряд взрывчатки, который в случае необходимости превратит машину со всем ее содержимым в пыль и прах. При этом, правда, оно не сообщило Эйзенхауэру, что у пилота «У-2» есть парашют, по сути, обманув своего президента.
И всё же в начале 1960 года, когда стало ясно, что встреча на высшем уровне в Париже приобретает благоприятную перспективу, президент вновь запретил полеты, правда, не исключая возможности еще одного-двух по его особому разрешению.
Эйзенхауэр относился к разведывательным полетам с крайней осторожностью. О них знал ограниченный круг лиц, непосредственно занимавшихся этой работой. До сведения политиков программа «У-2» не доводилась. Достаточно сказать, что в Белом доме о возобновлении и прекращении полетов знали, помимо самого президента, только помощник по национальной безопасности и одновременно офицер связи с Военным министерством полковник Эндрю Гудпейстер и его заместитель Джон Эйзенхауэр (он работал в штате отца с 1957 года, причем основной его задачей было ознакомление президента с текущими данными разведки). Поэтому сообщение «Нью-Йорк таймс», что американцам известно о строительстве советской ракетной базы в горах Средней Азии, стало для Дуайта неприятной неожиданностью. В мемуарах Д. Кистяковского читаем: «Президент был крайне зол и долго говорил о том, что у некоторых людей отсутствует лояльность по отношению к собственной стране»{806}.
Зато у других людей лояльность, казалось, переливалась через край. В ответ на заявления президента о готовности прекратить ядерные испытания были устроены слушания в Конгрессе, на которых именитый ученый Э. Теллер убеждал законодателей, что имеющиеся системы контроля не вполне надежны, а русские в любом случае найдут способы обмануть доверчивых западных политиков и военных и продолжат совершенствование ядерного оружия. Он использовал почти неотразимый аргумент – что испытания необходимы для подготовки использования ядерной энергии в мирных целях. Теллер выдвигал самые экстравагантные проекты – аккумуляции тепла в подземных пещерах с помощью ядерного взрыва, создания крупной гавани в северной части Аляски, пробивания огромных тоннелей через горные массивы и т. п. При рассмотрении оказывалось, что все эти проекты либо нереализуемы, либо крайне невыгодны экономически. Но к его мнению прислушивались конгрессмены, военные и, что особенно беспокоило Эйзенхауэра, руководство ЦРУ.
Заявляя, что на карте СССР для разведки остается немало белых пятен, ЦРУ требовало увеличения числа разведывательных полетов. На совещании у президента 2 февраля 1960 года А. Даллес с помощниками буквально вступили с ним в бой. Эйзенхауэр настаивал, что данные о советских ракетах, предоставленные Хрущевым во время встречи в Кэмп-Дэвиде, верны, поскольку подтверждаются снимками с самолетов «У-2». Он опасался, что его репутация пострадает, если как раз во время подготовки четырехсторонней встречи на высшем уровне один из самолетов-шпионов потерпит крушение «и его могут представить на обозрение в Москве»{807}. И – как в воду глядел.
Разведчики, однако, смогли убедить президента дать разрешение на дополнительный полет. Он был осуществлен 9 апреля пилотом Бобом Эриксоном и завершился благополучно, хотя советские радары засекли самолет и попытались сбить ракетами класса «земля – воздух». Удалось заснять Семипалатинский ядерный полигон, авиабазу стратегических бомбардировщиков возле Сары-Шагана, ракетный полигон Тюратам (будущий космодром Байконур){808}. Снимки показали, что в «подозрительных» районах СССР не осуществляется строительство новых пусковых ракетных установок. Но обследованы были не все такие районы, и ЦРУ запросило разрешения на еще один полет. Эйзенхауэр дал согласие при условии, что он будет проведен в течение ближайших двух недель. Поскольку за это время осуществить полет не удалось из-за облачной погоды, разрешение было продлено до 1 мая. Президент заявил руководителям разведки, что после этой даты (о том, что этот день является в СССР одним из главных государственных праздников, ему не напомнили) не должна осуществляться ни одна операция, так как она будет восприниматься как провокация перед конференцией на высшем уровне{809}.
Погода улучшилась именно 1 мая. В это утро с американской авиабазы в Пешаваре (Пакистан)[20]20
В американском официальном сообщении, появившемся через несколько дней после того как самолет был сбит, говорилось о потерянном метеорологическом самолете, вылетевшем с аэродрома в Турции.
[Закрыть] в воздух поднялся опытный пилот Фрэнсис Гэри Пауэре, совершавший на «У-2» уже 28-й полет. Самолет летел на высоте более 18 километров со скоростью 720–780 километров в час. После вторжения в воздушное пространство СССР к югу от Кировабада летчик вновь сделал снимки полигона Тюратам, а затем направился в сторону Свердловска, чтобы фотографировать завод, выпускавший оружейный плутоний. Удалось снять заводские объекты, после чего за самолетом началась охота. Сбить его истребителями не удалось из-за большой высоты полета. Затем в сторону самолета начали запускать ракеты. В цель попала только одна, но и этого было достаточно: ракета поразила двигатель и хвостовое оперение, после чего самолет начал падать. Пилот, в нарушение приказа предупрежденный, что кресло-катапульта в случае катастрофы должно было взорваться, на высоте пяти километров выпрыгнул с парашютом{810}.
Пауэре приземлился у деревни Косулино и был задержан местными жителями. Вскоре неподалеку были найдены остатки сбитого самолета. У летчика обнаружили инструкцию по выживанию, фотодокументы, острый нож, пистолет с длинным стволом и глушителем, а также несколько золотых часов, пять тысяч рублей и записку: «Я американец и не говорю по-русски. Мне нужны пища, убежище и помощь. Если вы мне поможете, вас наградят за это». Была также найдена иголка в тайном отверстии полой монеты с дозой смертельного яда{811}.
Можно предположить, что эти противоречия – якобы обязательная гибель и парашют, взрывчатка под креслом и извещение пилота о ней, игла со смертельным ядом и записка о помощи за вознаграждение – были связаны с тем, что полеты «У-2» были совместным проектом ЦРУ и Министерства обороны, при этом левая рука не знала, чем занимается правая. И уж явно не всё в порядке было в ведомстве Даллеса, что вскоре проявилось в провале высадки на Кубу отрядов эмигрантов. Пока же, после случившегося с самолетом-шпионом, началась опасная политическая игра, в которой обе стороны явно не проявили политической мудрости, разом разрушив доверие, с трудом сложившееся в результате переговоров Эйзенхауэра с Хрущевым.
Примерно в полдень Гудпейстер доложил Эйзенхауэру о только что полученном сообщении: один из разведывательных самолетов не выходит на связь, возможно, он погиб. Дуайт особенно не встревожился. Человек военный, он привык к тому, что боевые дела (а разведку он воспринимал именно так) сопряжены с опасностью для жизни. Президент распорядился, ничего не предпринимая, ожидать развития событий{812}.
Ситуация прояснилась 5 мая, когда Н.С. Хрущев, выступая на сессии Верховного Совета СССР, заявил об уничтожении американского шпионского самолета, совершившего «агрессивную провокацию», осуществив «бандитский полет» вглубь территории СССР, да еще и в день всенародного праздника. Хрущев, впрочем, оставлял Эйзенхауэру лазейку, предположив, что американские милитаристы действовали в обход президента{813}.
Однако для Эйзенхауэра этот шанс сохранить лицо был унизительным и потому совершенно неприемлемым. Президент мог дать другие объяснения, но все они требовали признания факта полетов самолетов-разведчиков и, стало быть, ставили под угрозу возможность встречи в Париже. Все надежды были на то, что самолет уничтожен, а летчик погиб. В тот же день Эйзенхауэр одобрил текст заявления руководства НАСА: «Один из самолетов НАСА типа “У-2”, которые используются в долгосрочной программе изучения метеорологических условий на большой высоте, пропал без вести после сообщения 1 мая из района над озером Ван в Турции о трудностях с кислородом»{814}.
Тем временем Хрущев продолжал игру в кошки-мышки.
6 мая в советских газетах были опубликованы фото остатков самолета. Но на самом деле это был другой самолет, что немедленно с торжеством раскрыли американские службы, опубликовав обширные комментарии. В подобном же духе было выдержано и сообщение от имени президента. Наконец
7 мая Хрущев раскрыл карты, выставив недавнего собеседника на посмешище всему миру: на продолжавшейся сессии Верховного Совета он объявил, что летчик и обломки его самолета находятся в руках советских властей. Его речь с саркастическими ремарками по адресу солгавшего американского президента сопровождалась выкриками «Бандиты!» и «Позор!»{815}. Вслед за этим была проведена пресс-конференция, на которой представлены Пауэре и части сбитого самолета.
Военные и политические советники давали Эйзенхауэру различные рекомендации, как ему сохранить доброе имя. С одной стороны, он стремился как можно дальше дистанцироваться от инцидента, но, с другой стороны, отлично понимал, что, действуя таким образом, продемонстрирует, что не владеет важнейшими инструментами власти, связанными с национальной безопасностью. 7–8 мая последовали противоречивые заявления Госдепартамента и Пентагона. Им не верили, американская столица была в замешательстве. Д. Рестон писал по этому поводу: «Столица выглядит печальной, сбитой с толку в водовороте обвинений по адресу администрации в некомпетентности и недобросовестности… США поймали, когда они занимались шпионажем над СССР, а затем попытались скрыть это, выпустив вводящие в заблуждение официальные заявления»{816}.
Эйзенхауэр, угнетенный тем, как его подставили разведчики и военные, даже заявил Энн Уитмен, что хотел бы уйти в отставку{817}. Однако здравый смысл взял верх. Эйзенхауэр твердо решил, что не воспользуется той лазейкой, которую несколько раз фактически предлагал ему Хрущев: признать, что разведывательные полеты совершались без его ведома, и в той или иной форме принести извинения. Чтобы сделать отступление Дуайта не столь унизительным, Никита Сергеевич даже упомянул, что КГБ иногда предпринимает такие действия, о которых он ничего не знает.
Одиннадцатого мая Эйзенхауэр провел пресс-конференцию. Но это не была обычная встреча с прессой. Ответы на вопросы президент предварил чтением заявления, что выступления Хрущева по поводу полета невооруженного самолета «только отражают фетиш секретности». Но главным в этом документе было указание, что разведка является «неприятной, но жизненной необходимостью»{818}.
Тем самым впервые в истории высшим государственным деятелем было признано, что его страна занимается шпионской деятельностью, что он осведомлен о ней, одобряет ее и руководит ею. Таким образом, было снято лицемерное табу, что, в свою очередь, давало возможность и другим странам, в том числе СССР, признать факт, что разведка является естественной функцией любого государства. Именно после этого заявления Эйзенхауэра в СССР были рассекречены имена советских разведчиков периода Второй мировой войны, в том числе Рихарда Зорге. Правда, соответствующие органы еще четыре года воздерживались от широкого признания существования советской разведывательной сети, но в конце концов добро было дано. 4 сентября 1964 года в «Правде» и «Известиях» появились первые статьи о Зорге, а затем литература, фильмы и даже песни и оперы о советских разведчиках полились рекой. В известном смысле читатели, зрители и слушатели могут быть благодарны за это американскому президенту Эйзенхауэру[21]21
Политический обозреватель «Правды» В. Маевский рассказывал, что летом 1964 года после просмотра на даче французского фильма «Кто вы, доктор Зорге?» Хрущев задумчиво произнес: «А разумно ли мы поступаем, что открещиваемся от такого выдающегося разведчика?» (Российская газета. 2007. 13 июля).
[Закрыть].
На пресс-конференции 11 мая Дуайта спросили, как обстоит дело со встречей в верхах и собирается ли он совершить поездку в СССР. На оба вопроса он ответил положительно. Но в действительности перспективы того и другого стали сомнительными. Хрущев в заявлениях каждый день настаивал, чтобы американский президент принес ему личные извинения и дал гарантии, что разведывательные полеты осуществляться не будут. Хотя Эйзенхауэр действительно не собирался их проводить, такая гарантия, да еще вместе с извинениями, представлялась ему новым унижением.
Тем временем советские спутники по несколько раз в день облетали территорию США, а их автоматические фотокамеры делали тысячи снимков. Это, разумеется, не был шпионаж в полном смысле слова, так как фотографировались случайные объекты, детали которых распознать было невозможно. Тем не менее эти действия рассматривались США как несанкционированное вторжение в американское пространство (вопросы, где заканчивается воздушное и начинается космическое пространство, каков юридический статус космоса над территорией страны, были совершенно новыми для международного права).
Четырнадцатого мая Эйзенхауэр прилетел в Париж на конференцию в верхах. На встрече с де Голлем и Макмилланом он узнал, что прибывший перед ним Хрущев представил обширное заявление, где говорилось, что если президент США не осудит шпионские полеты, не накажет виновников и не даст гарантии не повторять таких действий в будущем, СССР откажется от участия в конференции. Эйзенхауэр проявил ожидаемую твердость, заявив: «Надеюсь, никто не надеется, что я намерен ползти на коленях к Хрущеву». Когда де Голль упомянул, что в разговоре с ним Хрущев завел речь об американских военных базах в Турции и Японии, на которых базируются самолеты «У-2» и по которым СССР мог бы нанести ракетный удар, Эйзенхауэр мрачно ответил: «Ракеты могут лететь в обоих направлениях»{819}.
Президент США не знал, что Хрущев не только требовал сатисфакции, но и привез в Париж ряд конструктивных предложений по смягчению напряженности. Тогдашний советник Хрущева Ф.М. Бурлацкий отмечает: «Накануне встречи Хрущева с Эйзенхауэром был подготовлен целый пакет важных предложений… Я до сих пор убежден, что если бы они целиком или даже частично были приняты, удалось бы избежать в последующем и Берлинского, и Карибского кризисов, и нового ужасающего витка гонки вооружений. Когда я думаю об этом эпизоде, меня больше всего мучает мысль о политике как о кладбище утраченных возможностей»{820}.
Выдвигая свои предварительные требования, Хрущев сознательно вел дело к срыву конференции. Обида на американского президента, чувство уязвленного достоинства у него возобладали – точно так же, как у его партнера. Ближе к истине был А.И. Микоян: «Хрущев опять “похоронил разрядку”, раздув инцидент с самолетом-разведчиком “У-2”. Так нельзя было поступать с Эйзенхауэром. Тот честно взял на себя ответственность, хотя мог бы этого и не делать. Сама поездка Хрущева в США в сентябре 1959 г. давала хороший старт разрядке, и ответный визит Эйзенхауэра в 1960 г. закрепил бы эту тенденцию ввиду большого авторитета Эйзенхауэра в США, у нас и во всём мире. Другим в Америке было бы нелегко повернуть обратно после него»{821}.
Утром 16 мая де Голль в качестве хозяина открыл конференцию глав четырех государств. Едва он окончил краткую вступительную речь, намереваясь дать первое слово Эйзенхауэру (об этом было предварительно договорено – американский президент собирался ответить на хрущевский меморандум), Никита Сергеевич поднялся и потребовал слова. Де Голль взглянул на Эйзенхауэра, который кивком головы выразил согласие. Начав обличительную речь, советский премьер стал говорить всё громче, будто выступал перед огромным скоплением людей. Де Голль, повернувшись к советскому переводчику, произнес: «В этом помещении отличная акустика, мы все хорошо слышим председателя, ему нет смысла повышать голос», – и повторил то же своему переводчику. Оба переводчика, каждый по-своему, перевели Хрущеву слова французского президента. Чуть понизив тон, Хрущев продолжил речь, завершив ее заявлением, что в «создавшейся обстановке советские люди не смогут принять президента США с должным гостеприимством», то есть аннулировал визит Эйзенхауэра в СССР.
Выступивший затем американский президент ограничился кратким замечанием, что советскому премьеру не надо было говорить так долго, чтобы взять назад свое приглашение{822}.
Хрущев и его советники поднялись с мест и направились к дверям. Парижская конференция в верхах завершилась, так и не начав работу. Отношения США и СССР вновь обострились, начался новый виток гонки вооружений, расхлебывать последствия которого пришлось вместе с Хрущевым уже президенту Кеннеди.
Правда, в президентство Эйзенхауэра Хрущев еще раз побывал в США (только в Нью-Йорке) в сентябре – октябре 1960 года в качестве главы советской делегации на XV сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Советский лидер произнес большую речь о предоставлении независимости колониальным народам и о разоружении, а также выступал еще несколько раз по различным поводам. На одном из заседаний Хрущев, недовольный обсуждением венгерского вопроса, поставил свою туфлю на стол с «угрозой» постучать в знак протеста. Инцидент был раздут и американской, и советской прессой, а зять Хрущева изобразил эпизод как акт решительной борьбы против империализма{823}. Эйзенхауэр 22 сентября ограничился краткой речью, в основном посвященной помощи освободившимся от колониализма странам Африки, и лишь в двух словах затронул проблемы разоружения и освоения космоса{824}.
Личные отношения между американским и советским лидерами достигли к этому времени такой степени неприязни, что Эйзенхауэр не только отказался на этот раз встретиться с Хрущевым, но после раздутого инцидента с ботинком даже заявил в сердцах госсекретарю Гертеру, что если бы обладал полнотой власти, «нанес бы удар по России, пока Хрущев находится в Нью-Йорке»{825}. Однако американские президенты такой властью не обладают, да и сказано было лишь для красного словца.
На такой негативной, хотя и поверхностной ноте завершились американо-советские отношения в президентство Эйзенхауэра. Тем не менее нужно подчеркнуть, что именно в период его пребывания на посту президента была предпринята первая попытка международной разрядки, заложены первые камни в основание того комплекса договоров и соглашений, которые были заключены между США и СССР при его преемниках.