![](/files/books/160/oblozhka-knigi-eyzenhauer-245914.jpg)
Текст книги "Эйзенхауэр"
Автор книги: Георгий Чернявский
Соавторы: Лариса Дубова
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 37 страниц)
Ответственность за судьбы мира, как ее понимал президент США, была связана прежде всего с советско-американскими отношениями Авансы советских руководителей по поводу возможности их улучшения и прежде всего возобновления контактов на высоком уровне начались буквально на следующий день после смерти Сталина Эйзенхауэр, однако, не торопился реагировать – прежде всего потому, что ситуация на вершине политической власти СССР была явно нестабильной, о чем свидетельствовали арест Л.П. Берии и объявление его вполне в духе сталинских традиций «врагом народа» и «шпионом» Понимая, что «коллективное руководство» является прикрытием власти одного лица, Эйзенхауэр выжидал, кто именно окажется в роли реального всемогущего руководителя
Вначале казалось, что им станет Г.М. Маленков. В этом убеждала опубликованная во всех советских газетах фотография Маленкова вместе со Сталиным и Мао Цзэдуном, под которой стоял текст «Мы глубоко верим, что Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Советское правительство во главе с товарищем Маленковым безусловно смогут продолжить дело товарища Сталина».{647} Факт лидерства Маленкова вроде бы подтвердился летом 1953 года, когда он выступил с широковещательной программой повышения жизненного уровня населения и смягчения международной напряженности
Но сохранялись серьезные сомнения в прочности позиций Маленкова, так, первым секретарем ЦК Коммунистической партии Советского Союза в сентябре 1953 года был избран Н.С. Хрущев. Политический расклад стал еще менее ясным в начале 1955 года, когда Маленков был подвергнут критике и, оставшись членом Президиума ЦК КПСС, смещен с должности председателя Совета министров{648}, на которую назначен Н.А. Булганин, являвшийся ранее первым заместителем председателя Совмина. Эйзенхауэр не исключал, что реальной властью в СССР может овладеть его старый знакомый маршал Г.К. Жуков, ранее возвращенный из фактической ссылки на Урал, а в феврале 1955 года ставший министром обороны.
Пятнадцатого мая 1955 года министры иностранных дел Великобритании, СССР, США и Франции подписали государственный договор с Австрией, территория которой была оккупирована четырьмя союзными государствами. Договор предусматривал восстановление демократической, суверенной и независимой Австрии. Эйзенхауэр несколько раз повторил, что речь идет не о мирном договоре: хотя Австрия и входила в состав Третьего рейха с 1938 года, но была захваченной страной, получившей после войны свободу. В текст договора не было включено положение о постоянном нейтралитете страны, но об этом была достигнута договоренность, и 26 октября, на следующий день после выхода войск бывших союзников с территории Австрии, ее парламент утвердил Декларацию о нейтралитете.
Подписание Советским Союзом государственного договора рассматривалось западными державами как жест доброй воли. Эйзенхауэр счел его достаточным для проведения совещания на высшем уровне. Было объявлено, что 18 июля в Женеве откроется встреча глав четырех держав.
Готовясь к встрече, которая рассматривалась прежде всего как переговоры американского президента с советскими лидерами, Эйзенхауэр тщательно обдумывал предложения, с которыми выступит. ЦРУ и советники, политические эксперты пытались определить, кто именно из советского «коллективного руководства» является боссом. Преобладало мнение, что вес набирает Хрущев, но Эйзенхауэр относился к нему с недоверием, всё еще считая, что за спиной политиков в качестве реально властного лица стоит прославленный военный, его старый знакомый Жуков.
Основное внимание на встрече Эйзенхауэр решил сосредоточить на ограничении вооружений под открытым контролем, который осуществлялся бы путем свободного полета над территорией обеих стран самолетов, оборудованных новейшими средствами обнаружения военных объектов. Этот план «открытого неба» Эйзенхауэр огласил еще до встречи в верхах, на пресс-конференции 6 июля. Посыпались вопросы о степени надежности такого контроля: русские, мол, согласятся на сокращение вооружений, а затем станут производить новые средства ведения войны на тайных предприятиях. Эйзенхауэр заверил журналистов, что существует масса путей обнаружения подобных предприятий, коммуникаций к ним, аэродромов, пусковых ракетных установок и т. д.{649}
Госдепартаментом был подготовлен текст приветственной речи президента на открытии конференции. В основном согласившись с ним, Дуайт устранил наиболее острые выражения, употребление терминов «коммунизм» и «Советы» в негативном смысле, придал всей речи конструктивный дух. Несмотря на возражения Д.Ф. Даллеса, президент включил в речь слова о том, что он призвал всех американцев в день открытия конференции отправиться в церкви и молиться за мир{650}. Непосредственно перед отлетом в Женеву Эйзенхауэр выступил по радио и телевидению с обращением к американцам, в котором в самой общей форме выразил надежду на изменение духа американо-советских отношений, которое должно привести к миру, процветанию и спокойствию, ранее невиданным в истории человечества, завершив выступление теми самыми словами, которые включил в предстоявшую приветственную речь, – призывом молиться за мир{651}.
Эйзенхауэр отправился в Женеву в сопровождении не только жены, но и сына, который как раз в это время окончил Командно-штабное училище и, получив положенный месяц отпуска, присоединился к родителям.
Дуайт поручил Джону в течение всей конференции (18–23 июля) находиться как можно ближе к Жукову и внимательно слушать, что он будет говорить, иногда провоцируя его вопросами. Но в этом не возникло необходимости. Во время первого же приема отец и сын Эйзенхауэры оказались рядом с Жуковым, который сообщил, что как раз в это время его дочь выходит замуж, но он отказался участвовать в празднестве, чтобы «увидеть старого друга».
Понимая, что это всего лишь дань вежливости, Дуайт тут же повернулся к помощнику и распорядился подготовить для молодоженов и отца невесты сувениры, в том числе портативный радиоприемник – их только начали производить в США.
Эйзенхауэр был удивлен растерянности Жукова. Маршал произнес нечто вроде того, что в СССР «некоторые факты не соответствуют своему внешнему виду». Жуков говорил тихим голосом. «У него не было прежней живости и, в отличие от прошлого, он не улыбался и не шутил». (На самом деле Жуков и раньше, во всяком случае при посторонних, не улыбался и не шутил.)
Эйзенхауэр пришел к выводу, что его предположения о «закулисном диктаторе» не соответствуют действительности{652}. Это впечатление подтвердилось во время ужина, на который президент пригласил бывшего товарища по оружию. В беседе, проходившей лишь с участием переводчиков, советский маршал всячески уклонялся от политических тем{653}.
Теперь оставалось выяснить, в чьих руках – Булганина или Хрущева – находится власть. Произошло это уже в ходе заседаний. Пока же на открытии конференции Эйзенхауэр отказался от миротворческих интонаций, содержавшихся в проекте его вступительной речи, и выдвинул на первый план вопрос об объединении Германии на основе свободных выборов, причем подчеркнул, что единое германское государство должно иметь право на самооборону, что означало наибольшую вероятность присоединения Германии к НАТО. Говорил он и об угрозе мирового коммунизма, то есть использовал те пассажи, которые отверг в проекте речи. Причины такого крутого изменения позиции заключались, видимо, в том, что в последний момент, увидев (или предположив) нестабильность советского руководства, Дуайт решил поднять планку дискуссии, выступив с большими запросами, чтобы потом сделать вид, что идет на уступки.
Однако сближения точек зрения не произошло. Советская делегация предложила сократить вооружения, но предложения носили общий характер и не предусматривали мер проверки.
Эйзенхауэр был потрясен, когда на его вопрос, почему русские опасаются свободных германских выборов, Хрущев ответил: «У немецкого народа не было достаточно времени, чтобы узнать о великих преимуществах коммунизма». Советская сторона настаивала на создании единой Германии только при условии ее разоружения и нейтрального статуса. Американский президент с ходу отверг это предложение. В свою очередь его старания поставить на рассмотрение ситуацию в государствах Восточной Европы не дали результата – на этот раз Булганин представил их как попытку вторжения во внутренние дела других стран{654}. Эйзенхауэру всё еще не было ясно, кто играет первую скрипку в советской делегации.
Двадцать первого июля Эйзенхауэр внес на рассмотрение участников конференции свой план «открытого неба», заявив, что ограничительные меры в области стратегических вооружений имеют смысл лишь в том случае, если поддаются контролю. Он говорил: «Я всячески продолжаю искать в собственном сердце и в голове что-то такое, что могло бы всех убедить в искренности стремления Соединенных Штатов найти подход к проблеме разоружения». Президент предложил, чтобы каждая сторона предоставила партнерам схему своих военных объектов, после чего были бы созданы условия для аэрофотосъемок этих и других сооружений по выбору другой стороны. Согласно плану Эйзенхауэра, каждая сторона должна была предоставить аэродромы для размещения самолетов, оборудованных новейшими фотокамерами, которые могли бы совершать неограниченное число инспекционных полетов, контролируя соответствие действительного положения предоставленным данным{655}.
Завершив выступление, Эйзенхауэр тяжело вздохнул и произнес: «Я желаю только одного – чтобы Бог дал мне возможность убедить вас в искренности и последовательности нашего предложения». Когда он произнес эти слова, раздался сильный удар грома, и в зале потух свет. Едва присутствовавшие оправились от неожиданности и рассмеялись, Дуайт добавил: «Конечно, я надеялся произвести сенсацию, но не столь громкую!» Рассказавший об этом эпизоде переводчик Верной Уолтере иронизировал: «До нынешнего дня русские пытаются угадать, как у нас это получилось»{656}.
«Открытое небо» так или иначе было не за горами. И в США, и в СССР шли работы по созданию искусственных спутников Земли. Американцы не делали секрета из своих планов создания «маленькой рукотворной луны» величиной с футбольный мяч, разумеется, держа в глубокой тайне технические подробности. Советская сторона своих планов не разглашала.
Эйзенхауэр, видимо, всерьез надеялся, что советская сторона примет план «открытого неба». Об этом, казалось, свидетельствовало ответное заявление Булганина, что руководство СССР немедленно займется тщательным изучением американского предложения. Однако американского президента ожидало разочарование. После окончания заседания к нему подошел Хрущев с переводчиком и жестко предупредил, что не согласен с председателем Совета министров. Такая реакция сразу поставила все точки над «i» – Эйзенхауэр понял, что Булганин становится декоративной фигурой, а реальная власть сосредоточивается в руках партийного первого секретаря. «С этого времени я не тратил больше времени на Булганина», – вспоминал Эйзенхауэр{657}.
Хрущев категорически отказался от плана «открытого неба», назвав его шпионским, что на много лет похоронило проект. Можно полагать, что реакция Никиты Сергеевича была спонтанной и он просто не разобрался во всех аспектах этого плана, а природное упрямство усилило эту реакцию. Возможно также, что новый советский лидер в какой-то мере сожалел о ней. На одном из дипломатических приемов на вопрос, готов ли СССР сотрудничать с США в этой области, он ответил: «Да, если это в интересах человечества», – добавив: «Я что-то слышал об этом, но внимательно не изучал, а поэтому не могу сказать ничего определенного»{658}.
Несмотря на то что договоренность не была достигнута, Эйзенхауэр понимал, что проект «открытого неба» в ближайшее время будет реализован и произойдет это вопреки чьим бы то ни было пожеланиям, благодаря освоению космоса.
Никаких конкретных решений в Женеве принято не было, но Эйзенхауэр, как и его партнеры, положительно оценил результаты встречи. На заключительном заседании 23 июля он заявил: «Я убедился, что перспективы длительного мира, основанного на идеях справедливости, благосостояния и свободы, стали лучше, а угроза общей трагедии современной войны уменьшилась»{659}.
Наблюдатели и исследователи согласны в том, что летом 1955 года возник «дух Женевы», появилось «ощущение, легшее в основу всей последовавшей за встречей на высшем уровне дипломатии: нации, лидеры которых могут общаться друг с другом лицом к лицу, вряд ли смогут стать врагами»{660}. Главным результатом Женевской конференции было возобновление практики встреч глав государств. Такие встречи будут проходить не раз, в одних случаях завершаясь без результатов, в других давая существенные плоды, в третьих терпя провал, даже не успев открыться. Но так или иначе сам факт их проведения означал, что мир вступил в эпоху мирного сосуществования стран с разными социальными системами.
При определенных неудачах внешнеполитическая деятельность Эйзенхауэра в течение первого президентского срока завершалась на позитивной ноте. Главное, к чему он стремился, – сохранение мира, преодоление кризисных ситуаций при одновременном укреплении позиций США, ослабление холодной войны, которая весьма дорого обходилась американским налогоплательщикам, но не давала видимых результатов в геополитическом и военном соперничестве с СССР.
Явно преувеличивая заслуги Эйзенхауэра в предотвращении войны, некоторые его биографы пишут, что только он был на это способен. Может быть, какой-то части населения действительно так казалось, но ни один вдумчивый политик или политолог ни в США, ни за рубежом не осмелился бы столь высоко оценивать личную роль президента-генерала.
Было множество факторов, способствовавших тому, что крайне напряженные ситуации первой половины 1950-х годов не привели, к счастью, к ядерной войне. Позиция Эйзенхауэра была одним из таких факторов. С. Амброз констатировал: «В середине 1953 года большинство советников по военным, внешнеполитическим и внутриполитическим вопросам были против перемирия в Корее. Но Эйзенхауэр настоял на мире. Пять раз в 1954 году, по сути дела, все члены Национального совета безопасности, Объединенного комитета начальников штабов и Государственный департамент рекомендовали, чтобы он вмешался в азиатские дела, даже применяя атомные бомбы против Китая. Первый раз это было в апреле, когда ситуация в Дьенбьенфу стала критической, второй – в мае, накануне падения Дьенбьенфу, третий – в июне, когда французы сочли, что китайская авиация вот-вот вмешается в индокитайский конфликт, четвертый – в сентябре, когда китайцы начали обстрел островов Квемой и Мацзу, пятый – в ноябре, когда китайцы объявили тюремные приговоры американским летчикам. Пять раз эксперты советовали президенту нанести ядерный удар по Китаю. Пять раз он отвечал отрицательно»{661}.
Действительно, роль американского президента в сохранении зыбкого мира в эти годы нельзя недооценивать, как не следует считать его чуть ли не единственным миротворцем. Используя как открытую, так и тайную дипломатию, разведывательные и подрывные действия, подчас не гнушаясь фактическим санкционированием актов террора, Эйзенхауэр в целом оказался на высоте задач высшего руководителя внешней политики одной из двух тогдашних сверхдержав.
Глава пятая.
ЭЙЗЕНХАУЭР И МАККАРТИ: ПЕРЕТЯГИВАНИЕ КАНАТА
Дело РозенберговВо внутренней политике Эйзенхауэр демонстрировал явный центризм. Не связанный партийными пристрастиями (хотя и был избран от Республиканской партии), президент проявлял себя прагматиком, поддерживая в одних случаях предложения, выдвигаемые представителями крупного капитала, в других – левыми силами, настаивавшими на усилении государственного вмешательства в экономику и социальную сферу. В результате нападки на его администрацию сыпались с обеих сторон. Если добавить, что Дуайт оставался человеком эмоциональным и подчас принимал решения, основанные скорее на чувствах, нежели на трезвом расчете, то картина его внутриполитической деятельности становится еще более мозаичной. И всё же подавляющее большинство его законодательных инициатив получало поддержку и в Конгрессе, и в широком общественном мнении.
Уже вскоре после прихода в Белый дом Эйзенхауэр должен был принять решение, касающееся жизни или смерти двоих людей, обвиненных в национальной измене. Речь шла о супругах Этель и Джулиусе Розенберг, еще с начала 1940-х годов работавших на советскую разведку{662}. Джулиус в тридцатые годы был членом Коммунистической партии США, но в соответствии с инструкциями из Москвы вышел из нее, чтобы в меньшей степени привлекать внимание полиции и других силовых ведомств. К шпионской деятельности Джулиус привлек не только жену, но и ее родственников – брата Дэвида Грингласса и его супругу Рут. В шпионской сети важную роль играли физик-теоретик Клаус Фукс и химик Гарри Голд. Но особо важная роль принадлежала Гринглассу, который работал в Лос-Аламосе – центре американского ядерного проекта. Вначале информация передавалась безвозмездно, по «идейным соображениям», но со временем Гринглассы и Розенберги стали получать сравнительно небольшие вспомоществования (обычно по 500 долларов).
С учетом того, что участники разведывательной сети (за исключением Фукса, рано попавшего под подозрение британской контрразведки, а затем арестованного) никакого отношения ни к физике, ни к атомной энергетике не имели, существенной информации они передать не могли, не будучи в состоянии отличить важное от второстепенного. Тем не менее рисунки и схемы ряда деталей, связанных с атомной бомбой, а затем рабочие чертежи бомбы, сброшенной на Нагасаки, переданные советскому резиденту Анатолию Яковлеву (Яцкову), были им сочтены (скорее всего, для повышения собственной репутации) «превосходной и чрезвычайно ценной» информацией.
Сеть была разрушена в 1950 году. Арестованный первым Фукс сознался и был приговорен к четырнадцати годам заключения, затем по его описанию задержали Голда, который также пошел на сотрудничество со следствием. В июле 1950 года были арестованы Джулиус и Этель Розенберг. На первых же допросах им было заявлено, что если они не дадут признательных показаний, их ожидает смертная казнь. В отличие от подельников Розенберги упорно отрицали связь с советской разведкой, даже в тех случаях, когда она подтверждалась не только показаниями, но и документами.
Процесс по делу Розенбергов начался 6 марта 1951 года. Их обвиняли в «заранее спланированном с сообщниками заговоре для выдачи Советскому Союзу информации и оружия, которое тот мог использовать, чтобы уничтожить нас». Против Розенбергов свидетельствовали Голд и супруги Грингласс, уже приговоренные к длительным тюремным срокам и поэтому, по мнению судей и присяжных, являвшиеся беспристрастными свидетелями. Джулиус же решил использовать суд для разоблачения «империалистической политики правящих кругов США», утверждая, что их дело – проявление «охоты на ведьм». Еще один аргумент, подкинутый советской пропагандой и американской коммунистической прессой, – что процесс якобы является антисемитским, – Розенберги использовать не решились, поскольку судья Кауфман тоже был еврей, а еврейские организации Нью-Йорка резко выступили против советских шпионов.
Пятого апреля 1951 года обоим подсудимым был вынесен смертный приговор, в котором, в частности, говорилось: «Шпионаж, о котором мы слышали в этом зале, – гнусная и грязная работа, какими бы идеалистами она ни делалась… Ваше преступление – деяние худшее, чем убийство. Вы передали русским атомную бомбу, и уже это предопределило коммунистическую агрессию в Корее». Как видим, судебный процесс и приговор были густо окрашены политикой, юридическая сторона присутствовала в малой степени.
Как утверждает один из руководителей советской разведки, П.А. Судоплатов, «Розенберги были наивной, но вместе с тем преданной нам в силу своих коммунистических убеждений супружеской парой, готовой во всём сотрудничать с нами, но их деятельность не имела принципиального значения в получении американских атомных секретов»{663}. По его мнению, дело было раздуто из-за коммунистических убеждений Этель и Джулиуса, а ФБР допустило непростительную ошибку, поторопившись с их арестом: если бы супругов взяли в долгосрочную разработку, вышли бы на более крупных разведчиков, в частности на руководившего советской агентурной сетью в США Р.И. Абеля (он был арестован только в 1957 году){664}.
Международная кампания в защиту Розенбергов была начата только через полгода по команде из Москвы. При этом упор делался на антикоммунистические и антисемитские мотивы судебного решения. В кампанию удалось вовлечь не только коммунистов, но и других лиц и организации, осуждавших приговор по моральным соображениям. С призывами о помиловании выступили Томас Манн, Альберт Эйнштейн, римский папа Пий XII.
Как только Эйзенхауэр стал президентом, ему поступило очередное прошение осужденных. Окружение президента склонялось к мнению, что решение о помиловании было бы целесообразным и из политических, и из моральных соображений, в частности принимая во внимание тот факт, что двое малолетних детей останутся сиротами. Помимо этого, помилование, полагали советники, будет воспринято как осуждение «охоты за ведьмами», которую начал в Конгрессе сенатор Джозеф Маккарти.
Эйзенхауэр, однако, принял решение отказать в помиловании, считая преждевременным вступать в открытую схватку с Маккарти и той разнузданной толпой, которая следовала за ним, увеличиваясь изо дня в день. Жесткость в деле Розенбергов ставила цель перехватить инициативу, показать неумолимость президента США к государственным преступникам. В опубликованном 11 февраля 1953 года заявлении Эйзенхауэра говорилось: «Казнь двух человеческих существ – печальное и тяжелое дело, но еще более ужасна и печальна мысль о миллионах погибших, чья смерть может быть прямо отнесена к тому, что эти шпионы сделали. Я не стану вмешиваться в это дело. Природа преступления, за которое они были признаны виновными и осуждены, далеко превосходит лишение жизни отдельного гражданина; оно представляет собой сознательное предательство целой нации и вполне могло привести к смерти многих тысяч невинных граждан». Эйзенхауэр счел, что Розенберги получили «полную меру правосудия»{665}.
Решение, таким образом, было вынесено. Розенбергов ожидал электрический стул. Однако по мере приближения казни (назначенной на 19 июня) на Эйзенхауэра стало оказываться всё более мощное давление в пользу помилования, с возможностью использования гуманного акта в международно-политических целях. Ален Даллес предложил, например, предоставить Розенбергам материалы о государственном антисемитизме в СССР в последние годы власти Сталина и обещать помилование в случае, если они обратятся к евреям всего мира «с призывом порвать с коммунистическим движением и с требованием разрушить его»{666}. Посол США во Франции Диллон высказывал госсекретарю мнение, что все европейцы воспринимают казнь Розенбергов как санкционированное судом убийство по политическим соображениям, проявление «ползучего умиротворения маккартизма»{667}.
К середине июня почту Белого дома запрудили тысячи писем с требованием помилования Розенбергов. Вокруг президентской резиденции денно и нощно маршировали демонстранты. Какое-то время Эйзенхауэр колебался. 16-го числа он написал сыну, находившемуся на фронте в Корее: «Это противоречит всему моему существу – не вмешаться, когда речь идет о смертной казни, которая предстоит женщине». Но он решил, что всё же воздержится от вмешательства по двум причинам: во-первых, «речь идет о женщине с сильным и непримиримым характером; мужчина в данном случае оказался слабым. Она, это очевидно, являлась руководителем во всём, что они делали в своем шпионском кругу»; во-вторых, если он помилует Этель, тогда как Джулиуса казнят, «Советы просто будут рекрутировать своих шпионов из числа женщин»{668}.
В день казни Эйзенхауэр опубликовал еще одно заявление об отказе в помиловании, на этот раз очень краткое – о том, что Розенберги «получили все блага защиты, которые может предоставить американская юстиция»{669}.
Действительно, суд над Розенбергами проводился на базе весьма скрупулезной процедуры, с участием присяжных и избранных подсудимыми независимых адвокатов. Так что отнести приговор к «охоте за ведьмами» невозможно, хотя политические моменты в нем, несомненно, присутствовали – в деле об атомном шпионаже их не могло не быть.
В тот же день Розенберги были казнены на электрическом стуле. Это был единственный в США случай казни женщины в XX веке.
Нельзя сказать, что дело Розенбергов было сильным испытанием для президента. Он считал их не просто врагами, а предателями, и исполнение судебного приговора, многократно обоснованного свидетельскими показаниями и документами, представлялось ему вполне справедливым, хотя какое-то неудобство он всё же испытывал. Но несравненно важнее ему представлялось, что, проявив твердость в этом деле, он отводил от себя обвинения маккартистов в потворстве коммунизму, а это давало президенту возможность более или менее успешно проводить центристский курс.
Второго ноября 1954 года переизбирались палата представителей и треть сената. Республиканская партия потеряла в сенате два места, получив 47 мандатов, тогда как демократы – 48 (одно место досталось независимому кандидату). Хуже было дело в палате представителей: Демократическая партия имела теперь 232 места, а Республиканская – 203.{670}
Результаты выборов несколько затруднили президенту проведение намеченных им мероприятий, но отнюдь не были катастрофическими. Во внешней политике, как правило, обе партии занимали схожие позиции, а внутри страны Эйзенхауэр проводил умеренную политику, подчас получая даже большую поддержку от демократов, нежели от депутатов своей партии, поскольку среди последних резко усилилось влияние правого крыла. Президент подчас находил больше точек соприкосновения с сенатским лидером демократов Линдоном Джонсоном, нежели с республиканцем Уильямом Ноулендом.
Ноуленд был известен острой критикой внешней политики Трумэна, особенно на Дальнем Востоке. Его прозвали даже «сенатором с Формозы» (Тайваня), так как он горячо поддерживал гоминьдановскую власть Чан Кайши на этом острове и выходил из себя, когда слышал, что «красный Китай» следует принять в ООН. Если исключить словесные эскапады, то позиция Ноуленда во внешней политике в основном совпадала с эйзенхауэровской. Значительно хуже было то, что лидер фракции и значительная часть республиканских сенаторов, по сути, оказались в фарватере Джозефа Маккарти, который именно после выборов 1954 года полным ходом развернул начатую ранее «охоту на ведьм». Именно поэтому Эйзенхауэр явно несправедливо отзывался о лидере республиканцев в сенате: «Очень жаль, что его ум, рассудительность и такт, а также чувство юмора явно отстают от его честолюбия»{671}.