![](/files/books/160/oblozhka-knigi-eyzenhauer-245914.jpg)
Текст книги "Эйзенхауэр"
Автор книги: Георгий Чернявский
Соавторы: Лариса Дубова
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 37 страниц)
Это, однако, не удовлетворяло организаторов движения. В марте 1960 года одна из негритянских организаций – созданный еще в 1942 году Конгресс расового равенства – выступила с инициативой проведения рейдов свободы с целью завершения процесса интеграции на общественном транспорте. (Впрочем, практически эти рейды начались в 1961 году, уже при новом президенте США.)
Полное преодоление расовой дискриминации и сегрегации было еще впереди. При Эйзенхауэре в этом деле были сделаны первые робкие шаги. Когда осенью 1960 года М.Л. Кинг был арестован в «белом» ресторане и приговорен к исправительным работам, Эйзенхауэр, уже являвшийся «хромой уткой» (президентом накануне ухода с должности), воздержался от вмешательства. Чернокожие американцы были возмущены. Демократ Джон Кеннеди, боровшийся за президентский пост, позвонил жене Кинга, чтобы выразить ей сочувствие, а избирательный штаб демократов помог освобождению черного лидера.
Неудивительно, что немало негров на президентских выборах голосовали за Кеннеди – они полагали, что новый президент внесет в Конгресс более эффективные антирасистские законопроекты.
Президентство Эйзенхауэра прошло относительно спокойно – расовых бунтов на его протяжении не было. Парадоксально, но в годы власти Кеннеди, который занимал значительно более радикальные позиции в отношении темпов десегрегации, волнения на расовой почве вспыхнули с новой силой, видимо, как раз потому, что меры по реализации гражданского равноправия принимались значительно более энергично.
Отставка и последние годы жизни
Эйзенхауэр всё чаще задумывался о том времени, когда он покинет президентский пост. Он был первым американским президентом, власть которого была законодательно ограничена двумя сроками: в 1947 году Конгресс утвердил соответствующую 22-ю поправку к Конституции США, предложенную Трумэном, а в 1951-м, после ратификации большинством штатов, она вступила в силу.
Двадцатого января 1961 года предстояло передать Белый дом новому хозяину. Дуайт надеялся, что им станет Ричард Никсон, к которому в конце своего президентства он стал относиться несколько теплее, несмотря на то, что по-прежнему считал его недостаточно зрелым политиком. Во всяком случае, Никсон был ему верен и всегда исполнял порученное в соответствии с инструкциями, хотя нередко проявлял несвойственную его шефу категоричность.
Дуайт обсуждал с близкими, как оформить свой уход: то ли получать пенсию отставного президента (25 тысяч долларов в год плюс 50 тысяч единовременного выходного пособия), то ли возвратить чин полного генерала в отставке, которому полагалась такая же пенсия, но к тому же 50 тысяч долларов в год на содержание офиса, а также прикреплялись адъютант и два ординарца-сержанта. Он принял рациональное решение возвратиться в армию в качестве отставного генерала со всеми полагающимися материальными благами. Опасения, что его президентство забудется, были, скорее всего, лицемерными, ибо всему миру было ясно, что Эйзенхауэр войдет в историю как один из выдающихся государственных руководителей США.
Но выбор оказался не нужен – Конгресс постановил, что по окончании президентского срока Эйзенхауэр будет восстановлен в звании полного генерала при сохранении привилегий отставного президента{851}.
В отличие от Франклина Рузвельта, который уже в начале третьего президентского срока (всего он был избран четырежды), в 1941 году, позаботился о создании комплексного научно-просветительного учреждения, посвященного его деятельности, – Библиотеки Ф. Рузвельта в родном городке Гайд-Парк (штат Нью-Йорк), Эйзенхауэр почти до конца своей государственной службы не задумывался о подобном начинании. Между тем члены «банды», а также другие хорошие знакомые и почитатели в 1959 году создали частный фонд для строительства Библиотеки Эйзенхауэра. Библиотека с его согласия должна была разместиться в городе Абилине, штат Канзас, который он считал родным, хотя и появился на свет в другом месте.
Эйзенхауэр стал задумываться и о том, где ему хотелось бы быть похороненным. Он предпочитал Абилин, но друзья отговаривали, ссылаясь на то, что город расположен слишком далеко от наиболее населенного и привлекательного для туристов восточного побережья. Дуайт и Мейми решили, что будут похоронены вместе в геттисбергском имении, расположенном почти на полпути между Вашингтоном и Нью-Йорком: кроме того, что в его окрестностях произошла одна из крупнейших битв Гражданской войны, само поместье Эйзенхауэров, открытое для посещений в отсутствие хозяев, стало к тому времени экскурсионным объектом{852}. Позже, правда, Дуайт возвратился к абилинскому варианту, сочтя, что его могила должна стать составной частью мемориального комплекса.
Но именно в геттисбергском имении Эйзенхауэр решил поселиться после того как покинет Белый дом. Полагая, что на покое он займется мемуарами, Дуайт попросил Энн Уитмен позаботиться, чтобы в Геттисберге были созданы условия для, как он с иронией говорил, «писательской» работы. Энн записала в личный дневник: «Я сказала, что сделаю всё, что он захочет. Он сказал, что думал, что, пожертвовав восемь лет жизни государству, я не захочу служить ему как частному гражданину. Я заявила, что это были самые глупые слова, которые он когда-либо произносил, что моя верность ему в десять раз больше, чем верность стране»{853}.
Уитмен действительно вскоре отправилась в Геттисберг, куда была перевезена та часть документации Эйзенхауэра, которую он считал наиболее важной для подготовки воспоминаний: личная корреспонденция, записи телефонных разговоров, копии протоколов заседаний правительства, Совета национальной безопасности, совещаний с руководителями Конгресса и т.д. Президент Геттисбергского колледжа Уиллард Пол предложил Дуайту использовать для работы его кабинет и соседние помещения. Именно там Энн Уитмен, а также сын Дуайта Джон оборудовали рабочее помещение. Джон официально заявил, что после отставки отца уйдет с воинской службы, чтобы быть хранителем президентского архива в Геттисберге и помощником в подготовке мемуаров{854}.
Отец и сын были не просто близки. Во время второго президентства отца Джон был прикомандирован военным начальством к Белому дому. «Я думаю, что между ними были исключительные взаимоотношения», – сказала дочь Джона, Сьюзен, в связи с кончиной отца{855}.
Дуайт был доволен, что сын находится рядом. Ему была отведена комната на третьем этаже Белого дома, а невестка Барбара с детьми поселилась в геттисбергском поместье, куда на выходные выезжал Джон, а иногда вместе с ним и отец. Семья сына жила в отдельном доме на окраине поместья, примерно в полутора километрах от главного здания. Дом был собственностью Джона, хозяйство велось отдельно.
Эйзенхауэр, естественно, внимательно следил за предвыборной кампанией 1960 года, поддерживал Никсона в качестве кандидата от Республиканской партии, но только после его официального выдвижения партийным съездом. Он раздраженно реагировал на естественные нападки кандидата демократов Джона Кеннеди на его администрацию. Когда однажды Кеннеди заявил, что каждый вечер 17 миллионов американцев ложатся спать голодными, президент буркнул на встрече с руководителями Конгресса: «Наверное, все они находятся на диете!»{856}
Его приводила в гнев сравнительная статистика советских и американских вооружений, которой оперировал кандидат демократов, стремясь доказать реальность опасного преимущества СССР и добиваясь значительного увеличения военных расходов. Оппозиционный кандидат мог пользоваться разнообразными источниками, в том числе и сомнительными, Эйзенхауэр же был обязан опираться только на официальные данные, являвшиеся государственной тайной, поэтому на пресс-конференциях вынужден был ограничиваться общими словами, убеждая журналистов доверять ему, утверждая, что он не подходит к национальной обороне «с партийных позиций», посвятил ей всю жизнь и «знает о ней больше, чем кто-нибудь другой, возможно, за очень редким исключением»{857}.
Дуайт был недоволен, что Никсон, поддавшись на вызовы молодого и энергичного кандидата в президенты от Демократической партии, в ходе предвыборной кампании отказался от многолетнего курса на сокращение военных расходов путем ограничения финансирования обычных вооружений и сосредоточения внимания на ракетно-ядерном оружии. Эпицентром кампании были телевизионные дебаты между кандидатами. Эйзенхауэр советовал вице-президенту под любым предлогом отклонить предложение о дебатах, поскольку считал, что они создают Кеннеди дополнительную рекламу: он выглядит лучше, нравится женщинам, не лезет за словом в карман, тогда как Никсон, тем более недавно повредивший колено и лечившийся в госпитале, неизбежно в глазах публики будет проигрывать конкуренту{858}.
Никсон не посчитался с этим мнением и в результате явно проиграл дебаты. При этом предвыборные баталии выработали у Кеннеди стойкую неприязнь к Эйзенхауэру, которого он даже как-то назвал «старой задницей», в ответ получив прозвище «нагловатого юнги». Это были обычные предвыборные тирады. Эйзенхауэр давал Никсону разумные советы, которые тот, как правило, игнорировал{859}.
Победу одержал Кеннеди. Эйзенхауэру оставалось пребывать в Белом доме последние десять недель (это время предоставляется избранному президенту для формирования кабинета, собственного аппарата, определения курса во всех областях внутренней и международной жизни).
В целом новый президент производил на Дуайта благоприятное впечатление. Хотя во время предвыборной кампании он и критиковал политику республиканцев, но воздерживался от личных нападок на Эйзенхауэра. 6 декабря состоялась встреча самого молодого в американской истории президента с покидающим пост пожилым Эйзенхауэром. Дуайту понравилось, что Джон приехал один, без кучи помощников, беря на себя всю ответственность за разговор.
Особое внимание было уделено финансовым проблемам страны. Эйзенхауэр боялся, что твердивший перед выборами об отставании США от СССР Кеннеди ринется в гонку вооружений. Поэтому старый президент предостерегал нового от неразумных трат, подчеркивал необходимость сохранить сбалансированные бюджетные расходы{860}.
Эйзенхауэр готовился к частной жизни, которую собирался проводить в Геттисберге, но не намеревался полностью уходить в частные дела. В последние месяцы президентства он получил множество писем с просьбами посетить благотворительное мероприятие (само его появление автоматически умножало сумму собираемых средств), выступить в университете, поделиться воспоминаниями с гражданами. Именно последние предложения особенно его интересовали, так как соответствовали его желанию подготовить новые мемуары – о годах, проведенных в Белом доме.
Именно в это время Дуайт договорился о их публикации с Дугласом Блэком – президентом издательства «Даблдей», в свое время впервые напечатавшего его «Крестовый поход в Европу», продолжавший переиздаваться. Предварительно воспоминания должны были печататься в еженедельнике «Сатердей ивнинг пост», который Дуайт любил с юных лет и теперь не скрывал, что испытывает удовольствие от мысли, что его мемуары будут опубликованы в этом журнале{861}.
В эти недели внимание Эйзенхауэра сосредоточивалось на прошлом не только в связи с обдумыванием структуры и содержания мемуаров. По совету друзей и сотрудников он решил обратиться к нации с прощальным посланием, кратко описав в нем всё, что было достигнуто, чего не удалось сделать, какие препятствия помешали, какие надежды возлагает он на будущее.
Однако, поразмыслив над содержанием своей прощальной речи, Дуайт решил, что она не должна быть всеобъемлющей, что такой подход превратил бы ее в набор общих фраз. Он решил сосредоточить внимание на том, что действительно находилось в центре его внимания в течение всех восьми лет, – на взаимосвязи внутренней и внешней политики.
Вечером 17 января президент Эйзенхауэр выступил по национальному телевидению и радио с обращением к нации{862}. Подчеркивая необходимость отстаивания демократических свобод и борьбы против идеологии насилия, «безжалостной в достижении целей, коварной своими методами», он указывал, что эта борьба будет долгой и напряженной, и в расходах на военные научные исследования и новые вооружения необходимо соблюдать «баланс затрат и надежд». Главный вывод, который постепенно вызревал у него на протяжении всех лет президентства: для сохранения мира, собственной свободы и помощи другим нациям в ее отстаивании США вынуждены были создать огромную военную мощь, которая может таить угрозу превращения страны в полицейское («гарнизонное», как выражался Дуайт) государство, тем более что государственная мощь теснейшим образом связана с промышленностью, производящей средства разрушения и получающей от этого огромные прибыли.
Такое сочетание власти экономических магнатов, государственного аппарата и военной верхушки Эйзенхауэр назвал военно-промышленным комплексом. Этот термин, впервые прозвучавший в выступлении 17 января 1961 года, вскоре войдет в политический и общественно-научный оборот, станет одним из краеугольных камней оценки ситуации в странах обоих военно-политических блоков. В настоящее время исследователи включают в систему военно-промышленного комплекса государственные учреждения, научно-исследовательские и опытно-конструкторские организации, военное производство, международную торговлю оружием{863}.
Тогда же Эйзенхауэр предупреждал нацию и весь мир: «Связь между огромным военным истеблишментом и выросшим производством вооружений является новой в истории Америки. Воздействие этой связи – экономическое, политическое и даже духовное – чувствуется в каждом городе, в каждом Законодательном собрании штата, в каждом учреждении правительства федерации… Мы должны заботиться о том, чтобы не допустить сосредоточения в наших правительственных учреждениях такого влияния, которое превысило бы их полномочия, независимо от того, заинтересован ли в использовании такого влияния военно-промышленный комплекс».
С этим предостережением было тесно связано и другое – о недопущении разграбления ресурсов, ибо с потерей материальных активов потомки потеряют политическое и духовное наследие демократии.
Эйзенхауэр завершил глубоко взвешенную, выношенную всем опытом собственной государственной деятельности речь молитвой, призывавшей народы жить в мире, объединяющем людей силой взаимного уважения и любви. «В полдень в эту пятницу я стану частным гражданином. Я горд стать таковым и мечтаю об этом. Спасибо и спокойной ночи».
Накануне инаугурации избранного президента Эйзенхауэр пригласил его на новую встречу. На этот раз помимо политических вопросов обсуждался и быт Белого дома. Кроме того, Эйзенхауэр рассказал новому главе государства о «человеке с чемоданчиком», то есть с аппаратурой, обеспечивающей моментальную связь с командованием стратегических сил, к которой имеет доступ только президент при помощи особого пароля{864}.
После официальной части беседы к президентам присоединились жены (до этого Жаклин Кеннеди беседовала с Мейми Эйзенхауэр на бытовые темы). Дуайт решил развлечь гостей – через три минуты после нажатия потайной кнопки под крышкой стола на лужайке перед Белым домом приземлился вертолет, и все четверо отправились в Кэмп-Дэвид. Теперь, правда, в разговоре затрагивались только вопросы, связанные с жизнью в Белом доме и Кэмп-Дэвиде{865}.
После инаугурации Эйзенхауэры незаметно удалились из Капитолия и отправились в Геттисберг. Начиналась новая жизнь, к которой еще предстояло привыкнуть. Оказалось, что годы высшего военного командования, а затем президентства отучили Дуайта от самых элементарных вещей. Он не умел заказывать междугородные телефонные разговоры, не знал, как покупать билеты на транспорт, как расплачиваться в магазине. Он даже разучился печатать на машинке.
Все эти умения были элементарными, и Дуайт овладел ими в течение нескольких недель, решая проблемы по мере их возникновения, но вначале бытовые дела ужасно раздражали его, не привыкшего демонстрировать свои слабости окружающим.
Большую помощь во всех бытовых делах оказывал сын со своей семьей. Огромную радость доставляло общение с внуками – старшим Дэвидом и девочками – Барбарой Энн, Сьюзен и Мэри Джин. Особо близкими были отношения с Дэвидом. Однажды Дуайт разоткровенничался с журналистом: «Когда он был младше, мы проводили больше времени вместе. Теперь он любит бейсбол, регби и футбол, как все мальчики его возраста… Мы продолжаем ходить на рыбалку, стреляем по тарелочкам, играем в гольф. Часто мы сидим вдвоем и ведем серьезный разговор»{866}.
Эйзенхауэр внимательно следил за внутренней и международной жизнью. Он высказывал обеспокоенность планами Джона Кеннеди расширить военную промышленность, вести гонку в космосе, в частности осуществить высадку человека на Луне. Дуайт считал «легкомысленными» излишние государственные расходы, отсутствие интереса к стабильности доллара, то есть отход от основ внутренней политики, неуклонно проводившейся им на протяжении восьми лет{867}.
Кеннеди, несмотря на это, относился к предшественнику с глубоким уважением и несколько раз приглашал его для консультаций. Так было после неудачи высадки на Кубе вооруженных эмигрантов в апреле 1961 года, при обсуждении вопроса о расширении участия США в разгоравшейся войне в Южном Вьетнаме. Консультировался с Эйзенхауэром и Линдон Джонсон, занявший президентский пост 22 ноября 1963 года после трагической гибели Кеннеди. Сущность рекомендаций, даваемых Эйзенхауэром, неизменно сводилась к тому, что, начав какое-то дело, его надо доводить до конца, до полного успеха, а не ограничиваться полумерами, что было свойственно обеим администрациям Демократической партии.
Но особое внимание бывший президент уделял работе над воспоминаниями о годах, проведенных в Белом доме (именно так – «Годы в Белом доме» – был назван двухтомник, первая часть которого именовалась «Мандат на перемены», а вторая «Борясь за мир»){868}. Если первую свою мемуарную книгу «Крестовый поход в Европу» Дуайт написал (точнее продиктовал) всего за два месяца, то над новым трудом работал не торопясь, пытался взвесить каждую оценку, проверить все факты (поразительно, но в двухтомнике почти не было фактических неточностей). Постоянную помощь в подборе материала, проверке данных, совершенствовании стиля оказывал сын. Одновременно Джон попробовал свои силы в качестве военного историка. Как раз в это время он работал над книгой о сражении в Арденнах в конце 1944-го – начале 1945 года, которая вышла в 1969 году под названием «Горький лес»{869}.[23]23
В следующие годы Джон Эйзенхауэр, ставший популярным военным писателем и исследователем, опубликовал рад ценных трудов, в том числе «Allies, Pearl Harbor to D-Day» (1982), «So Far from God: The U. S. War with Mexico. 1846–1848» (1989), «Intervention! The United States Involvement in the Mexican Revolution. 1913–1917» (1993), «Yanks: The Epic Story of the American Army in World War I» (2001); «Soldiers and Statesmen: Reflection on Leadership» (2012).
[Закрыть]
Первые месяцы частной жизни помощницей являлась также Энн Уитмен, которая жила в доме Эйзенхауэров в качестве личного секретаря и машинистки. Вскоре, однако, она перебралась в Нью-Йорк, став помощницей губернатора штата Нельсона Рокфеллера.
В воспоминаниях детально описывались основные проблемы президентства, взаимоотношения с Конгрессом и лидерами его фракций, бои за сбалансированный бюджет, контакты с иностранными лидерами Макмилланом, де Голлем, Хрущевым и др. Как и иные высокопоставленные мемуаристы, Эйзенхауэр воспроизводил не столько историю своего президентства, сколько свое видение ее, стремясь объяснить собственные намерения и действия, в подавляющем большинстве случаев полностью их оправдывая и сожалея, что то или иное его предложение наталкивалось на стену непонимания. В этом смысле особенно драматичным был рассказ о контактах с Хрущевым, приблизивших США и СССР к мирному сотрудничеству, но затем в силу стечения чуть ли не случайных факторов приведших к новому витку холодной войны.
Читающая публика не восприняла «Годы в Белом доме» с таким же интересом, как первую книгу мемуаров Эйзенхауэра. Двухтомник сенсацией не стал, разошелся главным образом по библиотекам. В связи с этим друзья уговорили Дуайта написать еще одну книгу воспоминаний – на сей раз не «отчет» о президентских или военных годах, а свободное повествование об интересных событиях и встречах, которыми изобиловала его жизнь. Работая над новой книгой, Дуайт возобновил практику диктовки – оказалось, что ему значительно легче рассказывать, чем писать текст. Книга была названа «На досуге: Истории, которые я рассказываю своим друзьям»{870}. Написанная легко и занимательно, эта книга понравилась читателям больше, чем фундаментальные мемуары. Она переиздавалась, переводилась на другие языки, способствовала тому, что имя Эйзенхауэра еще прочнее закрепилось в памяти потомков.
Дуайт Эйзенхауэр оставался фигурой мирового значения. Почти все зарубежные государственные деятели, прибывавшие в США с визитами, стремились его посетить. Каждый год на его имя поступало в среднем свыше шестидесяти тысяч писем, в том числе всевозможные приглашения выступить на торжественных мероприятиях, просьбы дать автограф, интервью, рекомендации по самым разнообразным вопросам. Эйзенхауэр оставлял автографы только на своих книгах и решительно отказывался от предложений писать предисловия к чужим сочинениям, заполнять различные анкеты, высказывать мнение об изданиях.
Он продолжал писать картины, но по-прежнему рассматривал занятие живописью только как хобби, решительно отклоняя самые выгодные предложения о продаже картин. Свои произведения дарил близким друзьям и родственникам. В отставке Дуайт создал по фотографиям ряд портретов бывших сотрудников своего аппарата и министров и разослал им. Написаны были также портреты Джорджа Вашингтона, Авраама Линкольна, особенно удавшийся портрет Уинстона Черчилля и несколько пейзажей.
Безусловно, его живопись была любительской, что особенно ощущается в пейзажах и первых портретах. Но настойчивость давала свои плоды, и со временем появлялись интересные произведения.
Эйзенхауэр всегда был убежден в отсутствии у себя художественного дарования. Он не пристрастился к живописи и мог предпочесть ей гольф. Но к пятидесяти восьми годам слабое сердце не позволяло часто играть в гольф, и живопись стала частью его жизни. Ему было интересно, он любил экспериментировать.
Он очень любил цвет, и это проявилось в его лучших картинах. Глядя на пейзаж с его родным домом, стилизованный под живописную манеру художницы Маргарет Гринофф, ощущаешь легкость и мягкость, которая вроде бы должна противоречить жесткому характеру военного деятеля и президента. «Горный водопад» построен на контрасте цветов заднего плана и яркого, несущегося сверху объемного, выпирающего из холста потока воды.
Сам он называл свою живопись грубой и безвкусной, о чем упоминала видный искусствовед Венди Бекетт, опровергая эти утверждения{871}. Передать портретное сходство ему в большей или меньшей степени удавалось. При этом портреты исторических персонажей, написанные Эйзенхауэром с других изображений, оказываются более слабыми, не прочувствованными, недостаточно прописанными. От них весьма отличается портрет Черчилля. Эйзенхауэр хорошо знал его, видел в официальной и в домашней обстановке, а потому при работе над портретом чувствовал себя значительно более уверенно, хотя и говорил, что «руки больше приспособлены держать топорище, чем тоненькую кисточку».
Эйзенхауэр сжег большую часть написанных им портретов, так как считал их «ужасными». Часто живопись была ему нужна, чтобы выплеснуть эмоциональное состояние, чего он не мог позволить себе сделать в словесной форме. Он находил в творчестве успокоение. И если в прежние годы он уединялся для занятий живописью всего на 20–30 минут поздним вечером, то в конце жизни мог потратить два часа в поисках нужного цвета.
Среди пейзажей Эйзенхауэра можно увидеть и деревушки – символ «неиспорченной» Америки, в которой он вырос, и французский сад, и альпийскую сцену. Ему нравилась «ненарушенная» природа. Он был ярым сторонником реализма в искусстве, ценил вещи такими, какими их создала природа, считал, что только реальность в искусстве правильна, и отрицал модернизм, считая его противоречащим моральным принципам. В мае 1962 года в речи на открытии своей библиотеки-архива Дуайт высказал удивительную мысль, озвучить которую мог позволить себе только человек, не боящийся произносить даже крамолу; но высказал ее не самоуверенно-агрессивно, как это делал, например, Н.С. Хрущев, а в духе рассуждения о близком и понятном ему самому: «Что стало с нашей концепцией красоты, порядочности и морали?.. Возьмите в руки любой журнал современного искусства или пролистайте каталоги “Кристис” или “Сотбис”, и вы увидите, что у самых продаваемых современных художников, похоже, только одна цель – создать что-либо, что выглядит просто безобразно»{872}.
Сорок пять ящиков документации – яркое свидетельство полноценности и разносторонности жизни Эйзенхауэра в последние годы.
Несмотря на то что Эйзенхауэр стремился вести как можно более активный образ жизни – и в интеллектуальном, и в физическом отношениях, – годы и перенесенные болезни давали себя знать. Проявлялось это не только в том, что Дуайт физически слабел, что его движения стали замедленными. Он становился всё более консервативным, часто ворчал, особенно по поводу современной молодежи. Его приводили в чуть ли не неистовое раздражение длинноволосые хиппи, распространение наркотиков, которое он считал катастрофой Америки, отсутствие должного патриотизма, свобода нравов, получившая название сексуальной революции. Дуайт писал своему британскому знакомому, экономисту П. Ормероду: «Неуважение к закону, распущенность в одежде, внешнем виде, мышлении, в действиях и манерах, точно так же как студенческие и иные волнения и гражданское неповиновение – у всего этого один источник, состоящий в забвении старых добродетелей»{873}.
Причину всех этих пороков, которые на самом деле просто означали наступление новых времен в развитии Америки и всего мира, престарелый военный и политик видел в неумелом руководстве страной.
Эйзенхауэр поддержал выдвижение кандидатуры Ричарда Никсона на президентский пост в 1968 году – вначале сдержанно (как мы помним, он считал Никсона аккуратным исполнителем, но не творцом), а потом более активно.
В ноябре 1965 года Эйзенхауэр перенес второй инфаркт. Он провел в госпитале более месяца, но заключение врачей было вполне оптимистичным: восстановление прошло благополучно. Ему даже разрешили возобновить игру в гольф, правда, передвигаясь по полю только на специальной тележке с электродвигателем.
Но общая слабость и особенно проблемы с сердцем продолжали нарастать. В апреле 1968 года произошел третий инфаркт. К лету Дуайт настолько восстановился, что смог не только следить за очередными президентскими выборами, но и высказать одобрение кандидатуры Ричарда Никсона. Во-первых, по его мнению, Никсон воплощал собой консерватизм и верность традиционным ценностям, что Дуайт в старости стал особенно ценить. В заявлении для прессы он сказал, что восхищается личными качествами Никсона – «интеллектом, проницательностью, решительностью и особенно честностью», и послал своему бывшему подчиненному экземпляр с автографом: «Дорогой Дик, я делаю это с подлинным удовольствием»{874}.
Вторая причина состояла в том, что между Эйзенхауэрами и Никсонами вскоре должны были возникнуть родственные связи. Двадцатилетний Дэвид, учившийся в Амхерстском колледже (частном университете) и собиравшийся стать историком, ухаживал за своей ровесницей, дочерью Никсона Джули, и считался ее женихом. Любопытный штрих: ни дед, ни отец не оказывали ему финансовой помощи. Однажды, когда Дэвид с приятелем пригласили Джули и ее подругу «на мороженое», оказалось, что у юношей не хватило денег, и расплачиваться пришлось девушкам{875}.
На выборах в ноябре победу одержал Никсон. Душевное удовлетворение еще возросло, когда сразу после выборов, в декабре, состоялась свадьба Дэвида-младшего и Джули. Не имея возможности по состоянию здоровья посетить торжество, дед по телевизору смотрел свадьбу, ставшую чуть ли не общенациональным событием. Впрочем, перед этим Дуайт посулил внуку 100 долларов, если тот укоротит свои волосы. Дэвид вроде бы подчинился, но новая прическа не удовлетворила ворчливого деда, и обещанную награду внук так и не получил{876}.
Молодожены посетили Эйзенхауэра на Рождество. Вид его произвел на Джули гнетущее впечатление: «Он выглядел ужасно худым и изможденным под армейской простыней. На его бледном потухшем лице ярко выделялись голубые глаза»{877}.
Состояние Дуайта резко ухудшилось 24 марта 1969 года. Его срочно доставили в военный госпиталь. Дышать он мог только при помощи кислородной трубки. Чувствуя, что умирает, он хотел оставить память о себе у людей, ревностно ухаживавших за ним в последние месяцы: врачей, медсестер, санитарок. Не имея ничего другого, он попросил Джона подписать и раздать медицинским работникам экземпляры его только что вышедшей книги «Горький лес».
В таком состоянии прошли еще три дня. Несколько раз начиналась фибрилляция – нарушение ритмов сердца. При помощи медикаментов удавалось возвратить сердцебиение в более или менее нормальное состояние. Но и врачи, и близкие понимали, что конец может наступить в любой момент.
Утром 28 марта Дуайт с трудом произнес: «Опустите занавеси», – а затем обратился к сыну и стоявшему рядом врачу: «Поднимите меня». Его слегка приподняли, но он остался недоволен: «Выше! Двое сильных мужчин – выше!» Это были его последние слова. Через несколько минут сердце перестало биться{878}.
Прощание с генералом и президентом Дуайтом Эйзенхауэром продолжалось с 29 марта по 2 апреля. Вначале скорбная церемония состоялась в Вашингтонском кафедральном соборе, затем процессия с гробом, сопровождаемым почетным караулом из представителей всех родов войск во главе с высшими чинами, проследовала по центральным улицам столицы в Капитолий, где траурную речь произнес президент Никсон. 31 марта специальным поездом тело покойного было отправлено в Абилин. Поезд останавливался на всех крупных станциях, где местные жители собирались, чтобы почтить память Эйзенхауэра. 2 апреля в Абилине на территории Библиотеки Эйзенхауэра состоялись похороны в небольшой часовне. Над гробом была установлена небольшая конструкция с цитатами из документов Эйзенхауэра, знаменами США и американских вооруженных сил и площадкой для посетителей, впоследствии названная «местом для размышлений». Почти каждый человек, посещающий небольшой город в штате Канзас, проводит здесь несколько минут, думая о вечном.