![](/files/books/160/oblozhka-knigi-eyzenhauer-245914.jpg)
Текст книги "Эйзенхауэр"
Автор книги: Георгий Чернявский
Соавторы: Лариса Дубова
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 37 страниц)
Глава вторая.
ПРЕДВЫБОРНАЯ КАМПАНИЯ
Граждане за Эйзенхауэра»С лета 1951 года стали формироваться общественные организации под названием «Граждане за Эйзенхауэра» (или под другими, имевшими тот же смысл), причем с полного одобрения самого генерала. Некоторые из них называли себя даже клубами Айка. У организаций нашлись щедрые финансисты: взносы в их фонды вносили члены «банды», и особенно активно Джордж Уитни, президент компании Джона Пирпонта Моргана.
Объединения, связанные с именем Эйзенхауэра, носили подчеркнуто беспартийный характер. В то же время в них вели борьбу за преобладание обе главные партии. Демократы считали, что Эйзенхауэр, скорее всего, станет их политической фигурой, поскольку находится на службе правительства Трумэна, республиканцев привлекали заявления Дуайта по взаимосвязанным военно-финансовым вопросам. Сам же он пока не высказывал никаких партийных предпочтений.
С лета 1951 года Дуайт, открыто не объявляя, стал готовиться к борьбе за высший пост в стране, подтверждениями тому являлось не только одобрительное отношение к организациям, носившим его имя, но и тот факт, что он решил пополнить свое образование, попросив авторитетных бизнесменов просветить его по наиболее сложным экономическим вопросам, ибо именно в этой области он в наибольшей степени ощущал нехватку знаний. По просьбе Эйзенхауэра в Париж приезжали Уитни и директор Фонда Форда Пол Хоффман.
Дуайт говорил с ними о возможности возвращения США к денежному золотому стандарту, о взаимоотношениях крупного капитала со средним классом, об оказании государственной помощи фермерам. В Париже побывал также Бернард Барух – известный финансист, биржевой делец и политик, консультировавший президентов еще со времен Первой мировой войны, а после Второй мировой особенно известный своим планом тотального запрещения ядерного оружия. С ним Дуайт обсуждал и экономические, и военно-стратегические проблемы.
Примеру бизнесменов следовали политики, в основном правого толка, полагавшие, что Трумэн проводит недостаточно жесткий внешнеполитический курс, который привел к тяжелому поражению США в Юго-восточной Азии – созданию в 1949 году Китайской Народной Республики, к появлению у СССР атомного оружия, к проникновению коммунистической и просоветской агентуры в высшие государственные органы США, в святая святых американских тайных служб – Манхэттенский проект и т. д. Возникшую в США антикоммунистическую истерию подогревали реальные случаи разоблачения советских агентов – супругов Этель и Джулиуса Розенберг, которым удалось передать в СССР некоторые атомные секреты; одного из высших чиновников Госдепартамента Элджера Хисса, возглавлявшего подготовку учредительной конференции ООН в 1945 году, и др.
В 1951-м – начале 1952 года в Париже побывали молодые сенаторы Джозеф Маккарти, у которого была еще впереди бесславно нашумевшая карьера гонителя левой интеллигенции и «охотника за ведьмами», и Ричард Никсон, ставший известным благодаря расследованию дела Хисса. Именно Никсон настоял на предании Хисса суду, хотя прямых доказательств его шпионской деятельности не было. В результате Хисс был приговорен к пятилетнему заключению за лжесвидетельство – он отрицал, что являлся членом компартии, но суд признал основательными утвердительные показания свидетелей{500}.
Было очевидно, что именно крайне правые круги республиканских политиков делают ставку на Эйзенхауэра, хотя из его заявлений следовало, что он занимает сравнительно умеренную позицию. Расчет, видимо, состоял именно в том, что генерал сможет «дисциплинировать» страну. Дуайт же не опровергал эти надежды, приветливо принимал и Маккарти, и Никсона, а на их благодарности отвечал благосклонными письмами{501}.
В свою очередь демократы пустили в ход «тяжелую артиллерию». В ноябре 1951 года, когда Эйзенхауэр в очередной раз прибыл в Вашингтон для консультаций в высших военных кругах, Трумэн пригласил его на приватный разговор, который начал сразу с того, что гарантирует ему полную поддержку, если он выставит свою кандидатуру от Демократической партии. Это будет означать и положительное решение партийного съезда, которому предстояло выдвигать кандидата. Склонявшийся к тому, чтобы баллотироваться в президенты от Республиканской партии, Эйзенхауэр, по сведениям видного журналиста Артура Крока, почти грубо отверг предложение. «Какие у вас основания считать, что я когда-либо был демократом? Я был республиканцем всю жизнь, и члены моей семьи всегда были республиканцами»{502}.
В пользу Эйзенхауэра высказался и признанный лидер республиканцев Т. Дьюи, заявивший в октябре 1950 года, что предпочитает его любому другому кандидату. Дуайт и в этот раз решил открыто не демонстрировать свою позицию и даже намекнул, что слишком стар для высшей государственной должности. В разговорах же с глазу на глаз он всё более твердо высказывался в том смысле, что, если будет «общее пожелание», с гордостью примет предложение Республиканской партии. Таким был, в частности, смысл разговора Эйзенхауэра с Уинтропом Олдричем, президентом крупнейшего банка «Чейз», посетившим его в Париже в мае 1951 года в качестве личного представителя Дьюи{503}.
Наступил високосный 1952 год. На следующий день после первого понедельника ноября должны были, согласно американской традиции, состояться президентские выборы. И республиканские политики, и друзья Эйзенхауэра ждали от него прямых заявлений о вступлении в политическую борьбу. Он, однако, продолжал оставаться «в засаде». Дело дошло до того, что популярный журнал «Макколл» предложил генералу 40 тысяч долларов за одно слово «да» в ответ на вопрос, является ли он республиканцем{504}. Ответа не последовало.
Когда же давление со стороны тех, к чьему мнению прислушивался Эйзенхауэр, стало всеобщим, он продемонстрировал своим сторонникам давным-давно забытую статью № 600/10 Правил вооруженных сил США: «Лица, несущие службу в регулярной армии и находящиеся при исполнении обязанностей, могут принять выдвижение на общественную службу лишь в том случае, если выдвижение произошло без прямого или косвенного участия или ходатайства с их стороны»{505}. На этом основании Эйзенхауэр настаивал, чтобы его друзья приняли меры в этом направлении – разумеется, если они действительно желают его баллотирования.
В Соединенных Штатах президентским выборам предшествуют первичные выборы, так называемые праймериз, которые проводятся в части штатов каждой партией, чтобы определить, какого кандидата предпочитают избиратели. Праймериз оказывают немалое влияние на решение национального партийного съезда.
Первые праймериз Республиканской партии должны были состояться в небольшом штате Нью-Гемпшир 11 марта. Без ведома Эйзенхауэра по инициативе влиятельного деятеля Республиканской партии Генри Лоджа его имя было включено в бюллетень. Эйзенхауэр собрал половину голосов, его главный соперник сенатор Тафт – 38 процентов, а еще один кандидат Стассен – семь процентов. История повторилась 18 марта в Миннесоте. В обоих случаях Дуайт сохранял молчание, во всяком случае не возражал против включения его имени в списки для голосования{506}.
Вслед за этим в крупнейшем зале Нью-Йорка «Медисон сквер-гарден» прошел митинг в поддержку кандидатуры Эйзенхауэра, на котором присутствовало около 15 тысяч человек. Организаторы из числа эйзенхауэровской «банды» подчеркивали, что митинг состоятся вопреки усилиям городской администрации, состоявшей из демократов. Тщательно организованный и буквально поставленный, как спектакль, опытными режиссерами массовых зрелищ, он прерывался многократными хоровыми выкриками участников: «We want Ike!» («Мы хотим Айка!») Женщины кричали: «I like Ike!» («Мне нравится Айк!») Эти «лозунги» вряд ли импонировали самому Айку, но специалисты по агитации среди широких масс считали их весьма удачными; позже они стали повсеместными. Появились значки с портретом Эйзенхауэра и надписью «I like Ike!», которые бесплатно раздавались всем желающим.
Митингу был посвящен двухчасовой фильм, транслировавшийся по всей стране. Известная летчица Жаклин Кокран, одна из самых известных женщин-пилотов{507}, которая была в числе организаторов митинга в Нью-Йорке{508}, привезла фильм в Париж. (В следующие месяцы Кокран будет активно участвовать в избирательной кампании в пользу Эйзенхауэра и ее неутомимая агитационная и организационная работа сыграет немалую роль в привлечении на сторону Айка женщин, которые в свою очередь оказывали влияние на своих мужчин.)
Кокран рассказала Дуайту, что о митинге объявили всего за четыре дня, но зал не смог вместить всех желающих, которые, несмотря на «некоторую театральность», горячо поддерживали его кандидатуру.
Похоже, Жаклин Кокран была недалека от истины, когда назвала свою встречу с Эйзенхауэром переломным моментом в его отношении к вступлению в предвыборную гонку. Они вместе посмотрели фильм, а во время ужина Кокран провозгласила первый тост: «За президента!» Она рассказывала: «Я была первым человеком, который произнес эти слова по отношению к нему, и у него брызнули слезы… Потом он стал говорить о своей матери, об отце и своей семье, но особенно о своей матери, и говорил целый час». Закончил он монолог словами: «Вы можете сказать Биллу Робертсону, что я готов к погоне»{509}.
Через несколько дней, возвратившись на родину, Жаклин, полная сил и готовая к борьбе, написала Эйзенхауэру восторженное письмо: «Я просто не в состоянии выразить, как благодарна Вам за отведенное мне время, внимание и терпение во время моего недавнего визита. Я всегда буду считать себя в числе тех, кто получил это великое преимущество. Я уверена, что если народ Америки познакомится с Вашими идеями, философией и идеалами, не будет сомнения, каково будет голосование на республиканском съезде, потому что, независимо от политики, я верю, что американский народ совершит марш в Чикаго (там должен был пройти партийный съезд. – Г. Ч., Л. Д.) и потребует Вашей номинации от республиканцев. Я убеждена, как и многие другие, что если эта номинация произойдет, Вы будете нашим следующим верховным главнокомандующим. Лично я уверена, что Вы будете нашим вторым Линкольном»{510}.
После этой встречи Эйзенхауэр письмами уведомил рад друзей и знакомых о своей готовности вступить в борьбу. Через несколько дней в Лондоне на похоронах короля Георга VI он встретился с членами своей «банды» Ричардсоном и Алленом, которые сообщили, что из 604 голосов, необходимых для номинации, они уже располагают примерно 450 голосами, а еще не менее семидесяти склоняются к поддержке его кандидатуры. Было ясно, что если не произойдет каких-нибудь непредвиденных событий, Эйзенхауэра выдвинут в президенты уже в первом туре.
Правда, Эйзенхауэр продолжал сетовать, что скорее всего проиграет, а если выиграет, то его ожидают тяжкие годы. Издателю Сульцбергеру он говорил: «Тот, кто действительно стремится стать президентом, просто глупец. Это значит пожертвовать четырьмя или большим числом лучших лет своей жизни»{511}. Похоже, что в таких заявлениях, которые делались и другим лицам, Дуайт не был искренен – он лицемерил или, говоря мягче, боялся сглазить.
Так или иначе, но, оставаясь в Париже, он готовился вступить в президентскую гонку во всеоружии: изучал документы по финансированию строительства, в частности при государственных субсидиях, по субсидиям фермерам и по массе других экономических вопросов. Мировые проблемы он обсуждал со сторонником Республиканской партии юристом Джоном Фостером Даллесом, общепризнанным экспертом по внешней политике (он участвовал в учредительной конференции ООН, был соавтором плана Маршалла, в 1950–1952 годах работал советником Госдепартамента), в 1950 году опубликовавшим книгу «Война или мир» с критикой внешней политики правительства Трумэна{512}. Особенно детально Дуайт советовался с Даллесом по вопросу о взаимоотношениях с СССР{513}.
Эйзенхауэр считал, что здоровье позволит ему достойно выдержать четыре президентских года. Правда, врачи предупреждали, что сказывались возраст (ему шел седьмой десяток), военные передряги и особенно курение (по несколько пачек сигарет в день), что сердце и желудок у него не совсем в порядке. Но и медики были единодушны, что по крайней мере один президентский срок он выдержит, по всей видимости, без серьезного ухудшения физического состояния{514}.
Начало предвыборной гонки
Одиннадцатого апреля 1952 года Эйзенхауэр представил Трумэну доклад о состоянии НАТО, выдержанный в весьма оптимистических тонах. Главным достижением он считал договоренность о включении Западной Германии в Европейское сообщество, которое оставалось лишь оформить. 27 мая был подписан договор о создании Европейского оборонительного сообщества в составе Франции, ФРГ, Италии и стран Бенилюкса. Это означало, что будет создана европейская армия с участием Западной Германии, которая теперь официально превращалась из бывшего врага в союзника, на чем Эйзенхауэр настаивал в течение последнего года.
Сразу после доклада, 12 апреля, Эйзенхауэр объявил о своей отставке с поста главнокомандующего силами НАТО. Трумэн ответил кисло-сладким письмом с выражением огорчения по поводу отставки и надежды, что «Вы будете счастливы в своей новой роли»{515}.
Первого июня генерал Эйзенхауэр возвратился в США. Он нанес визит вежливости Трумэну, а затем отправился в город Канзас. Собравшиеся в аэропорту журналисты отметили забавный момент. Встречать Дуайта приехал влиятельный среди южных республиканцев губернатор штата Колорадо Дэн Торнтон. Подойдя к Эйзенхауэру, он на одном дыхании произнес «Кактыпожива…» и облапил гостя мощными ручищами. Журналисты писали, что Эйзенхауэр на секунду окаменел, его глаза вспыхнули, но он моментально овладел собой и ответил в том же духе: «Кактыпожива… Дэн»{516}. Кандидату в президенты приходилось приучать себя к любым неожиданностям и не подавать виду, что поведение нужного человека не нравится или даже шокирует.
Между тем положение Республиканской партии, хотя и остававшейся вторым номером политического истеблишмента, но в течение двадцати лет не стоявшей у власти, было, по всеобщему мнению, плачевным. Республиканцы в основном критиковали акции демократических президентов Рузвельта и Трумэна, особенно жестко обрушивались на рузвельтовский «новый курс», сравнивая его то с коммунизмом, то с фашизмом, а Ялтинские соглашения 1945 года о послевоенной Европе считали капитуляцией Рузвельта перед советским диктатором. Именно в рядах республиканцев был взращен мракобес Джозеф Маккарти, который стал сенатором в 1946 году и сразу же приступил к «выявлению коммунистов» в высших государственных органах США. 9 февраля 1950 года, выступая в Республиканском женском клубе в городе Вилинге, штат Западная Вирджиния, Маккарти заявил: «У меня на руках список из 205 сотрудников Госдепартамента, которые оказались либо имеющими членский билет, либо безусловно верными Коммунистической партии, но, несмотря на это, всё еще формируют нашу внешнюю политику». Затем сенатор объявил, что пополнил свой список еще тремя тысячами американских чиновников. Помимо лиц, с сочувствием относившихся к СССР, там были гомосексуалисты, которых он считал особо приверженными коммунистическим идеям{517}.
Не только Маккарти, но и многие другие республиканские политики из числа «старой гвардии» ставили в вину Трумэну приход коммунистов к власти в Китае, а план Маршалла резко осуждали, правда, не в столь резких выражениях, как филиппики Маккарти, который однажды заявил о государственном секретаре Маршалле, что его «участие в конспирации столь огромно, его бесславие столь черно, что такое унижение никогда не было видано в истории»{518}.
Многие республиканцы не уставали повторять, что правление демократов было «двадцатью годами предательства». «GOP» («Great Old Party» – «Старая великая партия»), как называли в Америке республиканцев, явно полиняла. На президентских выборах 1952 года приходилось рассчитывать на популярность не столько партии, сколько личности, выдвигаемой ею.
В ходе предвыборной кампании Эйзенхауэр находился в весьма сложном положении. С одной стороны, почти все предыдущие годы со времени Второй мировой войны он, будучи беспартийным, являлся главным представителем правительств Рузвельта и Трумэна в Европе. Он отказался от захвата Берлина, сочтя, что право войти в столицу Германии должно принадлежать Красной армии; поддерживал дружеские отношения с маршалом Жуковым и стоял радом со Сталиным на трибуне Мавзолея в 1945 году; он был ярым сторонником плана Маршалла и высказывал одобрение другим направлениям внешней политики Трумэна. С другой стороны, ему необходимо было заручиться поддержкой республиканского электората, а для этого установить деловые контакты и даже демонстрировать дружеские чувства к тем, кто оказывал влияние на избирателей: губернаторам, членам палаты представителей, сенаторам и др.
Именно поэтому почти всю избирательную кампанию Эйзенхауэр построил на вопросах внутренней политики, к которым почти не имел отношения и по которым действительно сильно расходился с демократами.
Четвертого июня Дуайт в родном городе Абилине впервые выступил в качестве кандидата в президенты по телевидению, которое только начинало входить в обыденную жизнь американцев. Речь была посвящена исключительно внутренним проблемам страны. Сам Эйзенхауэр был недоволен дебютом, но только по форме. Выступал он, как было задумано, на открытом воздухе. Моросил дождь. Генералу было неудобно и непривычно в гражданском плаще, который, он считал, сидел на нем неуклюже. Он не говорил как бы спонтанно, как привык, а монотонно читал текст речи по бумажке. Однако содержанием его речи республиканцы, включая консервативную «старую гвардию», были удовлетворены.
Дуайт выступил против инфляции, высоких налогов, централизованного государственного управления, «бесчестия и коррупции», за расширение прав штатов. Внешней политике он посвятил лишь одну-две минуты: явно подыгрывая тем, на кого должен был опираться на выборах, заявил, что проведение Ялтинской конференции «в обстановке секретности» было ошибкой (а как иначе могла проводиться встреча глав союзных держав в условиях войны?), что неудачей США стала потеря Китая, но в то же время признал «полную тщетность любой изоляционистской политики»{519}.
Эта речь задала тон всей предвыборной кампании. Основные положения абилинского выступления повторялись затем в десятках речей Дуайта перед избирателями и на столь же частых пресс-конференциях. Из внешнеполитических и военных вопросов Эйзенхауэр наиболее детально останавливался на корейской войне: занимая умеренную позицию, воздерживался от призывов к полному разгрому северокорейской и китайской армий на полуострове и тем более применению против них атомного оружия. На слушателей производили глубокое впечатление заявления, что США должны оказывать помощь Южной Корее, чтобы она могла самостоятельно защищать свои рубежи, тогда как силы ООН (подразумевались американские войска) оставались бы на «резервных позициях»{520}.
Что же касается взаимоотношений с Советским Союзом, то кандидат предпочитал отделываться шутками, основным содержанием которых было недовольство преувеличением советской мощи и опасности первого удара со стороны СССР. Однажды он даже заявил, что не верит в басню, что каждый русский имеет рост 14 футов (более четырех метров), и уже более серьезным тоном продолжал, что если американцы сплотятся, у них не будет никаких оснований бояться русских. Он переводил вопрос в плоскость экономического и геополитического соревнования, заявляя, что Америка должна направить усилия на оказание помощи третьему миру в «избавлении его от нетерпимости, невежества, безразличия, голода, болезней и чувства безнадежности»{521}.
Единственную речь, почти полностью посвященную внешней политике, он произнес 25 августа в Нью-Йорке в зале «Медисон-сквер-гарден» перед членами ветеранской организации «Американский легион»{522}. Оратор обвинил администрацию Демократической партии в том, что она не смогла закрепить результаты войны и позволила СССР значительно упрочить позиции; подчеркнул, что США должны перехватить у СССР идеологическую инициативу, добиться, чтобы каждый народ «выбирал себе правительство» и «сбросил ярмо коммунистической деспотии». Фактически в речи был выдвинут призыв к освобождению Восточной Европы от советского влияния{523}.
На пресс-конференциях часто приходилось сталкиваться с неудобными вопросами, порожденными слухами, которые распространяли политические противники, и просто чудовищными сплетнями, подчас носившими расистский характер. Например, Эйзенхауэра спрашивали, не является ли его фамилия еврейской. Как надо было ответить на такой вопрос? Начать доказывать, что он происходит не из еврейской, а из немецкой семьи, означало лить воду на мельницу антисемитов. Такой поворот сразу же вызвал бы гнев довольно сильного в США, особенно в Нью-Йорке, еврейского лобби, не говоря уже о том, что Дуайта совершенно не интересовала национальность людей, с которыми ему приходилось иметь дела, важны были их деловые и личные качества. Услышав подобные вопросы, Дуайт тотчас заявлял, что он гордился бы принадлежностью к древнему народу, но, к сожалению…
Вскоре о национальности спрашивать перестали. Но вопросы, была ли у генерала «фронтовая жена» по имени Кей Саммерсби, не собирается ли он разводиться с Мейми, не является ли Мейми алкоголичкой, появлялись вновь (слухи, что его жена злоупотребляет крепкими напитками, распространялись уже несколько лет и были связаны с болезненным состоянием Мейми и с тем, что она редко появлялась на публике, проводя значительную часть дня в постели).
Когда такого рода вопрос был задан впервые, Эйзенхауэр просто растерялся. Он откинулся на спинку стула, сделал глубокий вдох и произнес: «Я не думаю, что в течение последних восемнадцати месяцев Мейми вообще выпила что-нибудь крепкое»{524}. Этот вопрос неоднократно повторялся на следующих встречах с прессой, и каждый раз Эйзенхауэр ссылался на свой первый ответ.