![](/files/books/160/oblozhka-knigi-eyzenhauer-245914.jpg)
Текст книги "Эйзенхауэр"
Автор книги: Георгий Чернявский
Соавторы: Лариса Дубова
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 37 страниц)
Более того, в мае 1946 года Эйзенхауэр побывал в Токио. Макартур устроил ему пышную встречу. А вечером произошла довольно смешная сцена. Оба генерала уговаривали друг друга выставить свою кандидатуру на предстоявших в 1948 году выборах президента. Было ясно, что речь шла о кандидатуре от Республиканской партии, так как бесспорным главным кандидатом от демократов уже являлся действующий президент. У Дуайта сложилось впечатление, что Макартур ожидал от гостя обещания активно поддержать его выдвижение, однако соответствующие слова произнесены не были{429}. Любопытно, что за всеми этими хлопотами как-то забылась главная цель визита – уговорить Макартура сократить темп демобилизации.
В качестве начальника штаба американской армии Эйзенхауэру пришлось вплотную заняться проблемой атомного оружия. По этому вопросу между ним и Трумэном возникли разногласия. Дуайт называл атомную бомбу «дьявольским изобретением» и считал необходимым передать контроль над страшным оружием Организации Объединенных Наций, решительно не соглашаясь с распространенными суждениями, что США не должны колебаться в его применении при первой же необходимости. Саму проблему он рассматривал как с чисто военной, так и с моральной точки зрения, однако призывал видеть тесную связь между обеими сторонами. Полагая, что наличие атомного оружия отнюдь не устраняет необходимости обычных средств ведения войны (ведь вслед за ядерными взрывами по территории противника должны двигаться пехота и танки), он считал применение оружия, которое убивает огромные массы мирного населения, в принципе недопустимым. По его мнению, утверждения, что монополия США на атомное оружие способна предотвратить войны, были наивны. Уже в то время он достаточно прозорливо высказывался: «Я решительно порицаю неряшливые и иногда просто злорадные разговоры по поводу степени безопасности, обеспечиваемой оружием, которое может за ночь уничтожить миллионы»{430}.
Однако в рассуждениях и оценках Эйзенхауэра были и другие резоны относиться к проблеме атомного оружия значительно серьезнее, чем демонстрировали не только пресса и выступления политиков второго ранга, но и первоначальный курс Трумэна и его ближайших советников. Выражением такого курса стал план Ачесона—Лилиенталя, предусматривавший, что США передадут контроль над атомным оружием ООН, но не сразу, а через неопределенное время, путем создания международного органа для осуществления всей деятельности, связанной с атомной энергией, вплоть до владения заводами, мировыми запасами урана, проведения научно-исследовательских работ и т. д.
Один из авторов плана, тогдашний заместитель госсекретаря США Дин Ачесон (второй, Дэвид Лилиенталь, был председателем американской комиссии по атомной энергии) исходил из того, что полная его реализация займет пять-шесть лет. План с дополнениями и исправлениями, внесенными в него представителем США в комиссии ООН по атомной энергии Б. Барухом, был представлен на рассмотрение международной организации 14 июня 1946 года.
Эйзенхауэр был убежден, что советская сторона ни в коем случае не примет этот план, сочтя его попыткой при помощи международного соглашения сохранить монополию США на владение атомным оружием и ввести контроль над работами в этой области в других странах, прежде всего в СССР. Действительно, именно так он и был воспринят{431}.
Правда, сведения, поступавшие из США от советских разведчиков, не всегда были достоверными. Кроме того, как пишет современный российский исследователь, «периодически высказываемое Сталиным, Молотовым, Берией и другими членами Политбюро недоверие к представленной разведками информации и раздражение, которое они не скрывали в тех случаях, когда эти сведения противоречили их представлениям и оценкам ситуации, побуждали руководителей ГРУ… скрывать неприятные сообщения и факты или оценивать их как “недостаточно проверенные”»{432}. Тем не менее получаемая информация побуждала к ускорению собственных работ в этой области, а потому Эйзенхауэр на основании многочисленных разведданных об исследованиях, проводившихся в СССР, полагал, что в ближайшие годы советское атомное оружие будет создано.
Эйзенхауэр был против передачи контроля над атомным оружием международной организации, ибо в результате оно могло оказаться в руках безответственных сил. Его позиция основывалась на том, что, поскольку атомное оружие скоро будет создано и в СССР, необходимо добиваться американо-советского или, еще лучше, международного соглашения об отказе от наращивания и использования оружия массового уничтожения, а для гарантий его соблюдения создать систему надежного контроля. Эйзенхауэр не смог провести в жизнь эти предложения, но продолжал настаивать на них.
Немалые усилия пришлось приложить Эйзенхауэру, чтобы гасить возникавшие одну за другой вспышки военной тревоги, которые инициировала жаждавшая сенсаций пресса, черпавшая свою информацию из Управления стратегических служб (предшественника Центрального разведывательного управления, созданного в 1947 году). Эта тревога попадала в хорошо подготовленную почву страха перед внешней опасностью – прошло лишь пять лет после внезапного нападения Японии на Пёрл-Харбор. То ли искренне, то ли во имя карьеры эту тревожную атмосферу поддерживали некоторые конгрессмены и члены правительства Трумэна (сам он занимал умеренную позицию). Например, в конце марта 1946 года из якобы надежных источников поступило сообщение, что советские военные корабли направляются в сторону американского побережья «для нанесения удара». Базируясь на сделанных ранее собственных выводах и дополнительных сведениях, Эйзенхауэр выступил с заявлением: «…у СССР нет никаких оснований рассматривать в настоящее время даже возможность нападения на какую-либо нацию во всем мире». Когда же в июне появилась новая военная сенсация, тон Эйзенхауэpa стал еще более резким: «Временами мы слышим предсказания, как, где и почему вспыхнет новая война. Такие разговоры не только глупы, они носят злобный характер»{433}.
Эту позицию Эйзенхауэр отстаивал и на совещаниях у президента. Он неоднократно высказывал мнение, что СССР, занятый восстановлением экономики, не может готовить новую войну.
Немалые надежды Дуайт возлагал на ООН, считая, что эта организация может послужить реальным стражем мира – впрочем, только в том случае, если под ее эгидой будут созданы объединенные миротворческие силы. Он даже назначил генерала Мэтью Риджуэя американским представителем в этих, пока еще не существующих, силах, поручив ему разработать план формирования их американского контингента{434}. Вопрос обсуждался в органах ООН, но решение о создании постоянных межнациональных вооруженных сил так и не было принято. Против этого, в частности, решительно выступал СССР, руководство которого не без оснований полагало, что такая армия окажется в руках враждебных ему государств. В результате было решено, что миротворческие силы ООН будут формироваться в каждом отдельном случае на основании резолюции Совета Безопасности этой организации для совместных принудительных действий (к примеру, военной блокады), если меры экономического или политического характера окажутся недостаточными{435}. Впервые они были созданы в 1950 году в связи с конфликтом между Северной и Южной Кореей.
Эйзенхауэр считал намечавшиеся меры по линии ООН недостаточными, так как они не давали возможности создать эффективный воинский организм со стандартным вооружением, единой подготовкой войск и т. д. Ему, однако, приходилось мириться с реальностью.
Между тем холодная война разгоралась. После речи, произнесенной Черчиллем 5 марта 1946 года в американском городе Фултоне в присутствии Трумэна, в которой констатировалось, что над Европой опустился «железный занавес», 12 марта 1947 года последовало заявление американского президента («доктрина Трумэна») об оказании военной помощи Греции и Турции, которым угрожал «международный коммунизм». По существу эта доктрина провозглашала «политику сдерживания» СССР, то есть недопущения расширения советского влияния на новые страны как на Европейском континенте, так и вне его{436}.
Формально Эйзенхауэр полностью поддержал доктрину Трумэна. Он не мог поступить иначе, хотя всё еще полагал, что «кризисная позиция», которую занял президент, была излишней, что еще оставались возможности избежать эскалации холодной войны. Выражение открытого несогласия требовало бы ухода с высокого военного поста, а этого Дуайт никак не хотел.
Через два месяца после президентского послания Конгрессу с изложением «доктрины сдерживания» Эйзенхауэр направил коллегам по Объединенному комитету начальников штабов секретный меморандум, в котором указывал, что Греции действительно угрожал приход к власти коммунистов, являвшихся агентами СССР, но неверно было бы представлять греческую ситуацию «почти Пёрл-Харбором». В будущем, считал он, США должны «проводить политику предупредительных действий в области внешней политики, потому что цена продолжающихся один за другим кризисов велика», но поддержка стран, которым действительно угрожает коммунистическая опасность, должна быть преимущественно социальной и экономической, а не политической{437}.
И всё же реальная ситуация в мире, установление в странах Центральной и Юго-восточной Европы просоветских режимов, антиамериканские заявления, звучавшие в СССР с самых высоких трибун, заставляли Эйзенхауэра переходить на позиции холодной войны. Он по-прежнему не верил, что Советы готовятся к войне за мировое господство, хотя и признавал, что компартии послушно выполняют волю Москвы, существуют в основном на советские средства, являются не только инструментом пропаганды коммунизма, «советского образа жизни» и антиамериканизма, но и одним из звеньев разведывательной деятельности в пользу СССР. В ряде меморандумов начальник штаба армии обращал внимание на необходимость быть готовыми к отражению агрессии, оказанию помощи государствам, которые ей подвергаются, и в то же время не закрывать двери для переговоров с СССР на базе мирного сосуществования. Дуайт был одним из первых западных государственных деятелей, провозгласивших и стремившихся настойчиво проводить в жизнь курс на сосуществование при сохранении стратегии «сдерживания».
В таком сочетании двух направлений внешней политики Эйзенхауэр особое внимание уделял укреплению сотрудничества с Великобританией. Вскоре после своего назначения он договорился с британскими коллегами о проведении неформальных секретных встреч отраслевых сотрудников штабов обеих стран. «США и Соединенное] К[оролевство], – указывал Эйзенхауэр в меморандуме, написанном в июне 1946 года, – настолько связаны между собой в военных операциях, что определенное сотрудничество должно продолжаться, чтобы прибегать к нужным предосторожностям»{438}.
Между тем в семье Дуайта происходили изменения. В июне 1947 года Джон женился на дочери полковника Барбаре Томпсон, с которой познакомился во время прохождения военной службы. Дуайт и Мейми были довольны, что их невестка из семьи военных, понимает особенности и трудности офицерской жизни и готова с ними считаться. Старшие Эйзенхауэры сделали молодоженам дорогой по тем временам подарок – небольшой автомобиль. Мейми рассказывала: «Айк и я полюбили Барби с первого взгляда, и она нас полюбила – всё это произошло очень просто»{439}. После женитьбы сына Дуайт непрестанно повторял молодым, что хотел бы как можно скорее стать дедом.
Но не только семейные дела отвлекали его от штабной рутины. В 1948 году предстояли президентские выборы, и всё чаще фамилия Эйзенхауэра называлась в числе возможных кандидатов. Он получал сотни писем с предложением выставить свою кандидатуру, в ответах на которые неизменно выражал благодарность за доверие и заверял адресатов, что его вполне устраивает должность начальника штаба, а по истечении срока службы он намерен стать обычным пенсионером. Ему не верили, считая, что Дуайт просто скрывает свои планы до удобного момента. Факт, что в 1948 году он не собирался баллотироваться на высший пост, можно считать вполне доказанным, вытекавшим из всего поведения генерала. После одной из пресс-конференций в Пентагоне репортер нагнал Эйзенхауэра в коридоре и настоятельно потребовал ответа на вопрос: «Нет ли каких-либо обстоятельств, даже самых отдаленных обстоятельств, которые явились бы для вас соблазном войти в политику?» Согласно отчету этого журналиста, генерал широко расставил ноги, положил руки в карманы и, пристально глядя на него, почти по слогам произнес: «Видишь ли, сынок, я не могу представить себе никаких обстоятельств, которые смогли бы вытянуть из меня согласие рассматривать любой политический пост, начиная с живодера и кончая царем Вселенной»{440}.
Это было совершенно нелогичное заявление, так как ни та ни другая «профессия» к политическим постам отношения не имели, но оно, пожалуй, свидетельствовало об отсутствии у генерала мыслей по поводу его выдвижения и о раздражении, которое вызывали у него непрекращавшиеся разговоры об этом. Своим резким ответом, который моментально попал в прессу, Эйзенхауэр явно стремился положить конец всякого рода домыслам.
Но в глубине сознания Дуайт сравнивал политику Трумэна с собственными оценками и возможными действиями, и ему казалось, что он принял бы более удачное решение, резко сократил бы правительственную бюрократию, на которую не посягал нынешний президент, сумел бы, в отличие от Трумэна, добиться ослабления напряженности, возраставшей в мире. В августе 1947 года он писал сыну: «Каждый день приносит новые доказательства беспокойства и напряженности в мире. Иногда я думаю, что смог бы в большей мере сосредоточиться на них, если бы я не был так далеко отстранен от них, что всю информацию я получаю из газет, и у меня есть нехорошее чувство, что я во всяком случае не могу ничего сделать в связи со всеми этими делами»{441}.
Из этих слов можно было сделать вывод, что сам он, Дуайт Эйзенхауэр, не будет выдвигать свою кандидатуру и активно бороться за президентский пост. Но если бы он был выдвинут авторитетными организациями и поддержан настолько большими массами населения, что существовала бы высокая вероятность избрания, он бы согласился участвовать в выборах. В 1947–1948 годах таких массовых инициатив не наблюдалось, и Дуайт, ни на что не претендуя, спокойно ожидал развития событий.
В том, что он был прав, Дуайта убеждало мнение такого мастера политической интриги, как Черчилль. Узнав, что Эйзенхауэр не собирается выдвигать свою кандидатуру в президенты в 1948 году, сэр Уинстон писал ему: «Если бы Вы выступили как демократ, это выглядело бы так, как будто Вы собираетесь спасать партию, которая так долго стояла у власти и теперь находится в затруднительном положении. С другой стороны, если бы Вы выступили как республиканец, это было бы нелегко для той партии, чьим президентом является человек, которому Вы служите. К счастью, у Вас достаточно времени»{442}.
План Маршалла и холодная война
Тем временем Эйзенхауэр продолжал уделять пристальное внимание укреплению экономической и боевой мощи западного мира. Важным рычагом этого дела являлось, по его убеждению, быстрое хозяйственное развитие и процветание стран Европы, которые продолжали испытывать послевоенные трудности в экономике. Наиболее здравые умы американского истеблишмента были уверены, что их страна должна дать мощный финансово-экономический толчок восстановлению Европы, благодаря которому она двигалась бы вперед быстрым темпом, опираясь на собственные силы, базируясь на частной собственности и контролируемых государствами рыночных отношениях.
Инициатором плана такой помощи выступил старый товарищ Дуайта, бывший начальник Генштаба Джордж Маршалл, который в начале 1947 года возвратился в США из Китая, так и не выполнив возложенной на него миссии – примирения чанкайшистов с коммунистами и прекращения гражданской войны. Вины Маршалла в этом не было – слишком непримиримыми оказались позиции сторон, а лидер Коммунистической партии Мао Цзэдун, получивший огромную военную помощь СССР, был полон решимости в скором времени взять весь Китай под свой контроль.
В то же время за год китайской миссии Маршалл значительно расширил свои дипломатические навыки, набрался международного опыта, расширив ту базу, которая у него уже была во время работы на высшем военном посту.
Почти сразу после прибытия на родину Маршалл был назначен государственным секретарем (министром иностранных дел) США и прежде всего приступил со своими помощниками к разработке плана экономического восстановления Европы при американской помощи. Итог этой работы он изложил 5 июня 1947 года в речи в Гарвардском университете. Почти тотчас комплекс предложенных мероприятий стали называть планом Маршалла. Ближайшие сотрудники президента настаивали, чтобы через находившиеся под их влиянием средства информации было запущено название «план Трумэна», но сам Трумэн, человек очень осторожный и не уверенный в успехе задуманного предприятия, предпочел сохранить уже закрепившееся название{443}.
Эйзенхауэр был осведомлен о подготовке плана с первых дней работы над ним. Маршалл неоднократно с ним советовался, прежде всего по военным аспектам восстановления европейской мощи. В определенном смысле Дуайт был соавтором плана. При этом он обращал внимание Маршалла и его советников на проблемы обеспечения общей безопасности стран, которым предполагалось оказывать помощь.
Эйзенхауэр настаивал на акцентировании в плане Маршалла военно-политической составляющей. Он был убежден, что СССР откажется от помощи и ее даже не надо предлагать, но необходимо найти некие причины, напрямую не связанные с политикой. Среди условий оказания материальной поддержки было отсутствие в стране бюджетного дефицита. В Советском Союзе, учитывая почти полностью государственный и плановый характер экономики, в соответствующих законах, утверждавшихся Верховным Советом, бюджет аккуратно сводился с небольшим превышением доходов над расходами. Неприемлемым оказалось другое условие плана – контроль за расходованием средств со стороны американской администрации. В то же время план Маршалла был предложен восточноевропейским странам, уже ставшим советскими сателлитами.
Эйзенхауэр непосредственно не участвовал в подготовке совещания представителей шестнадцати стран Европы, согласившихся на принятие американской помощи (под давлением СССР от нее отказались страны Восточной Европы, а также Финляндия).
Совещание одобрило условия предоставления помощи, а затем были подписаны соответствующие двусторонние соглашения. Сумма ассигнований по плану Маршалла до декабря 1951 года составила около тринадцати миллиардов долларов. В соответствии с законом о помощи иностранным государствам (апрель 1948 года) условиями предоставления помощи были отказ от национализации промышленности, предоставление свободы частному предпринимательству, одностороннее снижение таможенных тарифов на импорт американских товаров, вывод коммунистов из состава правительств, ограничение торговли со странами «социалистической ориентации». План способствовал ускоренному производству промышленной продукции и развитию межотраслевой и межгосударственной кооперации, быстрому развитию внутриевропейской торговли, укреплению национальных валют. Это было мощное средство возрождения и подъема экономики и в то же время экономической интеграции и политического сплочения стран Западной Европы через созданную на основании плана Организацию европейского экономического сотрудничества. К 1951 году производство стали в странах сотрудничества увеличилось на 70 процентов, транспортных средств – на 150 процентов, нефтепродуктов – вдвое. Вместе с тем в ходе осуществления плана росла зависимость европейских стран от США, усиливался раскол Европы, стимулировалось состояние холодной войны{444}. За разработку и проведение в жизнь плана Маршалла его автору в 1953 году была присуждена Нобелевская премия мира.
Касательно периода составления и принятия плана, занявшего примерно полтора года, надо отметить, что на всём его протяжении Маршалл продолжал сотрудничество с Эйзенхауэром. Кроме того, они вместе занялись еще одним, несравненно менее масштабным, но интересным и важным для обоих проектом. Это был проведенный в 1947 году опрос ветеранов боевых пехотных частей Второй мировой войны с целью определить поведение солдат и офицеров в реальных военных действиях. Оказалось, что только около четверти военнослужащих армии США во время боя стреляли в сторону противника и всего лишь два процента сознательно целились во врага{445}. Это был ошеломляющий результат, который оба инициатора опроса оценили как признак человеколюбия, присущего американцам. Они учитывали итоги опроса, настойчиво добиваясь умеренности во внешней политике, готовности идти на переговоры с потенциальным противником во имя предотвращения войн, чреватых массовой гибелью людей.
В то же время Эйзенхауэр всё глубже вовлекался в тенета холодной войны, хотя оставался одним из наиболее осторожных ее сторонников. Он отнюдь не считал неизбежной новую мировую войну, тем более в близком будущем, с иронией и вместе с тем с серьезными опасениями относился к той атмосфере страха, которая в 1947–1948 годах воздействовала на значительную часть американских обывателей, когда крушение самолета или лесной пожар становились причиной газетной истерии, объявлялись результатом «коммунистического саботажа». Он писал другу, послу США в СССР Уолтеру Беделлу Смиту: «Глубокое заблуждение забывать хотя бы на одну секунду могущество и силу нашей великой республики», – подчеркивая, что если Америка будет твердо стоять на ногах, ей нечего бояться{446}.
Вместе с тем Эйзенхауэр стал считать холодную войну борьбой двух систем в самых различных сферах. Он писал в начале 1948 года, что «национальная оборона не является исключительным делом и заботой людей в униформе. Ответственность за нее несут рабочие, управляющие, [работники] сельского хозяйства, промышленности и вообще все группы, которые составляют национальный комплекс»{447}.
Важнейшей составной частью обеспечения безопасности США генерал считал реорганизацию руководства вооруженными силами, полагая, что серьезнейшим недостатком системы командования является разобщенность между родами вооруженных сил, что он почувствовал на собственной шкуре во время войны, когда, как ни парадоксально, ему подчинялись британские и канадские армии на европейском театре военных действий, но вне его власти были американские флот и авиация.
Дуайт принимал самое деятельное участие в подготовке закона о национальной безопасности, подписанного Трумэном 26 июля 1947 года. Согласно этому закону создавался совещательный орган при президенте – Совет национальной безопасности, ведавший вопросами не только обороны, но и внешней политики. Исключительно важным Эйзенхауэр считал (настаивал на этом и был удовлетворен, когда соответствующее положение было реализовано вопреки противостоянию некоторых высших чинов флота и авиации) создание единого Министерства обороны, осуществлявшего руководство сухопутными войсками, авиацией и флотом, а также отрядами специального назначения, корпусом морской пехоты и др.
Министерству обороны теперь подчинялся Объединенный комитет начальников штабов. Эйзенхауэр, который ранее был непосредственно подчинен президенту, теперь получил начальника в лице министра – им в сентябре 1947 года стал Джеймс Форрестол, перед этим руководивший Министерством военно-морского флота. С Форрестолом Эйзенхауэр поддерживал теплые личные отношения.
Немаловажно отметить, что Форрестол на посту министра обороны добивался создания военно-морских боевых групп, обязательно включавших мощные миноносцы. Однако инерция соперничества родов войск еще продолжалась, и авиационное командование добилось иного варианта – морские операции должны были поддерживаться авиацией наземного базирования. Возник конфликт Форрестола с собственными подчиненными из Министерства авиации, ставший причиной депрессии, в конце концов приведшей его к самоубийству в марте 1949 года.
Через год после смерти Форрестола его правота была подтверждена в ходе корейской войны, показавшей, какую значительную роль играют авианосцы в современной войне. В честь Форрестола был назван первый авианосец нового, мощного класса, приспособленный для размещения реактивных самолетов, спущенный на воду в декабре 1954 года.
В конфликте Форрестола с руководителями военной авиации Эйзенхауэр был целиком на стороне министра обороны, однако не мог ничего поделать, так как вся эта возня была вне пределов его компетенции.
Осенью 1947 года Эйзенхауэр начал готовиться к отставке, ибо согласно договоренности с Трумэном его пребывание на посту начальника штаба армии не должно было продолжаться более двух лет. Просить о продлении срока службы он не собирался: отношения с президентом были сухими, многие предложения Эйзенхауэра Белый дом игнорировал. Штабная работа тяготила, он не раз говорил о преимуществах спокойной жизни на лоне природы, тем более что материально он был достаточно обеспечен. Не публично, а в личном дневнике, иногда в переписке с близкими людьми Дуайт не раз высказывал недовольство этой работой. Она не была тяжелой ни в интеллектуальном, ни тем более в физическом смысле, но отличалась тем, чего больше всего не терпел Эйзенхауэр, – была нудной. Уже в декабре 1945 года, едва приступив к службе в новой должности, он записал: «Эта работа (начальник] ш[таба] – плохая как раз настолько, как я всегда считал»{448} В октябре 1946 года Дуайт сокрушался: «Моя жизнь наполнена длинным рядом личных, бюджетных и плановых проблем, и этот этап мне почти полностью надоел»{449}.